1. Мир, который существует

      2 мая 2000 год, Волшебная Англия       Камень под пальцами был холодным и шершавым, будто сама смерть решила оставить отпечаток. Гермиона провела ладонью по резным завиткам имени.       «Фред Уизли»       Выбито так аккуратно…       Два года. Семьсот тридцать дней. А воздух здесь всё ещё пахнет пеплом. Гарри стоял рядом, едва дрожал — крохотное предательство тела.       — Гарри… — она заметила, как блик от света скользнул по его щеке, выделяя мокрую дорожку.       Он резко повернулся, заслоняя лицо ладонью.       — Я… Герм, ты чего, всё в порядке. Пыль попала, — фраза получилась неестественно рубленой. Он заморгал. Слишком быстро, слишком часто, будто пытался стереть кадры, прокручивающиеся под веками, — Жаль, Рон не… э… он же хотел… — Гарри резко кашлянул, заставляя голос звучать ровно, но это не сработало. Последний слог застрял в горле.       Гермиона не ответила. Они оба знали правду: Рон не «не смог». Он не мог. Как не мог спать без света в спальне или проходить мимо зеркал. Как не мог смотреть на пустующий стул в гостиной. Как, в конце концов, не мог взглянуть в лицо Джорджу.       Пальцы девушки сжали стебли так сильно, что сок выступил на кожу. «Неужели Фреду нравились лилии? Или мы просто приносим то, что хотели бы сами?» Цветы уже поникли, лепестки свернулись от холода, но она упрямо ставила вазу ровно, будто от этого зависело что-то важное. Фред ненавидел уныние.       «Если на моей могиле будут грустные рожи, я восстану и начну кидаться гнилыми яйцами!» — когда-то шутил он. Шутка теперь висела между ними невидимым призраком.       Гром прогремел внезапно, заставив Гарри вздрогнуть всем телом. Рука инстинктивно рванулась к карману, где лежала палочка.       — Непогода, — пробормотал он.       — Ага.       Молнии рвали небо на клочья, подсвечивая гранит синевой. На миг казалось, что буквы шевелятся. Ф-р-е-д. Гарри стоял, втянув голову в плечи, будто ожидал, что следующий удар придётся в него.       — Помнишь, как он подменил все конфеты в гостиной на перечные? — криво-косо улыбнулась Гермиона, когда грохот ненадолго стих.       Уголок губ Гарри дёрнулся — не улыбка. Лишь тень.       — Джордж до сих пор клянётся, что это был я.       Они засмеялись. Потом снова замолчали, слушая, как дождь выбивает дробь по камню. Может, пытается оживить то, что уже не вернуть.       И стояли. Даже когда молния рассекла небо над головой. Даже когда грохот вновь сотряс землю. Даже когда ливень обрушился стеной, а зонтики захлёбывались, выгибаясь под напором ветра. Стояли, пока вода не заполнила ботинки, не просочилась под воротники, не смешалась со слезами.       — До скорого, приятель, — хрипло сказал Гарри, оборачиваясь к плите.       Гермиона кивнула.       Они обязательно вернутся через год. Через десять лет. Через двадцать. Когда рваные раны перестанут кровоточить. С Роном, который будет молча сжимать её руку, пока Джордж, положит на камень взрывающуюся конфету. С Джинни, которая тепло улыбнется выступающему из-за туч солнцу. С Молли, что поправит вазу и скажет что-то о мальчишке, который вечно пачкал рубашки.

***

      Дверь в кабинет подалась со скрипом. Гермиона замерла на пороге, втянув воздух через зубы: запах гари резал горло. Пол устилали обугленные клочья пергаментов. Некоторые ещё тлели, оставляя на камне чёрные звёздочки-ожоги. Стол перевернут, чернила брызгами застыли на стенах, а из-под обломков шкафа торчала нога бронзового глобуса.       Малфой сидел на корточках у окна, спиной к двери. Его рубашка, обычно безупречная, была испещрена дырами: правый рукав порван до плеча, обнажая красную полосу ожога. Он копался в чём-то, напоминающем разбитый часовой механизм.       — Ты… Ты спалил половину архива! — голос сорвался на крик. Она наступила на свиток, и сразу одернула ногу, когда услышала хруст пергамента под подошвой.       Он медленно обернулся.       — Я не слепой, Грейнджер. Твой любимый ковёр тоже пострадал, как видишь, — он ткнул ножом в пол, где ковровое покрытие исчезло, обнажив почерневший камень.       Она схватила со стола ближайший предмет — склянку с мутной жидкостью. Но сосуд оказался приварен к поверхности. Жёлтые потёки вокруг говорили, что кислота съела лак ещё час назад.       — Ты… — она ударила кулаком по столу. Кости пальцев заныли, но боль лишь подлила злости, — ты обязан соблюдать протокол!       — Обязан, — он фыркнул, сжимая в руке медный шар размером с яблоко. — Знаешь, что было бы, если бы я не перехватил реакцию?       Шарик покатился по полу, коснулся туфли Гермионы и завизжал, выпустив клуб дыма.       — Эта штука выжгла бы весь этаж до балок. Но ты же велела «не трогать артефакты без одобрения» — он развёл руками. — Ждать три дня, пока твои клерки подпишут бумажки. А это, — он пнул шар ногой, — активируется через два часа. Угадай, что было бы первым: твое письменное разрешение или два трупа в кабинете?       Она наклонилась, разглядывая трещины. Свет внутри пульсировал и ядовито-зеленым нитями расходился от центра. Точно как в отчёте о катастрофе в лаборатории Борна, которую она проигнорировала…       — Ты… Ты мог предупредить.       — Предупредить? — он закинул ноги на стол, смахнув на пол стопку документов. — Меня обыскивают на входе, отбирают палочку, а потом ждут, что я буду слать письма с поклонами? Очаровательно.       Он достал из-под груды бумаг смятый пергамент, швырнул его перед ней.       — Вот твой отчёт. С подробным описанием, как я всё испортил. Подпишешь и побежишь спасать репутацию. Только не забудь добавить, что пока умнейшая ведьма столетия шлялась непонятно где, я чинил то, что она всучила мне в руки, Грейнджер.       — Твой отчёт, — Гермиона с силой швырнула смятый пергамент обратно на стол, — полон… Малфой это не письмо старому приятелю! Ты думаешь, я подпишу эту… мазню?       Парень медленно поднял бровь, развалившись в кресле, будто на троне.       — Ма-а-азню? — растянул он, играя с ножом в пальцах. Лезвие ловило блики от закопчённого окна.       Она резко повернулась, чтобы скрыть, раздражение. Рука сама потянулась к дверной ручке, но та оказалась горячей — остаточное тепло от взрыва. Сдержав вскрик, она стиснула пальцы в кулак.       — Ты… Ты невыносим, — выдохнула девушка, глотая ком в горле.       — О, спасибо! — он хлопнул в ладоши, притворно-восторженно. — Это лучший комплимент за сегодня!       Гермиона вышла, хлопнув дверью так, что с полки свалился старинный позолоченный кубок. Она шла по коридору, не замечая, как мантия цепляется за выступы каменных стен. Сводчатые окна бросали на пол полосы серого света. Где-то вдали засмеялись стажёры, но смех тотчас оборвался, стоило им встретиться с её взглядом.       «Энергетический выход… Расчёты…» — мысленный поток не прекращался. Она знала, что он прав насчёт артефакта. Значит, её система дала сбой. Значит, её контроль…       — Нет. Нет, это он всё испортил. Назло, — прошептала она, поднимаясь по винтовой лестнице в кабинет министра. Её каблуки стучали по ступеням, отбивая ритм.       Не-пра-вда. Не-пра-вда.       Министерский грифон на двери Кингсли Бруствера оскалился, чуя её гнев. Она влетела без стука.       — С ним невозможно работать! — выпалила она, прежде чем дверь захлопнулась.       Только потом заметила, что в кабинете сидит весь Отдел Тайн. И Рон, жующий бутерброд, замер с открытым ртом.       — Прошу прощения. Я зайду позже, — выдохнула она прежде чем захлопнуть дверь.       Рука сама потянулась к волосам — привычный жест, когда хотелось спрятаться. Но вместо пушистой гривы наткнулась на тугой пучок. Точно. Она же собрала их утром, чтобы выглядеть «собранной». Ирония.       «Мерлин! Какая же идиотка!» Ногти впились в ладони. Малфой выводил её и раньше — язвительными ремарками, демонстративным игнорированием правил, но чтобы сорваться, как первокурснице… Нет. Хуже. Она ворвалась к министру, как истеричка, и всё ради чего?       — Стыд и срам, Гермиона, — прошептала она, впиваясь взглядом в пол. Даже камень здесь был идеально отполирован. В отличие от её репутации, которую она только что испортила!       Шаги. Быстрые, неуклюжие, с подскоком на третьем шаге — Рон. Всегда Рон. Она застыла, изображая занятость: поправила мантию, достала несуществующую пылинку с рукава.       — Герм… Гермивона! Подофди! — он догнал её, размахивая остатками бутерброда с копчёным окороком. Масло капало на рукав мантии, оставляя жирные пятна.       — Рон! — она резко обернулась, чуть не сбив с ног стажера, тащившего стопку папок. — Сначала дожуй, а потом…       — Дофевал! — он сглотнул комок хлеба и вытер ладони о штаны. — Он опять натворил дел? Это же из-за Малфоя, да? Обозвал?       — Хуже, — она закусила губу, глядя, как по коридору проходит группа сотрудников, кивая ей с фальшивой почтительностью. — Он… Он взорвал кабинет! И я…       — И ты ему всыпала? — глаза Рона загорелись. — Надо было позвать меня! Я бы…       — Ты бы устроил драку в министерстве! — она перебила его, оглядываясь по сторонам. — Мы не дети, Рон. Я должна была…       Голос сорвался. Где-то за поворотом зазвенела сигнализация — обычное дело в отделе. Рон вдруг стал серьёзным, по-взрослому неудобным.       — Эй… — он неуверенно потрогал её плечо, оставив масляный отпечаток. — Он… Малфой… Такая мразь. Всегда был. Он…       — Издевается, — она закончила за него, глядя на трещину в стене, — и я попадаюсь. Каждый раз.       Рон замер, переминаясь с ноги на ногу:       — Вообще, Гермиона, ты сама виновата.       — Он взорвал кабинет, Рон. По-настоящему. И… Это была моя ошибка.       Тишина повисла всего на мгновение. Даже гул министерских тележек с документами куда-то исчез.       — Мерлин, — наконец выдавил Рон. — То есть… Ты признаёшь, что…       — Нет! — она резко встряхнула головой, — Он нарушил протокол! Но… Я не до конца проверила отчёт Борна. Если бы прочитала…       — Гермиона Грейнджер не прочитала отчёт? — Рон присвистнул, шутливо хлопая себя по лбу. — Конец света! Бежим в таверну, выпьем сливочного пива!       Она хотела рассердиться, но вместо этого фыркнула, улыбнувшись. Рон уже тащил её за рукав к лифтам, бормоча что-то о новых метлах и квиддиче.       «Мы не сможем с ним работать», — эхом отозвалось в голове.       Но это уже не имело значения. Потому что они должны были. Даже если придётся сжечь все протоколы.

***

      23 мая 1998 года, Визенгамот       Зал Визенгамота напоминал склеп — высоченные своды терялись в полумраке, тусклые шары света плясали у потолка, отбрасывая пятнистые тени на стены.       В центре зала, закованный в магические наручники, сидел Драко Малфой. Его платиновые волосы, некогда сиявшие, висели грязными прядями. Синяк под левым глазом, ссадина на щеке, губы, обкусанные до крови. Он не смотрел в сторону трибунала, а уставился в пол, будто надеялся провалиться сквозь него.       — Драко Люциус Малфой, — голос судьи, — вы признаете свою связь с Пожирателями Смерти?       В зале повисла тишина. Гарри, сидевший рядом, на скамье свидетелей, непроизвольно сглотнул.       — Да.       Зал взорвался шепотом. Кто-то фыркнул: «Я же говорила!», кто-то зашипел: «Азкабан!». Рон, сжимавший спинку скамьи так, что костяшки побелели, резко повернулся к Гермионе.       — Слышала? Да! — прошипел он, будто это она заставила Малфоя сознаться. — Ни намёка на раскаяние! Какой же он…       — Рон, тихо, — Гермиона схватила его за локоть, но сама не могла оторвать взгляда от Драко.       Зачем он это делает? Они же подготовили аргументы — давление отца, угрозы, попытки…       Судья ударил жезлом о камень, и гул стих.       — Вы действовали добровольно? — мужчина наклонился вперед, и свет упал на его лицо: морщинистое, сухое.       Драко медленно поднял голову. Глаза мутные, с красными прожилками, на миг встретились со взглядом Гермионы. Она замерла, ожидая услышать хоть каплю старой насмешки, вызова, чего угодно.       — Да.       — Он врет! — выкрикнул Гарри, вскакивая. Мантия зацепилась за скамью, порвавшись с треском. — Его отец…       — Мистер Поттер! — судья ударил жезлом снова, и Гарри резко прижало к сиденью, — Еще одно нарушение и вас удалят.       Гермиона схватила пергамент со стола — их список доказательств. Чернила расплывались перед глазами. Невиновен по принуждению… Свидетели… Показания Нарциссы… Все это рассыпалось в прах из-за одного слова.       — Почему? — прошептала она, не обращаясь ни к кому.       Малфой услышал. Уголок его рта дёрнулся, будто он пытался улыбнуться, но забыл как.       — Допрос завершён. Приговор будет оглашён…       — Подождите! — Гермиона вскочила, не чувствуя ног. Пергамент выпал из рук, переворачиваясь в воздухе. — Есть новые доказательства! Показания домового эльфа Малфоев!       Рон схватил её за платье, пытаясь усадить, — Ты с ума сошла? Он сам признал…       — Молчи! — она вырвалась, шагнув к барьеру. — Судья, прошу приобщить к делу воспоминания, извлечённые из моей собственной памяти.       Драко резко вдохнул, впервые за весь процесс проявив что-то кроме апатии. Его пальцы вцепились в край скамьи.       — Нет.       Все замерли. Даже судья поднял бровь.       — Отказываюсь от защиты, — слова падали чётко, без дрожи. — Признаю вину. Всю.       Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног. Нет. Нет, нет, нет. Это…       — Вы поняли, мисс Грейнджер? — мужчина усмехнулся. — Подсудимый не желает вашей помощи.       Рон выругался снова, на этот раз шепотом, но ядовито.       — Оставь его, Гермиона. Он того не стоит.       Но она уже не слышала. В её ушах звенело, а перед глазами стоял взгляд Драко. Пустой. В нём не было даже ненависти. Только усталость того, кто уже мёртв, но почему-то ещё дышит.       Гул в зале нарастал.       — Согласно Статье 15 Устава Визенгамота, подсудимый может быть передан под ответственность лица, обладающего Орденом Первого Класса, если обвинение не связано с непоправимым вредом. — она выдернула из складок мантии медальон, врученный ей лично Кингсли.       Судья нахмурился.       — Мисс Грейнджер, эта статья не применялась со времен…       — Значит, сегодня вы создадите прецедент, — перебила она и бросила взгляд на Драко. — Его действия были продиктованы страхом, а не верой в идеологию. Если Визенгамот действительно стремится к восстановлению, а не мести, вы дадите ему шанс искупить вину службой.       Рон вскочил, перегнувшись через барьер:       — Гермиона, ты в своем уме?! Он только что…       — Если он нарушит условия, я разделю его наказание, — перебила она, — включая Азкабан.       Гул сменился густой тишиной. Судья перебирал пергаменты намеренно медленно. Гарри внезапно поднялся, поправив очки.       — Поддерживаю. Мистер Малфой спас мне жизнь. Это… должно учитываться.       Зал замер. Даже Драко дрогнул, впервые подняв взгляд на Гарри.       — Поручительство принимается, — проскрипел мужчина наконец. — Но с условиями: магический браслет слежения, еженедельные проверки палочкой на лояльность и… — он язвительно улыбнулся, — обязательная служба в Отделе восстановления магических артефактов под вашим руководством, мисс Грейнджер.       Когда охранники сняли наручники, Драко потер запястья, оставляя кровавые отпечатки на ладонях. Он подошел к Гермионе, намеренно глядя поверх ее головы.       — Надеюсь, ты пожалеешь об этом раньше, чем я сбегу.       — Попробуй, — она схватила его за рукав, чувствуя, как под тканью дрожат мышцы.       Рон фыркнул, разворачиваясь к выходу:       — Ты еще поплачешь с ним.       Но Гермиона уже вела Драко через боковую дверь, где их ждал домовой эльф с браслетом слежения. Малфой брезгливо поморщился при виде железа, но молча протянул руку.       «Что я наделала?» — мелькнуло в голове, когда щелкнул замок. Но вслух она сказала сухо:               — Придешь завтра в восемь утра. Не опаздывай.

***

      С того дня он стал её тенью — тихой, ядовитой, неизбежной. Каждое утро она находила на столе отчёты, завершённые безупречно, но в последний момент. Она молчала, стискивая зубы. Формально — без нарушений.       Он не позволял себе открытого неповиновения, но его учтивость была острее насмешек. Он кланялся, передавая документы, как придворный перед королевой. Задерживался после смены, будто случайно, заставляя её либо уйти первой, признав слабость, либо остаться, поджав губы, пока он небрежно перебирал записи.       Потрёпанный фолиант с закладкой на главе «Проклятия крови» сопровождал ее постоянно. Она видела его на столе, на кресле, в ящиках, в комнате, где хранились артефакты. Как остроумно.       На собраниях он сидел напротив, откинувшись в кресле с видом скучающего аристократа. Но когда приходила её очередь говорить, его пальцы начинали выбивать ритм по ручке: тук-туктук-тук. Это раздражало.       Он стал мастером тихих унижений: поправлял складки её мантии магией, не спрашивая, оставлял на столе склянки, которые взрывались, стоило к ним только прикоснуться, возвращал документы с пометками на полях: «Уверена?», «А если рассмотреть обратный эффект?», «Сама придумала?». Её ответы превращались в многостраничные трактаты, которые он пролистывал с ленивой ухмылкой.       Она не жаловалась. Не могла. Каждый его жест был двусмысленным, каждое действие дыркой, которую невозможно залатать без признания собственной слабости. Гордость медленно точилась, но она не сдавалась. Потому что сдаться означало признать, что он смог проникнуть туда, куда даже Волан-де-Морт не дотянулся. В её неприступную веру в собственную непогрешимость.       И единственный способ выиграть — перестать реагировать.