4. Мир, не знающий жалости

      Цок-цок-цок.       Эхо каблучков разрывало гнетущую тишину подземелий, отскакивая от сырых каменных стен. Факельный свет дрожал, выхватывая из тьмы паутину в углах. Каждый шаг Гермионы — удар. Резкий, быстрый, почти отчаянный.       Гермиона Грейнджер. Лучшая подруга Гарри Поттера. Герой войны. И должна стать женой Малфоя!       Да что с этим проклятым миром не так?!       Она смирилась с тем, что Гарри теперь носит зелёные мантии Слизерина. Проглотила горечь, когда увидела свою форму. Даже приняла, что все здесь ведут себя как давние друзья. Но это… Это было слишком.       Цок-цокцокцок-цок-цок. Бах! Удар. Падение. Колени врезались в холодный камень. Перед глазами мелькнули искры.       И прежде чем она успела подняться, чьи-то руки рванули её вверх, вдавливая в стену. Запах мяты и можжевельника ударил в нос — знакомый, раздражающе дорогой парфюм Малфоя. Между их лицами остался всего дюйм. Что он собирается…       — Грейнджер, — прошипел он. — У меня для тебя просто охуительные новости!       Он оттолкнул её и бросил на пол конверт с печатью. Внутри — строчки, выведенные аккуратным почерком:       «Дорогой Драко,       Скоро заканчивается семестр, и мы с Нарциссой уже считаем дни до твоего возвращения. Твоя мать, как всегда, превратила Малфой-мэнор в произведение искусства — в саду теперь расцвели не только те белоснежные розы, что ты так любил в детстве, но и новые сорта, которые она вырастила сама «Для Гермионы». Я даже не стал спорить. Кстати, помнишь, как Гермиона восторгалась садом в прошлый раз, когда гостила у нас? Эти фиалки, что растут прямо из камней… Она сказала, что они «напоминают ей о библиотеке Хогвартса». До сих пор не понимаю, как цветы могут напоминать о книгах — но, кажется, ты выбрал достойную спутницу.       Я уже договорился с её родителями. Они придут на ужин в пятницу, как только ты вернёшься, Драко. Сегодня я провёл с ними почти час, обсуждая, какие блюда предпочитает Гермиона. Твоя мать, конечно, в ужасе от моей гиперактивности, но я хочу, чтобы этот дом стал для вас обоих местом, куда хочется вернуться. Если ты не против, я бы предпочёл, чтобы вы с Гермионой остановились в восточном крыле. Там больше света. И вид на сад.       С любовью, твой Отец.       P.S. Твой конь тоже скучает по тебе. Обязательно прокатитесь по приезде домой».       В подземелье повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Капли влаги, срывавшиеся с потолка, мерно отсчитывали секунды.       — По тебе скучает конь, Малфой? — произнесла она, с трудом поднимая взгляд. В голосе, помимо привычной колкости, проскользнула неприкрытая растерянность, выдававшая смятение.       — А ты только это заметила, Грейнджер? — огрызнулся он, вырвав из ее пальцев скомканное письмо. Лицо исказила гримаса отвращения. — Ты видела, как он пишет? Блять, Грейнджер, это какой-то кошмар! Меня чуть не вывернуло. Какие у нас, оказывается, «милые посиделки в гостях»!       Гермиона отшатнулась, споткнувшись о выбоину в каменном полу. Холодная сырость проникала сквозь тонкую ткань мантии, заставляя ее невольно поёжиться. Драко стоял напротив. Всё в нем кричало о раздражении и внутреннем смятении: от сжатой челюсти, до нервных движений пальцев, которыми он пытался унять головную боль, массируя виски.       — Малфой, я… — начала она, сглатывая подступивший к горлу комок, но тут же замялась, не в силах подобрать нужные слова. — Я как раз спешила сюда, чтобы сообщить тебе о том, что мы… Дело в том, что я только что узнала о том, что мы… — она глубоко вдохнула, набирая полные легкие, — помолвлены.       — Блять! — Драко с яростью обрушил кулак на каменную стену, но тут же сморщился боли. — Ты думаешь, я тупой? И не понял об этом из письма? — он тряхнул пергаментом перед лицом. — Торжественный ужин с магглами! Размещение в восточном крыле, в покоях для будущих супругов! Да он же… — слова застряли в горле, превратившись в бессильный стон. Он прикрыл глаза рукой, пытаясь сдержать рвущуюся наружу ярость.       — Мы должны немедленно поговорить с МакГонагалл! — выпалила она, но тут же запнулась, осознавая нелепость ситуации. — Нет, подожди…       Она замолчала, почувствовав, как энтузиазм испаряется, оставляя после себя горькое разочарование. Говорить кому-либо… Это же совершенно бессмысленно. Кому она расскажет? Что расскажет? «Простите, профессор, я из параллельной вселенной, и здесь всё совсем не так, как должно быть. Вы не поможете это исправить»? Звучит как бред сумасшедшего. Их никто не услышит. Никто не поймет. И уж тем более никто не поверит. Они заперты здесь, в этом искажённом мире, предоставленные сами себе. Никто не придёт на помощь. Никто не подаст руки. Они должны справиться с этим самостоятельно.       — Мы должны выяснить, как вернуть всё на свои места! — твердо произнесла она, стараясь придать голосу уверенности. — Я… Черт, да что я вообще говорю? Просто… пойдем. Нам нужно в библиотеку.       Малфой не проронил ни единого слова с тех пор, как они покинули подземелья. Молчание обрушилось на неё тяжёлым бременем. Оно было хуже открытой враждебности, хуже насмешек и колкостей. Предстало плотной, непроницаемой стеной, за которой скрывалось что-то гораздо более непредсказуемое, чем обычная неприязнь.       — Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе не плевать? — выплюнула она, выглядывая из-за стеллажа.       — Притвориться? — обычно тягучий и надменный голос, на этот раз звучал ровно и почти лениво. — Грейнджер, я давно перестал тратить время на бесполезные иллюзии. Если ты полагаешь, что мы найдем здесь ответы, то это твой личный крест, и тебе его нести. Я же просто иду за тобой, потому что у меня нет выбора.       В зыбком свете факелов, его лицо казалось еще более напряжённым и измученным, чем обычно.       — Ты мог хотя бы попытаться, — внутри все клокотало от гнева. — Мы оба прекрасно знаем, что это не простое перемещение во времени, И если ты действительно хочешь вернуться домой, тебе придётся сотрудничать.       Он презрительно фыркнул, скрестив руки на груди.       — А… Ты про то место, где я провёл последние годы под постоянным надзором, где каждый мой шаг контролировался, каждое слово взвешивалось, а имя стало синонимом для слов «предательство» и «позор»? Мило, но лучше чем здесь.       Гермиона почувствовала, как в груди закипает гнев. Она хотела ответить ему, высказать все, что накопилось, но в этот самый момент массивная дверь библиотеки со скрипом отворилась, и на пороге появился Гарри. Его взгляд, лишённый привычной настороженности, скользнул по ним, внимательно рассматривая лица.       — Привет, — почти прошептал он, неторопливо входя внутрь. — Я слышал, вы здесь. Всё хорошо?       Сердце учащенно забилось в груди. Девушка бросила тревожный взгляд на Драко, который, казалось, моментально оценил опасность ситуации. Его лицо мгновенно преобразилось — напряжённость и враждебность сменились игривой, соблазнительной усмешкой, а в голосе появилась непринужденная уверенность.       — Ничего особенного, Поттер, — сказал он, притягивая Гермиону к себе. Обнимая слишком тесно, слишком фамильярно. — Просто обсуждаем… семейные дела.       Гермиона заставила себя выдавить фальшивую улыбку, стараясь выглядеть как можно естественнее.       — Да, всё в порядке, ничего серьёзного, — внутри поднялась волна отвращения к вынужденной лжи. — Просто… Ну, ты знаешь, как это обычно бывает.       Гарри, казалось, ничего не заметил. Взгляд рассеянно скользнул по полкам, заполненным книгами, а затем вернулся к ним.       — Если вам нужно что-то найти, я могу помочь. Как раз ищу учебник по зельям. У вас же по ним проект?       Грейнджер почувствовала, как Малфой напрягся. Опасный признак. Нужно действовать предельно осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Привлекать внимание к поискам — последнее, что им нужно. Никто не знает, к каким последствиям это может привести.       — Спасибо, Гарри, но мы справимся сами, — сказала она мягко и участливо, надеясь, что тон сможет сгладить углы. — Нам нужно немного времени… наедине. Чтобы обсудить все детали нашего… эм… проекта.       Гарри кивнул, но не ушёл сразу. Задержался глазами на сцепленных руках, и Гермиона отчётливо заметила, как в них промелькнуло что-то неопределённое. Тень сомнения или мимолетное подозрение.       — Хорошо, — произнёс он наконец, отворачиваясь. — Тогда я пойду? Увидимся позже.       Когда огромная дверь с грохотом захлопнулась, они отпрянули друг от друга.       Гермиона, стараясь скрыть нервную дрожь, наблюдала, как Малфой с гримасой на лице вытирает ладони о брюки.       Ехидная усмешка тронула губы. В этом мире его брезгливость казалась особенно нелепой.       — Малфой, — процедила она сквозь зубы, — не беспокойся, я моюсь каждый день. Хотя, ты мог бы выбрать менее… интимный способ.       Её голос, хоть и звучал твёрдо, выдавал лёгкую нервозность, смешанную с раздражением. Сейчас их старая вражда казалась особенно бессмысленной и неуместной. Но, похоже, для него даже здесь оставались вещи более важные, чем неизвестность, поджидающая впереди.       — Интимный? — он лениво усмехнулся, отходя к ближайшей полке с книгами. — Просто хотел убедиться, что святой Поттер поверит в нашу идиллию. Или было бы лучше, если бы я стоял в стороне, как истукан?       Она с досадой закрыла лицо руками, почувствовав, как голову ошпарил стыд. Затем, глубоко вздохнув, отошла к другому стеллажу, игнорируя дальнейшие провокации.       Каждая найденная книга, каждый прочитанный абзац, каждая зацепка оказывались совершенно бесполезными и тупиковыми. Ссылки на временные аномалии были разрозненными, противоречивыми и запутанными. Чем больше они искали, чем глубже копали, тем сильнее путались.       — Ни-че-го, — ничем не примечательная книга полетела на стол. Потрепанные страницы безвольно захлопнулись мужской рукой.       Гермиона у самой дальней полки, перебирая пальцами потрепанный фолиант с истлевшими золочеными срезами. Пыль поднималась клубами при каждом движении, оседая на коже тонким налетом.       За окнами клубился густой туман, скрывавший мир от любопытных глаз. Казалось, и сама ночь за стенами Хогвартса была не до конца реальной, а зыбкой и призрачной.       — Ничего, — выдохнула девушка и аккуратно положила книгу на стол. Стопка «ничего» стремительно пополнялась. — Ни единого упоминания о Хроноконтуре, кроме как в разделе «Мифы и суеверия».       Малфой, склонившись над стопкой старинных свитков, не поднял головы, полностью погруженный в свои занятия. Его пальцы двигались медленно, почти лениво, но при этом удивительно ловко и точно. Он проводил по строкам палочкой, выделяя нужные абзацы.       — Может, стоит заглянуть в семейный архив? — произнес он, смакуя слова. — В Мэноре наверняка что-то есть. Да и ты, по словам отца, знакома с нашим гостеприимством, не так ли?       Гермиона замерла. Воздух внезапно стал густым и липким. В библиотеке магическим образом сгустилась тишина, превратившись в плотную, удушливую стену, отделяющую её от реальности. Она видела перед собой не книжные полки и свитки, а мраморные стены поместья Малфоев. Слышала не шелест страниц, а глухой стук каблуков по полу.       — Что ты имеешь в виду?       Драко усмехнулся. И это вовсе не было привычной насмешкой. Это была усмешка человека, прекрасно знающего, что удар достиг цели, попал в самую незащищённую рану.       — Неужели тебе не понравилось там? — он медленно поднялся, облокотившись на стол так, что его лицо оказалось в опасной близости от её собственного. — Отец… Что он там говорил? Розы? Сад?       Гермиона не помнила, как подняла руку. Щелчок пощёчины эхом отдался в тишине. На щеке Малфоя мгновенно проступил яркий, багровый след, контрастирующий с бледной кожей. Голова на мгновение дернулась в сторону, но он не отшатнулся, не сделал ни шагу назад. Только медленно, очень медленно, повернул лицо обратно.       Гермиона молчала, не в силах вымолвить ни слова.       Малфой выпрямился и неторопливо провел ладонью по щеке. Будто пытался стереть не физическую боль, а само прикосновение.       — Да, Грейнджер, — он наконец отстранился. — Именно это я и имел в виду.       Она отступила на шаг, чувствуя, как внутри поднимается тошнотворная волна. Не от него — от себя, от своего бессилия. От того, что позволила ему пронзить её. От того, что даже здесь, в этом искажённом, перевёрнутом мире, прошлое всё равно вырывается наружу.       — Я думала… — шёпот разрезал тишину, — тебе было жаль… В тот день…       Что это было? Жалкий разговор с самой собой? Жалкая попытка убедить себя?       Гермиона развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла вон. Почти беззвучно. Пусть знает, что победил.       Когда тяжёлая дверь библиотеки с глухим стуком захлопнулась, Драко еще долго стоял неподвижно. Потом взял со стола брошенную ею книгу, аккуратно смахнул пыль с корешка и, открыв на случайной странице, прочел первую попавшуюся строку.       «Only a very unhappy person has the right to upset another person…».       Какая-то маггловская философия 20 века.

***

      Гермиона бежала, не разбирая дороги. Каблуки громко отстукивали по каменным плитам, отсчитывая удары бешено колотящегося сердца, готового в любой момент вырваться из груди и разорваться от нестерпимой боли.       Слезы застилали глаза, превращая длинные коридоры в размытые полосы теней и света. Каждый вздох срывался с губ дрожью, которую она уже не могла контролировать. Рука горела огнем, а ядовитый голос всё ещё звенел в ушах. Каждое его слово острой иглой вонзалось туда, где скрывались самые страшные, самые болезненные шрамы. До которых он, казалось, не просто дотронулся... Он безжалостно их разодрал.       Она врезалась в ближайшую дверь, ведущую в пустой класс, и бессильно рухнула на холодный, каменный пол. Пальцы сжали мантию на груди, пытаясь удержать то, что готово было вырваться наружу: крик, застрявший в горле, или болезненные воспоминания, которые вдруг прорвались сквозь плотину сознания.       Запах… Удушающий. Запах её собственной крови, которая сочилась из раны на предплечье, пока обезумевшая Беллатриса Лестрейндж с диким восторгом в глазах водила ножом по коже. Вырезала каждую букву с наслаждением. Г-р-я-з-н-о-к-р-о-в-к-а… Лезвие впивалось всё глубже, вызывая новый, оглушающий взрыв боли. Крик застревал в горле, смешиваясь с беззвучными слезами, катившимися по щекам.       Она вспомнила как посмотрела в сторону. Увидела их лица: Люциус, Нарцисса, Беллатриса, Фенрир и… Драко. Он стоял у дальней стены, сжимая кулаки до белизны костяшек, и его глаза… Мелин, его глаза… В них не было ненависти, не было ни капли злорадства, только страх — острый, животный. Страх, что она увидит в нем соучастника, страх, что это всё станет его собственной кошмарной реальностью. И там, глубоко под леденящей паникой, пряталась боль. Боль от того, что он знал: она смотрит на него, отчаянно цепляясь за последний клочок надежды, веря, что в нем ещё остался человек. Но Драко не мог ей помочь. Не мог даже протянуть руку. Не мог ничего.       Гермиона сдавленно всхлипнула, сворачиваясь в комок. Она пыталась уместить в себе ту маленькую девочку, что корчилась в агонии под пытками, и ту сильную женщину, которая теперь чувствовала, как старые раны кровоточат. Вновь разрывают душу на части.       Как он мог? Как он мог использовать это против неё, превратить боль в оружие, которое так метко попало в самое сердце? Она думала, он понимает. Она думала… Почти знала, что его молчание, отчужденность, злобные слова — лишь маска, за которой прячется что-то…       Воздух внезапно стал плотным, давящим. Единственным, кого она видела перед собой тогда, был он — бледный, дрожащий всем телом, но всё ещё стоящий там. На стороне тех, кто безжалостно причинял ей боль…       Она вскочила, хватаясь за ручку двери, и бросилась прочь. Ноги, повинуясь памяти, безошибочно вывели к лестнице, ведущей в башню. Она не останавливалась. Падала, спотыкалась. И поднималась вверх, вцепившись в перила. Пока не оказалась у знакомой двери с бронзовым молотком, который терпеливо ждал очередной загадки.       Но сегодня она не хотела ни ответов, ни головоломок. Она отчаянно хотела спрятаться, исчезнуть, раствориться в пространстве, чтобы больше никогда не видеть его лица, не слышать его надменного голоса, не чувствовать, как он снова и снова втыкает нож в самые уязвимые места души.       «Что становиться сильнее, когда пытаешься от этого избавиться?» — прозвучал мелодичный голос. Но Гермиона не ответила. Она не знала ответа, да и не хотела знать. Просто ударилась лбом о дерево, сжав зубы, чтобы не закричать. Её имя. Её боль. Её жизнь. Всё это давно стало чужим, раздробленным на тысячу осколков, каждый из которых отражал его лицо — в тот день, когда она смотрела на него, ища спасения, а нашла только страх, отвращение и то, что не могло быть прощено.