Пролог. Разлом

      1438 год, Волшебная Франция       В долине, где туман цеплялся за склоны, стоял дом. Не замок с гордыми шпилями, не лачуга с покосившимся дымоходом — дом. Средневековый, крепкий, с дубовыми балками, потемневшими от времени и дыма очага, но странно живой. Узкие окна напоминали глаза кота: прищуренные, подслеповатые, но жадные до света. А внутри, меж грудами книг, свитков и механизмов — чье назначение, не смог бы объяснить даже их создатель — жил волшебник, который ненавидел часы. Арнольд де Верт.       Ненавидел, потому что, по его скромному — или не совсем — мнению, они врали.       Каждое утро, едва первые лучи солнца целовали верхушки гор, Арнольд, облаченный в халат, некогда бывший пурпурным, спускался в мастерскую. Там, среди тикающих, шипящих и временами чихающих устройств, он вел войну. Войну с временем.       — Опять отстаете, — ворчал он, тыча костяным стилом в циферблат карманных часов.       Часы, однако, упрямо показывали 5:17.       Арнольд де Верт не был безумцем. Безумцы глотают ртуть, чтобы обрести бессмертие, танцуют с феями под луной… Он же был перфекционистом. Его жутко раздражало, что песок в часах оседает неравномерно. Что солнечные тени лгут о длине дня. Что даже звезды порой сбиваются с ритма. Он понял это, когда однажды осознал: время — вовсе не река. Это море. С приливами, отливами и подводными течениями, что уносят кусочки реальности в другие бухты.       С тех пор он собирал что-то, чему сам не мог придумать названия.       — Месье де Верт! — стук в дверь. Это была мадам Лефевр. Владелица единственного в округе кабака принесла ему завтрак: круассан и кувшин молока, которое выдоила у местной козы Марсель. — Опять не спали?       — Спал, мадам, — бурчал он, принимая поднос. — Во сне. Очень продуктивно, между прочим… Придумал, как заставить лунный свет…       — А моя Марсель придумала, как доить ваши мозги через уши, — перебила она, замечая на столе чертежи с кругами, треугольниками и надписью «Теория множественности времени миров» — Вы хоть окна откройте! Пахнет у вас, как в совиной пещере!       Он открыл. Но ненадолго. Ветер сдул со стола ключевой фрагмент расчетов. Пергамент улетел прямиком в лужу, где его с любопытством обнюхивала та самая коза.       — Марсель! Нет! Это не съедобно, это... — слишком поздно. Коза, жуя пергамент, смотрела на него круглыми, невинными глазами. — Прекрасно. Теперь вы, мадам Лефевр, — живое доказательство теории множественности миров. Ибо в каком-то из них я вас уже давно зажарил, — закончил Арнольд, глядя, как коза равнодушно жует жвачку из бумаги.       Мадам Лефевр лишь покачала головой, бросив взгляд на сапфировые осколки, рассыпанные по столу.       — Если вы умрёте от голода, месье, я ваши останки скормлю дворовым свиньям! — проворчала она, хлопнув дверью.       Но Арнольд не умирал. Он забывал есть, спать, дышать, но не умирал. Пять лет, или пять веков, как ему иногда казалось, ушли на то, чтобы собрать Хроноконтур.       Медный диск, отполированный до блеска, лежал в центре стола. Его поверхность была испещрена тончайшими гравировками — переплетением астрономических символов, рунических заклятий и геометрических схем. По самому краю шли двенадцать углублений, и в каждом сапфир.       Стрелки расходились от центра. Двенадцать из них были строгими, отлитыми из серебристого сплава, каждая заканчивалась острым, почти кинжальным наконечником. Они отмечали часы. Не те, что отмеряют сутки, а те, что дробят само время на доли, доступные лишь самым дерзким умам.       Но тринадцатая была иной.       Тонкая, отлитая из темного металла, который не отражал свет, а наоборот, поглощал его. Она не была прикреплена намертво, а свободно скользила между остальными, дрожа при малейшем движении воздуха. Её сапфир — единственный, вправленный на самом кончике — был меньше других, но глубже. Если долго смотреть на него, казалось, что видишь не камень, а саму бездну.       Под диском таился механизм — лабиринт шестеренок, пружин и кристаллических нитей. При малейшем прикосновении к центральному сапфиру механизм оживал… Стрелки начинали движение. Двенадцать основных стрелок вращались по кругу, сохраняя строгий ритм, но тринадцатая дрожала.       Будто пыталась вырваться.       Будто знала путь, но не могла его найти.       Надписи, выгравированные вдоль каждой стрелки гласили: Время бежит — на двенадцати часовых. Мир путается — на тринадцатой.       Когда Арнольд впервые запустил механизм, тринадцатая стрелка рванулась вперёд, обгоняя остальные, конструкция затряслась, сапфиры вспыхнули, и...       Ничего не произошло.       Нет, слукавим: произошло нечто. На стене замигал силуэт — очертания башни. Арнольд замер, чувствуя, как сердце бьётся в такт тиканью механизма. Но спустя секунду огонь погас, стрелки застыли, а силуэт растаял.       — Нет, — прошептал он, тыча пальцем в диск. — Нет, нет, нет… Я просчитал все. От массы земли до дыхания луны. Ты должен...       Он ударил по устройству. Ещё раз. Пальцы в кровь, но медный край не поддавался. Где-то в доме проснулась сова, зашуршав крыльями среди свитков.       — Так, — Арнольд встал, подняв хроноконтур над головой. — Если ты не хочешь работать…       Он швырнул диск в окно. Устройство, сверкнув на мгновение в лунном свете, исчезло. Не упало — растворилось в воздухе с глухим хлопком.       Арнольд застыл, прислушиваясь к тишине. Даже сова затаилась.       — Так... даже лучше, — выдохнул он, стиснув зубы. — Глупая игрушка!