XIII. Адуляр.

      Снег укутывал землю внизу неровным покрывалом, скрывая поля и редкие дома. Из труб поднимались тонкие струйки дыма. Пелена тумана стелилась по низинам, размывая пейзаж под ногами. Пять фигур на мётлах скользили над выцветшей землей.       Холод был не просто пронизывающим — он был коварным, словно невидимый зверь, впивающийся клыками в мышцы. Ледяные потоки воздуха пробирались даже сквозь швы курток. Щёки горели от колючего мороза, оставляющего на коже алые полосы, как от ударов плети.       Драко стиснул зубы до хруста, но холод уже заползал за воротник, обвивая шею. Ветер выл, вырывая дыхание из лёгких, а слёзы, выдавленные порывами, мгновенно леденели на ресницах. Пальцы медленно прощались с чувствительностью. Нечастые огни деревень казались почти насмешкой.       Джанин, летевшая в центре, держалась скованно. Её массивная фигура покачивалась, метла дрожала под ней, но она не падала — уже прогресс.       Забини — справа — бросал на неё короткие, раздражённые взгляды, но молчал. Ни одной шутки, ни тени привычного сарказма — он был собран, лицо напряжено, глаза щурились, вглядываясь в горизонт. То ли уважение к чужим усилиям, то ли негласный приказ Гермионы, летевшей рядом, заставлял его держать язык за зубами.       Нотт — воплощение хладнокровия: тёмные глаза методично обшаривали небо, словно он мог видеть сквозь туман и ветер. Почти умиротворённый, будто всё это — просто прогулка.       Драко сильнее сжал древко метлы, кожа перчаток скрипнула. Мышцы ныли от напряжения, а пальцы ног, несмотря на ботинки, немели, превращаясь в ледяные осколки.       Он бросил взгляд на Гермиону — её силуэт, чёткий на фоне серого неба, казался вырезанным из камня. Волосы, вырвавшиеся из узла, хлестали по спине, лицу, но та не обращала внимания. Мелькнувший взгляд, краткий, почти незаметный, когда её глаза находили его.       Мгновение — и она уже смотрела вперёд, но её чёрные глаза оставляли след, как ожог от плюща, лёгкий, но ощутимый.       Зачем она смотрит?       Мысль кусалась, щёлкала зубами — острая и ненужная.       Она будто бы видела его насквозь.       Миндалевидные глаза сдирали с него всё — доспехи, стыд, вину, упрямство. Грейнджер словно была зеркалом, которое он не мог разбить. Отражением его собственных домыслов. И всё же в её взгляде не было осуждения — только тяжесть.       Хотел отмахнуться от этих мыслей, но они цеплялись, как репей. А хуже всего — эта смутная тревога, едва уловимая, словно тень на краю сознания. Предчувствие? Или просто холод? Оно сидело в груди, невесомое, но упрямое, и он не мог его стряхнуть.       — Милтон-Кейнс через десять минут, — голос Нотта прорезал вой ветра. — Здесь разделимся.       Группа замедлилась, зависнув в воздухе. Мётлы гудели под пальцами, дрожа под шквалом ветра. Драко поправил перчатки, пытаясь вернуть жизнь в окоченевшие руки.       Нотт повернулся к Забини:       — Вам через Бристольский залив. Держите высоту, не снижайтесь. Над Кельтским морем сейчас сезонные ветра, так что старайтесь быть ближе к берегу.       Джанин побледнела, пальцы вцепились в древко так, что, казалось, её лапищи сейчас переломят его пополам, но она промолчала, стиснув челюсти.       Гермиона коротко кивнула, её лицо оставалось непроницаемым, но Драко поймал ещё один её взгляд — быстрый, цепкий, как будто она проверяла, на месте ли он. Это раздражало, но где-то в глубине змеёй шевельнулось самодовольство.       Сука. Сраные качели.       Нотт дал знак рукой, и Драко почувствовал, как его метла рванула вперёд, следуя по курсу.

***

      Три часа в седле выжали все соки. Йоркшир разворачивался внизу безжалостной панорамой: голые холмы, скалы, отполированные ветром до бритвенной остроты. Туман затягивал ландшафт, как пролитое молоко.       Драко чувствовал каждый мускул, каждое перегруженное сухожилие. Спина горела от напряжения, бёдра онемели, а веки наливались свинцом. Даже дыхание стало тяжёлым — уже не от холода, а от усталости.       Он пытался отвлечься: вспоминал квиддич, полёты на уроках, смех на трибунах. Но мозг, затуманенный утомлением, снова и снова возвращался к ней.       К тому, как он вцепился в её ледяные, мёртвые пальцы. Зубы сжались сами собой. Не от злости — от чистого, животного упрямства. Грейнджер насильно въедалась внутрь. И сколько не отталкивай, не рационализируй — бесполезно.       Присутствие Нотта напротив не злило, нет, отнюдь. Но казалось, что он, изредка встречаясь с ним взглядом, тоже видит где-то под хрусталиками это узкое, мрачное лицо, которое всё всплывало, не давая передышки.       — Ещё полчаса!       Драко не ответил. Просто впился пальцами в древко, заставив метлу рвануть вперёд — навстречу чёртовому Йоркширу.       Когда это началось? Когда он позволил этому хилому, гнилому зерну прорасти внутри себя?       — Мы близко! — крикнул Нотт, его голос едва пробился сквозь гул ветра. — Но рядом гоблинская воздушная зона.       Горы вставали перед ними крепостной стеной. Склоны, изъеденные ветрами, уходили в свинцовую пелену облаков. Ветер здесь завывал иначе — по злому, со свистом. Метла дёргалась в руках, будто чуяла что-то, чего глаза ещё не уловили.       И вдруг — движение. Не впереди, сбоку, в разрывах тумана.       Тень? Драко замедлил метлу, впиваясь взглядом в серую пелену. Опять — смутный силуэт, мелькнувший между скал. Проследил за тем, как расползалась мутная пелена.       — Нотт… Нотт, блядь! — его голос хрипло сорвался, теряясь в свисте. — Дозор! — Тео резко затормозил, метла зависла в воздухе.       Драко прищурился, пытаясь разглядеть тени в дымке. Два крылатых силуэта мелькнули вдали. На спинах развевались алые флаги с гоблинскими рунами. Он оскалился:       — Попробуем проскользнуть? Оторвёмся у скал.       Нотт повернулся. Замер на миг, осмотрелся.       — Нет. За гребнем их земли. Поднимаемся выше.       — Там ветер непредсказуемый, — рыкнул Драко, но уже чувствовал, как метла под ним рванула вверх.       — Тогда держись крепче, Малфой.       Сука.       Нотт может и неплохо держался на метле, но слишком самоуверенно. Видно, ни разу не падал так, чтобы переломать обе ноги.       Облака сомкнулись вокруг, плотные и влажные, словно сырой хлопок. Видимость упала до нескольких ярдов, ветер хлестал с такой силой, что Драко с трудом сохранял равновесие.       Влага оседала на лице, замерзая на ресницах, превращая их в ледяные иглы. Метла дрожала, сопротивляясь порывам. Нотт летел чуть впереди, его очертания были едва различимы в серой пелене, но даже он казался напряжённым, плечи сгорбились.       Внезапно тишину разорвал клёкот за спиной — пронзительный, как нож по стеклу. Гиппогриф. Драко дёрнулся, оглядываясь, но видел только туман.       Ещё один крик, ближе. Тень мелькнула слева, слишком большая, слишком быстрая. Ветер донёс запах мокрых перьев и звериного мускуса.       — Почуяли! — крикнул Нотт, его голос тонул в рёве ветра. — Держи высоту!       Драко наклонился вперёд, пытаясь выжать из «Ястреба» всё, на что тот был способен. Метла рванула, порывы ветра швыряли её то вверх, то вбок, как щепку в океане. Руки начинали уставать, пальцы проскальзывали по древку.       Клёкот раздался снова, теперь справа, и Драко увидел его — гиппогрифа.       Огромные крылья с лёгкостью рассекали туман, словно бритва. Золотистые глаза горели тупой животной яростью. Он ненавидел этих тварей ещё со школы. Клюв раскрылся в яростном крике, а гоблин на его спине, закутанный в тёмный плащ до самых глаз, поднял арбалет.       — Нотт! — заорал Драко, резко сворачивая влево. Ветер ударил в лицо, выбивая дыхание, но он успел заметить, как стрела просвистела в дюймах от плеча Теодора, исчезнув в тумане.       Нотт выругался, его метла вильнула, уходя от второго гиппогрифа, который вынырнул снизу. Зверь был колосален: когти сверкали, как сталь, а перья хлестали воздух с такой силой, что Драко почувствовал порыв ветра на щеке.       Он пригнулся, почти лёжа на метле, и рванул вверх, в самую гущу облаков. Нотт неотрывно следовал за ним, но и патруль не отставал. Крылья били за спиной, а визг становился всё громче.       — Они слишком быстрые! — крикнул Драко, оглядываясь. Один был в нескольких ярдах, его клюв щёлкнул так близко, что Драко почувствовал, как хвост метлы лишился пары прутьев.       Адреналин бил в виски, сердце колотилось, заглушая всё, кроме оглушающего ветра и криков зверей.       — Маневрируй! — рявкнул Нотт, ныряя в сторону. Его метла закрутилась в штопоре, уходя от когтей второго гиппогрифа.       Драко бросил «Ястреба» в резкий разворот. Ветер хлестнул по лицу, глаза слезились. Судорожно воскрешал в памяти тренировки: нырок, разворот, рывок. Метла слушалась, но едва-едва — порывы ветра были слишком сильными, а сквозь облака было уже сложно различить где верх, а где низ.       Гиппогрифы разделились, загоняя мужчин в капкан. Один заходил сверху, другой подрезал снизу, крылья мелькали в тумане.       Гоблин на первом звере снова прицелился, и Драко увидел, как блеснул арбалетный болт. Он рванул вправо, чувствуя, как снаряд прошёл так близко, что задел прядь волос, выбившуюся из-под капюшона. Едкий пот стекал по спине, несмотря на мороз.       — Нотт, мы так не уйдем! — крикнул Драко, его голос сорвался от напряжения. — Надо вниз!       — Нет! Там открытая местность!       — Нотт, мать твою, соберись! — Драко не ждал ответа. Он наклонился вперёд, направляя метлу в крутое пике. Облака расступились, и Йоркшир-Дейлз открылся внизу: голая, каменистая равнина, усыпанная снегом, с низкими холмами и редкими камнями, торчащими, как обломки костей. Туман стелился над землёй плотной пеленой.       Нотт выбранился где-то за спиной уходя от когтей. Придурок.       Драко чувствовал, как метла дрожит, сопротивляясь, несущаяся вниз вопреки всем инстинктам.       Желудок подкатил к горлу, сердце колотилось, заглушая всё, кроме ветра и тяжёлого гула за спиной.       Ландшафт, ещё мгновение назад — размытое пятно, вдруг вырвался навстречу: острые валуны, торчащие из снега, голые склоны холмов. Драко нёсся так низко, что снег взвивался за ним белым вихрем, хлеща по лицу ледяной крошкой.       Он бросался из стороны в сторону, огибая скалы, ныряя в узкие лощины, каждый манёвр — на грани.       Камни мелькали в дюймах. Раз рукоять задела валун, и метла вздрогнула и ушла в бок, едва не сбросив его.       Гиппогрифы были быстрее, но их огромные туши не оставляли пространства для точного манёвра.       Один зверь врезался по касательной в холм, и каменная крошка взорвалась в воздух, заставив его замедлиться. Второй был ближе — птичий визг раздирал уши, тень угрожающе накрыла Малфоя сверху. Запах мокрых перьев ударил в ноздри.       Блядь.       Впереди, между скал покрытых снегом, показался узкий темный проем.       — Расщелина! — выкрикнул Драко, просто надеясь, что Теодор достаточно близко, чтобы услышать.       Идиотский манёвр, но другого среди голой земли не предвиделось.       Драко рванул древко на себя, метла завизжала, тормозя, но скорость всё ещё была бешеной.       Малфой бросился вниз, срываясь — не прыжок, а падение. Тело ударилось о снег, кувырнулось, камни вышибли воздух из легких. Метла шлёпнулась рядом, загудев. Нотт рухнул следом, покатился по склону, снег и щебень хрустели под ним, пока он не врезался в валун.       Драко, задыхаясь, наощупь нашёл плечо Нотта, вцепился в ворот куртки и рванул за шкирку на себя. Теодор сжал зубы, но не сопротивлялся. Они вползли в узкий проём волоча за собой метлы, камни царапали плечи, снег сыпался за шиворот.       Вжались в ледяную стену и затаили дыхание. Лёгкие горели. Драко чувствовал, как плечо пульсирует болью.       Их взгляды, напряжённые, были прикованы к небу. Драко судорожно нашел палочку и едва слышно, одними губами, прошептал дезиллюминационное.       Какая же срань.       Заклятие сомкнулось вуалью над телами. Тьма сгустилась. Тихое поверхностное дыхание осталось единственным звуком. Драко медленно, стараясь не издавать лишнего шума, потянулся к клинку, заткнутому за сапог.       Наверху раздался хлопок крыльев — оглушительный, будто воздух взорвался. Тени снова прошли по скале. Один гиппогриф завис в воздухе словно хищник. Другой прокричал — громко, пронзительно. Звук эхом прокатился по ущелью.       Не спеша звери начали кружить над расщелиной. Спускались ниже — так близко, что от взмахов крыльев с неба сорвались снежные хлопья, забив дыхание.       Драко не шевелился, только сжал рукоять ножа сильнее. Глаза двигались, следили за каждым мазком тени в небе.       Минуты тянулись мучительно. Гиппогрифы прочёсывали равнину, чуяли присутствие, но не могли достоверно найти. Один спикировал вниз, резко вырвался обратно, распугав воронов, которые взметнулись из щелей, каркая.       …и тут тень снова упала. Прямо у входа. Камни осыпались с уступа, грозя отдавить ноги. Огромные когти с хрустом обхватили край расщелины. Тяжесть животного тела продавила снег. Потом — морда. Вдоль трещины медленно, угрожающе, показалась закованная в перья голова. Жёлтые глаза — огромные, круглые — уставились внутрь.       Клюв вытянулся. Острый, чёрный, он скользнул в узкое пространство на добрые два фута. Тео сжал кулаки. Он и Драко прижались к стене так сильно, что камень вонзался в рёбра даже сквозь куртки.       Дыхание зверя фыркало — шумное, горячее. Гиппогриф сделал шаг вперёд, пытаясь протиснуться башкой внутрь. Если бы подался ещё чуть ближе — задел бы Драко клювом. Тишина звенела струной. Малфой закрыл глаза, не шевелился. Тео не дышал вовсе.       Блядкая птица.       Гиппогриф резко фыркнул и отпрянул. Развернулся, оставив на снегу борозды когтей, и с резким хлопком расправил крылья.       Звери пронеслись над разломом, их тени метнулись по камням, удаляясь. Клёкот эхом отозвался от скал, затихая вдали.       Тишина навалилась: тяжёлая, прерываемая лишь свистом ветра. Нотт выдохнул, снял перчатку и коснулся затылка. Пальцы мазнула кровь.       Драко пытался отдышаться, глядя как Теодор ковыряется с чарами, пытаясь дотянуться до затылка. Куртки сильно сковывали движения. Сердце всё ещё колотилось, пальцы подрагивали. Драко стряхнул снег с плеч, чувствуя, как усталость накатывает волной.       — Нам придётся идти пешком. Я не рискну ещё раз подняться в небо.       Нотт, наконец закончив с потугами, достал из внутреннего кармана карту и развернул её.       — Мы здесь, — ткнул пальцем в бумагу, — Но мы не долетели до их земель, они не должны были напасть. До «Гримстоуна» недалеко. — он указал на точку, обозначающую шахту. — Они будто охраняют что-то.       — Значит, спустимся и узнаем. — рыкнул грубее, чем следовало, но эта выходка Нотта в небе всё ещё бесила.       Хренов тактик.

***

      Снег хрустел под сапогами, каждый шаг отдавался тупой болью в ушибленном плече Драко. Ветер завывал, забираясь под взмокшую от пота одежду. Холод грыз кожу. Туман клубился в низинах, скрывая следы.       Нотт шёл ровно, его тёмные глаза выискивали ориентиры в серой мгле. Малфой хромал следом, стиснув зубы, чтобы не выругаться. Настроение было хуже, чем у тролля в клетке. И грёбаный клекот нет-нет, да раздавался где-то вдалеке.       — Сколько ещё? — буркнул он, спотыкаясь о замёрзший куст под снегом.       Нотт не обернулся:       — Полмили. Вход за гребнем.       Драко сплюнул в снег.       Впереди, среди холмов, ржавели остовы — механизмы, давно брошенные. Следы копыт и когтей гиппогрифов вились по склону, едва заметные под свежим снегом. Гоблины патрулировали дальше, чем проходили их земли. Это настораживало больше, чем тени в небе.       Вход в шахту прятался за нагромождением валунов, опутанных обледеневшим плющом. Нотт присел, всмотрелся в промёрзшую землю под ногами. Кое-где угадывалась грязноватая белая порода.       — Снег нетронутый, — сказал он, выпрямляясь. — Идем.       Они достали палочки, синхронно пустив два огонька Люмоса впереди себя. Те осветили крутой спуск в шахту.       Деревянные подпорки, потемневшие от сырости, скрипели под весом сводов. Меловая пыль сыпалась с потолка, жадно оседая на влажной одежде и ботинках. Лестница, грубо сколоченная, натужно стонала под их весом, но держалась.       Воздух, тяжелый от осадка, забивался в ноздри, заставляя горло першить. Драко кашлянул, пыль царапала гортань и щипала глаза.       Свет дрожал, выхватывая неровные стены, почти нетронутые, без сколов или следов кирок. Порода почти блестела — чистая, с тёмными прожилками кремния, похожими на застывшую смолу.       Копь уходила глубже, разверзнув широкую беззубую пасть.       Впереди был низкий, уходящий во тьму туннель. Им пришлось пригнуться, чтобы не задевать макушками потолок.       Люмос метался по стенам, высвечивая вагонетки с ржавыми колёсами, застывшие у стен. Кирки, лопаты, мотки верёвок валялись вперемешку с ящиками, на которых угловатыми буквами значилось: «ГР-47».       Шахтёрские каски, потрескавшиеся, пыльные, лежали в углу, как забытые в склепе черепа. Нотт двигался впереди, тени плясали на стенах, неестественно удлиняя силуэты. Они петляли по коридорам, туннели вились словно змеями, то сужаясь, то расширяясь. Пол был неровным, усыпанным щебнем. Он хрустел под подошвами почти оглушающе, нарушая гробовую тишину.       По пути встречались только редкие царапины под ногами, будто кто-то в спешке утаскивал оборудование.       Коридор закончился тупиком, и Нотт, не говоря ни слова, повернул назад, выбрав другой проход.       Безмолвие начинало давить, напоминая, что они находится глубоко под землей, где им точно было не место. Было подозрительно тихо. И слишком пусто, особенно для шахты, в которой якобы должны копать.       — Что-то не похоже, чтобы здесь вообще добывали мел, — сказал Драко, проводя ладонью по нетронутой стене. — Шахта полна породы.       Теодор замер, его внимание привлекла покорёженная тележка. Присев на корточки, он провёл пальцами по её ржавому днищу, затем медленно поднял руку — на подушечках остались серо-голубые, мерцающие следы пыли.       — Нет, — ответил он, голос ровный, как всегда. — Добыча велась. Но это что-то другое.       — Ну и что же?       — Я что геолог, Малфой? — Нотт выпрямился, в его тоне мелькнула лёгкая насмешка. — Надо брать анализ и отправлять в лабораторию в Лондоне. Но шахту вычистили и бросили. Здесь давно никого не было.       Они двинулись дальше, шаги эхом отдавались в туннеле. Драко пнул ржавую каску, она с лязгом покатилась, ударившись о стену. Нотт не обернулся.       — И чар нет, — добавил, озираясь. — Ни защитных, ни тревожных. Ничего. Пусто. Драко фыркнул, свет метался по потолку, где балки скрипели, будто готовые рухнуть.       — Может, у Грейнджер будет что-то поинтереснее, — Теодор свернул в очередной туннель.       — Если бы, — огрызнулся Драко, спотыкаясь о щебень. — Нас чуть не разорвали гиппогрифы, чтобы мы пришли сюда прогуляться? Здесь ничего нет. Ни детей, ни даже грёбаных контрабандистов. Ни-че-го.       Нотт хмыкнул, его шаги не сбились. Будто точно знал куда идет.       — А ты что, ждёшь одобрения? — голос ровный, взгляд — резкий, цепляющий, будто мясник загнал крюк под лопатку. Ткнул точно в старую рану, безжалостно.       Драко не ответил. Только сплюнул в сторону, как будто отмахивался. Сделал вид, что не задело. Хотя внутри начинало клокотать.       — Блядь, Нотт, хоть бы спасибо сказал, ты… — начал Драко, но Нотт оборвал его.       — Ч-шш.       Кретин.       Они вышли к широкому залу, где туннели сходились. Нотт остановился, поднял голову. Ящики громоздились у стен, кирки валялись, брошенные в спешке.       Драко споткнулся о почерневшую масляную лампу, та с лязгом ударилась о рельсу, отозвавшись эхом в тоннеле. Он кашлянул, вдохнув меловую пыль, и облокотился бёдрами о вагонетку. Плечо заныло, он поморщился, но промолчал. Достал сигарету — огонёк осветил его лицо, неестественно бледное, напудренное пылью. Дым взвился вверх, смешиваясь с частицами осадка в спертом воздухе.       — Какого хрена мы здесь забыли? — сказал он, выдыхая перед собой.       Пусто. Он представил вытягивающееся лицо Забини, который чуть не подавился от жадности, выложив скудное, но всё же состояние, за метлы.       Потеря времени. Все эти месяцы — вытянутые в серую, монотонную жижу — казались синоним самого понятия «неудача». Ни одного реального прорыва. Только выжженные, пустые дни. Ради двух крупиц мела на эльфских ногах. Почти идиократия.       Он даже не мог ответить, почему сам был здесь. И дело было уже ни в Непреложном обете, ни в сделке, ни в сраном расследовании. Он оставался, потому что смотрел на Грейнджер, и искренне верил, что она знает, что делает. Видимо, как и остальные.       Грёбаная взбалмошная Грейнджер.       Блядь.       Блядь.       Блядь.       Как мигрень — глухая, постоянная, точечная боль, прилипшая к вискам, не отпускающая ни днём, ни ночью. Он пробовал вытравить её из головы — и только вяз глубже. Она крепко держалась внутри — запахом можжевельника, липким, пульсирующим, даже когда её не было рядом. Как будто воздух, пропитанный ею, застревал в ноздрях. Он чувствовал её на языке, под веком, в запястье.       И сны.       Сны, в которых он себе не признавался.       Сны, в которых он засовывал пальцы ей в рот, только чтобы она замолчала. Сны, где она стояла на коленях, когда он смотрел на неё сверху вниз. Сны, в которых он сжимал её горло, медленно, точно, пока в её глазах не начинала плавиться боль. Пока не переставала дышать — не из страха, а из желания.       Сны, в которых она смотрела на него с этим сраным вызовом, как будто хотела, чтобы он перестал быть человеком и разорвал её, как кусок мяса.       Он просыпался в поту с дрожью, с отвращением к себе, с жёстким, беспощадным стояком, который не отпускал часами. Не от похоти — от ярости.       От желания стереть её из себя — и не мочь.       Иногда он думал, что она это знает.       Что чувствует, как он горит — и молчит, заставляя мозги плавиться быстрее.       Драко затянулся сигаретой, выпустил дым в потолок. Он не смотрел на Тео, но знал, что тот наблюдает. Потому что сам бы так делал. Искал бы слабое место в том, кому не доверял.       — Знаешь, что самое ебанутое, Нотт? Я её не понимаю. И тебя не понимаю.       Нотт поначалу не ответил. Только движение — лёгкий поворот головы, как у волка, учуявшего тревогу. Тень улыбки. Совсем лёгкая, едва заметная, резанула его губы.       — Да брось, ты боишься, Малфой. И правильно делаешь. Потому что она уйдет, а ты останешься.       Драко медленно втянул воздух, через зубы, со свистом и взглянул на человека перед собой.       Не спеша, с носков ботинок, по телу, натянутому струной, к выточенному высокомерием подбородку и сощуренным глазам. Презрение. Отчётливое, легко читаемое. В груди забурлило, подкатывая к горлу.       — Что, прости? — Малфой приподнял брови и натянул через силу самую очаровательную улыбку, что только мог. Вышло сносно.       Нотт выглядел почти расслабленным. Почти.       — Малфой, ты правда думал, что я не вижу? Или что я похож на идиота? — Тео вздохнул и прислонился к стене.       Сигаретный фильтр скрипнул, зажатый между зубов. Лицо напротив излучало почти отвратительную уверенность. Руки чесались от желания приложить его разок, но вместо этого он резанул глубже. Точно в цель, судя по тому, как скорчилась мина Нотта:       — Ты трахал её? Или Грейнджер не позволила тебе и этого?       Фраза повисла в воздухе, как капля яда на кончике ножа. Драко не отводил взгляда. Он смотрел в эти чёртовы глаза, как в бездну, в которой отражался сам — злой, подрагивающий, почти теряющий контроль.       Выблядок чуть не угробил их обоих.       — Осторожнее, Малфой, — он говорил медленно, чётко, по слогам. Нотт усмехнулся. — Мы уже давно с тобой не друзья, чтобы я это проглотил. Но я дам тебе совет. — Теодор нагнулся, стряхивая с колен пыль. — Ты не пёс. Но продолжишь крутиться у её ног — и она однажды бросит тебе петлю. А на шею ты натянешь её сам. И поверь мне, с большим удовольствием.       На секунду повисла мёртвая тишина. Даже шахта замерла. Драко бросил окурок и утопил его подошвой в пыли, с почти сардоническим удовлетворением.       — Правда? — слова вылетели плевком, его голос был низким, почти рычащим. Он медленно поднялся, оттолкнувшись от вагонетки, и шагнул вперёд, сокращая расстояние до опасной черты.       Теперь их разделяло меньше шага, воздух между телами сгустился, готовый заискриться.       — Ты себя-то видел, Нотт?       Тот не дрогнул, но его челюсть напряглась, скулы заострились. Сдерживался. Драко почувствовал, как жар ударил в лицо, как будто плеснули в морду кипятком. Их дыхание смешалось — тяжёлое, рваное.       Глаза впились в Нотта, выискивая трещину, слабину, что угодно. Его взгляд остался неподвижным, как у зверя перед прыжком, но в нём мелькнула тень насмешки, как будто он знал, что уже ткнул Драко в то, что зудело сильнее всего. В то, что зудело в штанах.       Салазар, блядь, как он ненавидел себя в этот момент. Просто за то, что позволил этой маленькой, едкой слабине, жалкому углю, раздуться до пожара, который готов был пожрать их обоих.       Свободная рука рванулась вперёд, пальцы вцепились в воротник Нотта, сминая ткань. Он дёрнул его к себе, так, что их лица оказались в считанных дюймах. Пыль ссыпалась с потолка, осела на плечах, но ни один не заметил. Балки над головами стонали, будто подначивая сорваться. Нотт не сопротивлялся хватке, но его рука молниеносно поднялась, пальцы сомкнулись на запястье Драко, сжимая так, что кости хрустнули.       — Убери руку, Малфой — голос тихий, но звенящий, как сталь, готовая лопнуть. — Или я её сломаю.       Драко втянул носом воздух, ноздри трепетали. Заставил себя разжать пальцы и отступил на шаг назад, оттолкнулся. Дыхание входило рвано, хрипло. Зубы скрипнули.       — Пошел ты нахрен. Ты и Грейнджер. Катитесь к хуям.       Новая сигарета вспыхнула под пальцами. Он даже не смотрел в сторону Теодора, только слышал как его шаги, с гулом, удаляются всё глубже, расходясь эхом по тоннелю. Вдох. Выдох. Вдох. Будто это отвратительное табачное месиво в лёгких могло перебить злость. Кровь бежала по венам, гудела, умоляла о разрядке. И не было понятно, что хуже — то, что Нотт чувствовал то же самое, или то, что ему хотелось скрутить шею ублюдку и бросить прямо здесь.       Ты здесь не для этого, Малфой. Просто не сорвись. У тебя и так свистит фляга.       Гнев отпускал. Медленно, не полностью, но всё же.       Собирался уже нагнать Теодора, когда взгляд зацепился за что-то у основания стены. Он прищурился, поднёс палочку ближе.       Среди серой породы тонкой, почти незаметной ниткой тянулась прожилка — узкая, не шире волоса. Она почти терялась на фоне известняка, но всё же отличалась — как крошечная трещина в зеркале.       Он жестом подозвал Люмос ближе. Тугой шарик света замер над плечом. И в его свете, эта крошечная, мелькающая серебром прожилка казалась… жидкой.       Не блестящей — скорее мерцающей, как будто глубоко внутри неё шевелился свет, тусклый и холодный. Драко наклонился ближе, щёлкнул пальцами по стене, сбивая пыль. Меловой известняк остался прежним, но порода как будто на миг вспыхнула изнутри, едва заметно.       — Тео, — крикнул он. — Нотт, не выебывайся, иди сюда. — Ор гулом нырнул в коридоры.       Сначала показалось, что придурок игнорирует, но через пару минут всё-таки раздались шаги. Всё ещё взбешённые, но уже не такие топающие. О, эта рожа. Скукоженая, будто ему в рот запихнули слизня.       — Что у тебя, Малфой?       Нотт подошёл, встал рядом. Молча уставился на стену. Секунду. Другую. Драко закатил глаза и показал пальцем:       — Видишь?       Тот не ответил сразу. Только склонил голову чуть вбок. Он медленно провёл пальцем по прожилке. Достал палочку, коснулся. Ничего.       — Редукто. — стена чуть треснула, а потом серебряная нить вспыхнула и мел взорвался, крошка полетела прямо им в лица.       — Блядь, какого… — начал Драко, но закончить не успел.       Жар.       Они одновременно дёрнулись, сунув руки в карманы. Галлеоны.       Горячие, как уголь в золе. Не больно, но ощутимо — плотное настойчивое тепло металла.       Драко на миг затаил дыхание. Их пальцы сжались, инстинктивно, и в ту же секунду в теле отозвалось что-то первобытное — как вспышка между лопаток, тонкий зов беды.       Сначала тишина — звенящая, как струна. Потом — взгляд. Тео смотрел на него, лицо и волосы были перепачканы мелом. Ни паники, ни слов. Только то самое молчание, в котором читается: что-то случилось. Он не спросил. Не объяснил. Лишь коротко, отрывисто сказал:       — К выходу. Быстро. ***       Снег валил всё гуще, превращая побережье Корнуолла в белёсую пустошь, где небо и земля сливались в сплошную пелену. Кельтское море, раскинувшееся за обрывистыми скалами, ревело глухо и яростно. Свинцово-серые волны бились о чёрные камни внизу, взметая клочья пены, тут же уносимые ветром.       Скалы, изрезанные веками солёных штормов, торчали из снежного покрова, их острые грани блестели от наледи, отражая слабый, призрачный свет пасмурного неба.       Вдалеке, где горизонт растворялся в метельной мгле, едва угадывались смутные очертания корабля — тёмный силуэт, покачивающийся на волнах, будто призрак, затерянный в бурях.       Над прибрежными холмами, голыми и продуваемыми, снег кружился в диком танце, то падая тяжёлыми хлопьями, то взвиваясь в вихрях, словно живой.       Редкие кусты можжевельника и колючего утёсника, приникшие к земле, дрожали под порывами ветра. Ветви, покрытые инеем, скрипели, добавляя к вою ветра зловещий шёпот. Воздух — солёный, ледяной — резал лёгкие.       Метель набирала силу, и с каждым мгновением мир сужался: видимость падала до десятка ярдов, а звуки сливались в глухую какофонию, заглушая всё, кроме редких слов, которыми перебрасывались люди в воздухе между собой.       Время от времени сквозь снежную завесу проступали очертания далёких утёсов, торчащих над морем, как башни забытой крепости, но тут же исчезали, проглоченные метелью. Где-то в глубине мглы, у входа в «Сильвермайн», лежал лагерь, но отсюда, с высоты, он был лишь тёмным пятном, едва различимым в снежном хаосе. Палатки, припорошённые снегом, стояли полукругом, следы костров чернели в сугробах.       Снег валил, забиваясь в глаза, липнул к курткам, как мокрый пепел. Мётлы скользили над голыми холмами. Полёт был мучительно медленным, погода всё портилась, как назло. Джен, вцепившись в древко метлы, виляла, её движения были дёргаными, словно она боролась больше с собственным страхом, чем с ветром.       Гермиона, летевшая впереди, бросала на неё краткие взгляды, но напряжённое лицо оставалось непроницаемым. Глаза щурились, выискивая хоть что-то в снежной пелене.       — Джанин, выровняй! — рявкнул Блейз, когда её метла качнулась, задев его древко.       — Пытаюсь, — голос дрожал, теряясь в вое ветра.       Холод леденил пальцы, мышцы ныли от напряжения, снег забивался под воротники, тая на коже. Каждый порыв ветра бил сильнее, чем предыдущий.       — Что-то не так, — крикнул Забини, голос был низким, насторожённым. Он кивнул на палатки. — Спускаться — хреновая идея. Надо облететь холмы, проверить.       Гермиона прищурилась, вглядываясь в лагерь. Снег падал всё гуще, но ни людей, ни других существ не было видно.       — Видимость почти нулевая. Вот-вот начнётся метель. — ответила она, — Нам придётся спуститься, иначе нас просто вышвырнет с мётел прямо на скалы.       Джанин едва заметно скривила губы, пальцы хрустнули на древке. Глаза метались по лагерю, будто искали ту самую нить, за которую можно дёрнуть — и рассыпать всё в прах. Снег на её лице не таял: будто сама стужа боялась приближаться к тёмной коже. Она искала искажение в воздухе, чары, но вокруг был лишь свежий нетронутый снег, которого с каждой минутой становилось всё больше.       Гермиона жестом указала вниз, к темнеющим пикам палаток у подножья скал. Мётлы накренились, разрезая снежную завесу. Ветер ударил с новой силой, цепляясь за одежду, будто пытаясь удержать их в небе.       Они приземлились у ближайшей, покосившейся.       Лагерь был пуст: котелки, сваленные у потухших жаровен, покрылись коркой льда, верёвки палаток провисли, а в воздухе витал слабый запах гари. Шахта «Сильвермайн» зияла неподалёку — чёрный провал в скале, словно глотка, готовая проглотить их всех. Они достали палочки, и Гермиона коротким жестом указала на ближайший шатёр. Шаги были осторожными, почти неслышными, но снег под ногами скрипел, выдавая их в тишине, нарушаемой лишь воем стужи и далёким рёвом Кельтского моря. Непогода набирала силу.       Гермиона приподняла палочкой брезент и резко откинула его.       Внутри — пусто. Но не покинуто-пусто. Воздух был пропитан человеческим запахом: едким потом, прогорклым духом от котелка, в котором недавно что-то варили, и слабым металлическим привкусом, будто от алхимических реактивов.       Всё выглядело нетронутым: ящики с инструментами, заколоченные и покрытые инеем, стояли у стены, верёвки аккуратно свёрнуты, а стол завален бумагами, припорошёнными снегом. Тишина давила, словно лагерь замер в ожидании.       Они осмотрелись. Забини склонился над столом, пальцы перебирали пергаменты, хрустящие от мороза.       — Здесь только цифры, какие-то расчёты, — пробормотал он, нахмурившись. — Ни имён, ни списка рабочих. Ничего.       — Придётся спускаться, — сказала Гермиона, её голос был ровным, но в нём сквозила тень сомнения, будто она и сама понимала, что это плохая затея, но пути назад уже не было.       Забини резко выпрямился, тёмные глаза метнулись к ней.       — Грейнджер, здесь кто-то есть.       — Блейз, у тебя есть другие предложения? — отрезала она, но её тон был чуть резче, чем нужно. — Кто там может быть? Шахтёры? Я начинаю думать, что Нотт ошибся. Да, оформлено всё подозрительно, согласна, но это не то, что мы ищем.       — Клянусь Салазаром — это как тогда, в Уэльсе, — выдохнул Забини, его голос дрогнул, выдавая нервозность. — Чую, всё пойдёт наперекосяк.       Джанин, стоявшая чуть поодаль, молчала. Её массивная фигура застыла, словно каменный истукан, в центре палатки.       Она доверяла чутью Забини больше, чем Гермионе, но спорить не решалась. Вместо этого хмуро била носком огромного ботинка по промёрзлой земле.       — Джен? — бросил Забини, повернувшись к ней.       Женщина вздохнула, медленно стянула перчатки и подула на озябшие пальцы. Облачко пара взметнулось, на миг затмив её лицо. Она переводила взгляд с Забини на Гермиону, будто надеялась, что отвечать не придётся.       — Мы не сможем лететь в буран, — наконец подытожила она, её голос был низким, усталым. — Мне плевать, останемся мы в лагере или спустимся вниз. Но я бы вообще свалила отсюда. Нотт всегда копает глубже, чем следует, и ни разу это не кончалось хорошо. У него нюх на дерьмо.       Забини развёл руками:       — Мы застряли, Грейнджер. До утра точно. Давай просто переждем, отсигналим Нотту с Малфоем и спустимся вместе завтра. — сказал он, скрестив руки.       Гермиона поджала губы, попрыгала на носках, пытаясь разогнать кровь в замёрзших ногах.       — Серьёзно? Мы летели сюда хрен знает сколько. Нет, не пойдет. И да, здесь точно кто-то есть, но никто не копает по ночам. Вдруг там рабочих завалило, ты про это не подумал? Какого чёрта лагерь пуст? Значит, так, — сказала она, её тон стал твёрже. — Спускаемся, осматриваем, возвращаемся и разбиваем лагерь на ночь. Если внизу есть люди — тем лучше, скажем, что сели из-за погоды.       — Блядь, плохая идея. Ужасная. — буркнул Забини, махнув рукой.       Палатка выплюнула их обратно в метель, где снег валил так густо, что дальше вытянутой руки ничего не было видно. Сквозь мглу едва угадывался зияющий провал копи — чёрная дыра в скале, окружённая деревянными подпорками.       Ни вагонеток, ни следов работы — только заколоченные ящики у входа, покрытые снегом, и каски, аккуратно сложенные, украдкой ждущие рабочих.       Они двигались почти на ощупь, щурясь от снега, прикрывая лица рукавами. Гермиона ступала осторожно, её палочка слабо светилась, выхватывая из тьмы контуры входа. За спиной споткнулся Забини, тихо выругавшись, его ботинок заскользил по наледи. Джанин, тяжело дыша, держалась сзади, её шаги были громче, чем у остальных.       Гермиона остановилась у входа «Сильвермайна». Свет ощупывал свежесрубленные балки из тёмного дерева. Снег, валивший снаружи, оседал у порога, но дальше туннеля не проникал, словно шахта отталкивала метель.       Они шагнули внутрь и проём проглотил их, тут же скрыв в своей глотке. Через несколько ярдов тишину прорезал низкий, едва уловимый гул — будто кто-то провёл пальцем по краю хрустального бокала.       Звук был мягким, но пробирал до мурашек, словно они пересекли невидимую грань. Гермиона резко повернула голову, её глаза сузились. Забини нахмурился, его рука дёрнулась к палочке.       — Слышали? — выдохнула Гермиона, её голос был едва слышен за ветром завывающим в коридорах.       — Барьер, — коротко бросил Забини, его взгляд метнулся обратно, к лагерю, будто оттуда кто-то выскочит. Он прислушался. Тишина. Только вдалеке редкие звуки капель, падающих с потолка.       — Не сработал?       — Сработал. Но это не сигналка. — оборвала Гермиона, её тон был резким, но в нём сквозила тревога. — Если здесь кто-то есть — он уже знает, что мы внутри. Тише.       Воздух был тяжёлым, пропитанным меловой пылью и резким металлическим запахом, от которого першило в горле.       Забини, стоявший за её плечом, щурился, его палочка дрожала, высвечивая ряды заколоченных ящиков у входа — их крышки были нетронуты, будто их только вчера выгрузили. Джанин, тяжело дыша, замыкала группу.       — Похоже на склад, — пробормотал Забини. — Здесь даже не начинали копать.       Гермиона кивнула, её губы сжались в тонкую линию. Она шагнула внутрь, и меловая крошка захрустела под сапогами, осыпаясь с тихим шорохом, будто шахта дышала под ногами. Туннель был широким, но низким, потолок нависал, заставляя Забини пригибаться. Стены блестели: отполированные, с неясными, тонкими серебристыми вкраплениями, которые переливались в блеклом свете.       Но ни царапин от кирок, ни следов взрывов — ничего, что указывало бы на добычу. Шахта казалась девственной, словно её вырезали из меловой породы и тут же бросили, оставив в стерильной чистоте.       Вагонетки — новёхонькие, отполированные до блеска, стояли в идеальном порядке у стены, их колёса не знали грязи.       — Слишком чисто, — подметила Джанин, шёпот затерялся в гулком эхе туннеля.       — Ч-шш, — оборвала Гермиона, её взгляд метался по стенам. Она подняла руку, направив её на потолок, и шепнула, — Ревелио.       С палочки сорвался золотистый всполох, но не успел он коснуться стен, как воздух замерцал, будто подёрнулся рябью.       Заклинание зависло, его свет задрожал, а затем, с тихим треском, словно свеча, накрытая стаканом, угасло, растворилось в пустоте. Стены на миг вспыхнули тусклым серебристым сиянием, поглотив магию, и туннель снова погрузился в тишину. Гермиона замерла.       — Что за… — выдохнул Забини, отступая на шаг. Люмос над ним дрогнул, свет стал слабее, будто шахта всасывала его вглубь в себя.       Гермиона стиснула зубы. Она направила палочку на стену и попробовала снова. Свет заклинания вспыхнул ярче, но воздух снова замерцал, и магия исчезла с тем же шипящим звуком, будто сами стены проглотили её, проголодавшись. Серебристые прожилки в породе на миг засияли, а затем померкли.       — Здесь всё чарами пропитано, — сказала Гермиона, но голос стал тише. — Они тушат магию. Странно. Кто вообще так делает? А если будет обвал?       Воздух в туннеле был спёртым, пропитанным едким химическим шлейфом, который оседал на языке, словно тонкая плёнка. Забини, стоявший рядом, отступил на шаг, его лицо напряглось.       — Я не знаю, меня больше запах смущает. Реагентами воняет. — он повертел головой, — Грейнджер, ты вообще видела, как стены вспыхнули? Это не чёртов мел! Если мы пойдём глубже, мы отрезаны от магии. Нам надо возвращаться. Сейчас же.       Он шагнул назад, сапоги оставили глубокие следы в меловой крошке, но Гермиона не двинулась.       Её взгляд впился в туннель, где тьма сгущалась, будто ждала их. Она чувствовала, как холод шахты просачивается под кожу, смешиваясь с жаром её собственного пота, но отступить — значило потерять время, которого и так не было.       — Если кто-то там, внутри, — подала голос Джанин, — он тоже без палочки. Мы на равных.       Её слова повисли в воздухе, как искры над костром, и Забини резко повернулся к ней.       — На равных? — прошипел он, его голос стал резче, почти паническим. — Джен, ты видела, что эта шахта делает с заклинаниями? — он запнулся, тыча палочкой в стену, где прожилки снова дрогнули, будто в ответ. — Мы даже не знаем что внутри! Грейнджер, я серьёзно, что-то не так.       — Мы идём дальше. — Гермиона двинулась вперед, так и не обернувшись.       Туннель вился, становясь уже. Запах сырости и химии становился гуще, а тишина давила, нарушаемая лишь их дыханием и шорохом шагов.       Гермиона остановилась, осветила пол, где едва заметно мерцала руна, вырезанная в камне — тонкая, почти невидимая, но окружённая слабым серебристым ореолом.       — Забини. — она схватила его за локоть. — Смотри под ноги.       — Отлично. Просто отлично. Руны со Ступефаем. Это определённо просто шахта. — Блейз дёрнул локтем, вырываясь, переступил глушилку.       Туннель начал расширяться, меловая порода уступала место грубым, неровным стенам, словно шахта переходила в естественную пещеру.       Звук шагов изменился, эхо стало глубже, а воздух — холоднее, с привкусом соли, будто Кельтское море, бушующее снаружи, просочилось в недра. Тишина теперь казалась живой, словно что-то в глубине наблюдало.       Туннель оборвался внезапно, и они замерли на пороге огромного зала, вырезанного природой из сердца скалы. Его сводчатый потолок, усыпанный сталактитами, уходил ввысь, теряясь в тенях, где свет не доставал. Стены, испещрённые трещинами, мерцали серебром, прожилки странной породы переплетались, словно корни древнего древа, пульсируя мягким, эфирным сиянием.       Пол зала, усыпанный мелкими крупицами кристаллов, отражал свет, будто небо под ногами. Воздух был пропитан тонким, почти музыкальным гулом. Посреди зала возвышалось месторождение — колоссальное, завораживающее, словно дар звёзд, упавший в недра земли. Оно поднималось из пола: исполинский кристалл. Футов тридцать, едва ли меньше. Грани — гладкие и прозрачные — переливались, преломляя свет внутри себя. То лунный свет, то глубокий индиго, переходящий в пурпур.       Свет, исходящий от камня, тёк как жидкость, струясь по его поверхности, то вспыхивая яркими искрами, то угасая в мягком, гипнотическом мерцании. Внутри самородка пульсировали тонкие нити света, сплетаясь в узоры, которые казались не то рунами, не то звёздами, а то и чем-то вовсе не из этого мира. Сияние дышало, и каждый вдох света наполнял зал хрупким ощущением чуда, смешанного с благоговейным страхом. Не просто минерал — сама магия, застывшая в форме, древней, как само время, и такой прекрасной, что хотелось забыть обо всём и просто смотреть.       Гермиона шагнула вперёд, её дыхание сбилось, глаза блестели, отражая сияние вокруг.       — Лунный камень, — прошептала она.       Забини замер за её спиной, взгляд был прикован к кристаллу.       — Мерлин… — выдохнул он, сарказм внезапно испарился из голоса. — Это не шахта. Это… храм какой-то. Здесь же миллионы галлеонов, если не больше.       Джанин, всё ещё прижимаясь к стене, не могла отвести глаз от камня. Её лицо, обычно такое тёмное, теперь казалось почти прозрачным в его свете.       — Он… поёт, — пробормотала она, её голос был хриплым шёпотом. — Вы слышите?       Гул в зале стал громче, низкий и мелодичный, словно эхо далёких колоколов. Свет лунного камня пульсировал в такт, и тени на стенах шевелились, будто танцуя.       — Вот почему всё здесь под глушилками, — Забини встряхнулся, — Лунник — катализатор, как ядро в маггловской бомбе. Даже крупица усиливает заклинания, а тут его тонны. Один неверный шаг — и всё разнесёт. Надо сматываться. Прямо сейчас.       Он уже развернулся, хватая Джанин под локоть, когда из-за сияющей громады лунного камня скользнула тень. За ней — ещё одна, и ещё. Фигуры двигались бесшумно, как призраки, их силуэты расплывались в голубоватом свете.       — Господа, боюсь, что это невозможно, — раздался голос, бархатный, обманчиво вежливый, словно шёлк, обёрнутый вокруг клинка.       Одна из фигур шагнула вперёд, и свет камня высветил черты.       Высокий мужчина, чьё лицо, изрезанное старыми шрамами, казалось вылепленным из детских кошмаров. Рубцы тянулись через щёки и лоб, словно кто-то пытался переписать его кожу ножом. Тёмные волосы были стянуты в низкий пучок. Глаза — холодные — смотрели с хищной внимательностью, будто он уже взвесил каждого в зале и решил, как с ними поступить.       И всё же, несмотря на возраст и шрамы, в его чертах угадывалась былая красота — острые скулы, твёрдый подбородок.       Длинный плащ из шкуры катоблепаса, покрытый заплатами, колыхался при движении, а на поясе позвякивал арсенал: пара кнутов, амулеты, поблёскивающие недобрым светом, и железные оковы, готовые захлопнуться на запястьях.       Гермиона отступила на шаг, рука сама потянулась к палочке, даже зная, что тщетно. Мужчина лишь улыбнулся — тонко, почти по-джентльменски, отчего по спине пробежал холод.       Кассий Гримм. Верёвочник. Он смотрел на неё с тонкой, ядовитой улыбкой, а за его спиной пятеро головорезов, как волки, готовились к прыжку.       — О, мисс Грейнджер, — его голос был мягким, но глаза — стальными клинками. — Мистер Забини, мисс Уинтерс. — Он медленно переводил взгляд, смакуя их напряжённые лица. — Я так давно не имел удовольствия вас видеть. Хотя, не буду лукавить, встречи с вами с последнего раза я не искал.       — Кассий, — прошипела Гермиона, имя обожгло язык, как раскалённый жаровней уголь. Он наклонил голову, шрамы на его лице задвигались в свете камня, будто змеи.       — А где же мистер Нотт? Он оставил мне такой незабываемый подарок, я бы хотел лично его отблагодарить.       За его спиной взорвался хохот — грубый, рваный, как лай гиен. Головорезы шагнули ближе, их руки уже тянулись к поясам — алхимические склянки поблёскивали, в голубоватом свете, переливаясь.       — Ты, мразь, вылез из той дыры, где мы тебя в прошлый раз подыхать оставили? — Забини почти рычал.       — Мистер Забини, мертвецы имеют свойство всплывать на поверхность в самый неудобный момент.       Гермиона соображала молниеносно, мозг педантично раскалывал ситуацию на части. Их шестеро. И это только те, что перед глазами. Они в ловушке, глубоко под землёй, отрезанные от магии. Но и Кассий с его псами лишены палочек. Веревочник и его наёмники — не шваль. Слаженная машина, работающая за звон галлеонов. Жестокие, точные и готовые порвать за лишнюю монету.       — Гримм, я здесь не за кристаллом. — сказала она, голос твёрдый, как камень. — И уж точно не за тобой. Просто дать нам уйти, в этот раз я не стану вмешиваться. Кассий улыбнулся шире, обнажив острые зубы.       — Браво, мисс Грейнджер. Но вы ведь видите, что стоит на кону. — Он кивнул на кристалл, чей свет теперь ослеплял. — Сегодня я не силюсь вас отпустить. Я очень скучал. Особенно по вам. Потанцуем? — улыбка рассекла его губы, кисть театрально взметнулась вверх. Щелчок пальцами и зал взорвался хаосом.       Забини рванулся первым. Скользнул перед Гермионой и кулак врезался в челюсть ближайшего ублюдка — коренастого, с уродливым клеймом на щеке.       Хруст кости эхом отразился от стен, кровь брызнула на пол, но второй головорез метнул сеть. Тонкие зачарованные нити обвили Забини, впиваясь в кожу куртки, затягиваясь удавкой.       Он взревел, сеть готова была треснуть, но чья-то особенно заботливая нога врезалась ему под колено. Забини согнулся, но тут же вцепился в ногу нападавшего, выворачивая её с такой силой, что тот заорал, падая.       Джанин бросилась вперед. Движения были быстрыми, отточенными, невообразимо плавными для её габаритов. Она уклонилась от кнута, который щёлкнул в дюйме от её носа и врезала локтем в горло наемника с лицом, похожим на смятую бумагу. Тот захрипел, хватаясь за шею, но у её ног уже разбилась склянка. Зелёный дым взвился, едкий, как кислота, разъедая кожу и гортань. Джанин судорожно закашлялась, глаза слезились, но она вцепилась на ощупь в чужую руку, ломая запястье с сухим треском. Раздался вой, но её второй удар — коленом в лицо — заглушил его.       Гермиона пригнулась, ныряя прямо под кнут Кассия, свистящий над макушкой. Второй удар пришелся быстрее, чем она ожидала. Шипы на жгуте впились в плечо, но, не сумев пробить драконью кожу, намертво в ней завязли. Она усмехнулась и быстро мотнула его на руку, в три оборота сократив расстояние между ней и Гриммом, дёрнула на себя. Верёвочник едко улыбнулся, показав ряд идеально ровных зубов. И сжал её шею, притягивая к себе, выдохнул в лицо:       — А вы всё так же хороши, мисс Грейнджер. — Гермиона мотнула головой, целясь ему в нос. Кассий уклонился, его движения были текучими, как вода, но она всё же зацепила его скулу, оставив красный след. Он хмыкнул, и его кулак врезался ей в челюсть с такой силой, что в глазах потемнело. Она пошатнулась, но вцепилась в его плащ, рванув вниз, и они оба рухнули на пол.       Камень был холодным, пыль забивалась в легкие. Грейнджер врезала Кассию локтем в нос, кровь залила его лицо, но он только рассмеялся, хватая её за волосы и впечатывая лицом в пол. Кровь хлынула из разбитого лица.       — Упрямая сука! — прорычал Гримм, свободная рука рванулась к поясу.       Раздался звон разбивающейся склянки, и в воздух взметнулся пар реагента. Едкий дым впился в лёгкие, голова тут же закружилась, в висках гулко застучало. Гермиона попыталась задержать дыхание, но было уже поздно — тело становилось ватным, пальцы предательски дрожали, но она, стиснув зубы, рванулась вперёд и умудрилась подмять Кассия под себя. Сквозь пелену дыма она нащупала горло Гримма, впилась пальцами. Тот захрипел, дёргаясь под ней, но вдруг — удар в затылок, и мир на миг погрузился в темноту. Она ослабила хватку, и тут же тело поцеловалось с землей. Руки вцепились в её волосы, дёрнули назад, заставляя подняться. Шея хрустнула от резкого движения — Гримм уже прижал её спиной к себе, не давая опомниться. Гермиона была готова поклясться, что его стояк врезался ей в поясницу.       Больной выблядок.       — Мисс Грейнджер, — его губы коснулись её уха, и чуть прикусили его, — Вы такая мерзавка. Вечно лезете туда, куда вас не звали.       Гермиона чувствовала, как тело расслабляется, вопреки бушующему внутри адреналину. Слышала только как бьётся собственное сердце. Бух. Бух. Бух. Голова раскалывалась. Она судорожно шарила глазами по залу.       Джанин лежала в луже собственной крови, её рука была вывернута под неестественным углом, но она всё ещё пыталась ползти, пока один из ублюдков не наступил ей на спину, вдавливая в пол. Она захрипела, попыталась сбросить его, но гнида ударил её сапогом прямо в лицо. Голова безвольно откинулась и упала на пол с глухим звуком.       Блейз, стянутый сетью, подёргивался, будто через тело пускали мелкие разряды тока. Затылок бился о пол, разбрызгивая кровь. Кто-то заржал.       Ублюдки. Грёбаные ублюдки.       Рука, дрожа, скользнула в карман, пальцы нащупали галлеон. Края монеты впились в ладонь. Сжала сильнее, и лишь молилась, чтобы сигнал пробился через сраные глушилки. Кассий потерся носом о её шею — лёгкий, почти нежный поцелуй коснулся кожи, заставляя её покрыться мурашками.       — Вы всегда были упрямы, — сказал он, и его голос был почти ласковым, будто шептал любовнице. — Но это не ваш бой. Не сегодня.       Гермиона дёрнулась, пытаясь отстраниться, но его рука, тяжёлая и твёрдая, как сталь, легла на рёбра, стиснула, выжимая воздух, с хрипом. Боль пронзила её, как молния, но она стиснула зубы, не давая себе закричать. Не для него.       Его свободная рука взметнулась, пальцы сжались на её шее и развернули её лицо себе, удерживая с пугающей точностью. Её глаза расширились, зрачки метались, но она не могла отвести взгляд от его лица — спокойного, почти скучающего. Гермиона качнулась и его локоть с хирургической точностью врезался ей в висок.       Мир взорвался белой вспышкой. Боль — острая и ослепляющая — пронзила череп, а затем всё погасло — звук, свет, даже её собственное сердцебиение. Её тело обмякло, колени подогнулись, и она рухнула на пол, как сломанная кукла. Кассий не отпустил её сразу — его рука мягко, почти заботливо поддержала её, опуская на холодный камень.       Он выпрямился, стряхнул пыль с рукава, как будто ничего не произошло. Его взгляд скользнул по её неподвижному телу, а затем к галлеону, выпавшему из её руки. Он наклонился, подобрал ещё теплую монету, повертел её в пальцах, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.       — Ты всё ещё веришь, что боль делает тебя сильнее. Нет, девочка. Она делает тебя... мной, — пробормотал он, и сунул галлеон в карман. Затем повернулся к своим людям, всё ещё стоящим над телами. — Уберите их. Мы ждём гостей.