Глава 21. Ключи без замков.

— В смысле, Малфой? — В смысле что? — В смысле мы будем восстанавливать воспоминания? — В прямом. Или ты предпочитаешь косвенный? Давай, Грейнджер, уточни. Гермиона выдохнула так резко, что звук вышел почти как шипение змеи, готовой ужалить. Она-то готовилась к чему-то реальному, осязаемому: артефакт, предмет, хоть проклятый… но уж точно не к этому. Ситуация обрушилась на неё как ледяной шквал: всё, к чему они так долго шли, всё — рухнуло в один-единственный миг. И если бы не её воспитание, она бы уже честно обозначила, в какой именно большой жо… неприятности они оказались. Но вслух позволила себе лишь сухое: — Катастрофа. Просто катастрофа. Малфой не шелохнулся, лишь приподнял бровь. Белоголовый вообще не выглядел расстроенным, хотя приличествовало бы уже хотя бы немного паниковать. — Это невозможно, — продолжала причитать Гермиона. — Митирная магия способна восстановить лишь то, что существовало физически — конкретно, материально. А воспоминания… воспоминания — это всего лишь следы в сознании. Образ. Абстракция. — Она прищурилась. — Их таким способом не оживить. Малфой закатил глаза. Без стыда, без совести. — С чего такие выводы? — Потому что магия восстанавливает форму. Твоё воспоминание — не реальность. — Самая настоящая реальность. Просто хранится в неправильном месте. Я тоже умею рыться в книгах. И я изучил точный принцип митирной магии. Это не копирование. Это воскрешение. А воспоминание — идеальный оригинал. — Нет, Малфой, это так не работает. — Почему? — он наклонил голову, будто ему действительно было интересно. — Потому что я читала всё, что существует по митирной практике. Ни одного задокументированного случая. — И? — И ничего. Значит, ничего не получится, — сквозь зубы простонала Гермиона. Как же она ненавидела его это «и». Такое равнодушное, а сегодня ещё и тупое. — Ни одного задокументированного, — Малфой насмешливо передразнил её чопорный тон, — это принципиальная разница. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Где написано, что это невозможно? — Нигде. Но и подтверждений нет. — Вот именно. Ты просто не нашла ни одного упоминания о том, что кто-то пробовал. Или, как ты любишь выражаться, — «не задокументировал». А значит, шанс есть, и я абсолютно уверен, что он стопроцентный. — Пятьдесят на пятьдесят, — поправила она сквозь зубы. — Пятьдесят — уже победа. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? — Прекрасно. Как твоя попытка сохранить контроль. Гермиона сжала губы в тонкую линию. Возражение бодро сформировалось, героически двинулось вперёд… и через мгновение трусливо рассыпалось. Малфой, зараза, был прав. Она правда ненавидела шаги в неизвестность без прилагающейся гарантии успеха и трёхлетней статистики. Эксперименты она не любила. — Магия не работает на вере. — А на чём она работает, по-твоему? — На структуре. На понимании. На границах. — Отлично. Тогда давай по структуре. Моё воспоминание утрачено. Не изменено. Оно отсутствует. Значит, мы имеем потерю. Митирная магия занимается именно этим. — Это не предмет. — И не фантазия. Это зафиксированная информация. Сознание — носитель. Я могу передать тебе доступ. Гриффиндорка впилась в него взглядом, выискивая хоть малейшую трещинку в этой наглой уверенности. Малфой, конечно же, стоял столбом совершенства и непоколебимости — и это одновременно доводило её до желания заорать и… странным образом начинало казаться правдоподобным. — Зачем тебе это воспоминание? — спросила она. — Как именно оно должно помочь? — Чтобы вытащить отца, разумеется, — хмыкнул Малфой. — Дебуш не даёт мне передышки. Минерва хоть и вытеснила его из Хогвартса, но письма продолжают приходить. Причём такие… что поневоле начинаешь ценить отсутствие иллюстраций. — Да, но я не понимаю, как фрагмент твоей памяти нам поможет. — Помнишь, я тебе как-то сказал, что не знаю, где искать и что именно он требует? — Ну. — Так вот, я немного исказил факты. — Ну так и? — уже с едва заметным раздражением бросила гриффиндорка. — Дебуш охотится за артефактом, который раньше принадлежал Темному Лорду. Реликвия хранилась в Мэноре, потом ее переместили — и сделал это никто иной, как я сам. — Но… эм… — Гермиона на мгновение зависла, переваривая информацию. — А откуда уверенность, что воспоминание действительно стерто? — Потому что над моей головой поработал никто иной, как сам Темный Лорд. А он не утруждал себя попыткой скрыть, что использовал на мне «Обливиэйт». — Не сходится. Тебе стёрли память, но не замаскировали факт? В итоге ты знаешь об артефакте и знаешь о вмешательстве. Где тут логика? — Уточню: он не скрывал, что шарил в моих мыслях, и наложил «Обливиэйт». А то, что я позже сложил два плюс два и докопался до артефакта, — это уже его просчёт. — Лорд рылся в твоей голове… — Гермиону передёрнуло; даже Малфой с его вторжениями вызывал отвращение, а Волан-де-Морт— это уже высшая лига, коллекционный ужас, от которого хотелось одновременно блевать и молиться, причём второе бесполезно — Но как ты позволил ему войти? Разве ты не мастер окклюменции? — Я бы сказал, один из лучших… Хотя тётушка Белла с этим не согласилась бы, — Малфой усмехнулся. — Лорд никогда не верил на слово, всё проверял из головы. Полностью закрыть разум — значит вызвать подозрения, так что я приоткрывал ровно столько, чтобы выжить. Так он и упустил один важный эпизод моей жизни… Именно он и привёл меня к артефакту. — Какой? — К трем часам ночи — я обычно не спал в те времена. Интересный факт: соседство с Темным Лордом провоцирует бессонницу. — Малфой, ближе к делу. — Я слышал, как в поместье внесли что-то тёмное и явно опасное. Свет в коридорах мигал, а магия ощущалась повсюду. Такое не случается само по себе. Я спустился и увидел Долохова, Беллатрису и Лорда. Рядом стоял огромный сундук. Они оживлённо переговаривались, а Долохов выглядел напуганным. — Что именно ты услышал? — Ничего внятного, только обрывки шепота. Подслушивать в такой момент — верный способ самоуничтожения, так что я не задержался. — Ты даже не попробовал узнать больше? — в ее голосе сквозило разочарование. — Нет. У меня нет привычки совать нос туда, куда меня никто не звал. В отличие от некоторых. — Но с чего ты взял, что это связано с артефактом и твоим воспоминанием? — Утром Лорд вызвал меня и отца Тео, Нотта старшего. Там был тот же сундук, и энергия вокруг него была… странной. Лорд объявил, что мы теперь «ключи». А потом… чистый лист. Следующее, что я помню, — как я выхожу из зала, обессиленный, словно после тяжёлого ритуала. — Ты думаешь, то, что ищет Дебуш… — …лежит в том сундуке. Который я, скорее всего, сам и запечатал. Гермиона затихла, перекатывая услышанное в голове, как горькую пилюлю, которую проглотить надо, но хочется сначала хорошенько рассмотреть. — Ты веришь, что митирная магия одолеет магию Волан-де-Морта? — Я думаю, что он готовился к привычным методам. А это — редкая практика. Неудобная и непопулярная. Должно сработать. Так что, Грейнджер, хватит пессимизма. Нас ждет серьезная работа. — Я не могу гарантировать успех, — вздохнула она. — Я и не требую гарантий. — Я ненавижу работать вслепую. — А я ненавижу ждать, пока меня прижмут к стене. — Ладно, — фыркнула Гермиона и первой отвернулась. Интонация вышла недовольной, но предельно однозначной: обсуждение закрыто. Она уступила — неохотно, с внутренним сопротивлением, но факт оставался фактом. Краем зрения Гермиона всё же уловила выражение лица Малфоя. Самодовольство он носил без малейших попыток маскировки. Гриффиндорка вернулась к креслу. Сумка Малфоя стояла на прежнем месте — открытая, аккуратная, с запахом дорогой кожи и едва уловимым ароматом старых книг. Секундное раздумье — и она снова копалась внутри, перебирая предметы один за другим. Перья, баночки с порошками, флаконы с жидкостями, старые свёртки… Всё было аккуратно разложено, но чего-то не хватало. Она замедлилась. Подняла бровь. Сжала губы. Всё совпадало со списком, который она прокручивала в голове уже третьи сутки. Всё до последней детали. Кроме одного пункта. — Малфой! — резко бросила она, развернувшись и потрясая небольшим флаконом. — Это что такое?! Драко оторвался от шкафа, которым увлёкся сразу же, стоило гриффиндорке замолчать. Пальцы замерли на корешке «О тонкостях высших охранных чар», так и не вытянув том с полки. — Листья Дурмельдры, — ехидно сообщил он. — Пятый пункт в твоём идиотском списке. — Да ты что… — прошипела Гермиона, глядя на него с растущей злостью. — А почему листья сухие? — Потому что я их купил сухими. — Он пожал плечами с таким видом, будто объяснял очевидное ребёнку. — В таком виде эти листья не больше чем приправа к супу, — голос Гермионы стал твёрже. — Мы будем работать с магией призыва, а сухие листья не проводят поток. Их нужно замочить в растворе из росы полуночной ивы и соли Мёртвого моря. Иначе структура клеток остаётся слишком жёсткой — магия просто отскочит, как от стекла. Надо было купить мокрый вариант. — Если надо было купить мокрый вариант, — задергался Малфой, — значит, так и следовало писать. Я, между прочим, твоему списку следовал буква в букву. — Я предполагала, что человек, закончивший хотя бы пятый курс травологии, различает сухое и активированное состояние ингредиентов. Это база. Драко молчал секунду, потом коротко выдохнул через нос. — Хорошо… Давай замочим. У нас ведь ещё есть время. — Время — понятие относительное, для этих листьев потребуется как минимум трое суток, чтобы раствориться и стать активными. — ТРОЕ СУТОК?! Что это за… за митирная магия такая?! Куда ни ткни — сутки, недели, месяцы ожидания! Почему, чёрт возьми, я должен ждать, пока какая-то… какая-то трава решит, что она готова?! Он схватил первую попавшуюся книгу и швырнул её в стену. — Малфой! Не смей кидаться моими вещами! — Так что ты предлагаешь? — Слизеринец продолжал дергаться. — Ждать и наблюдать, как листья плавают в растворе? — Я предлагаю не паниковать, — ответила она ровно. — Жди здесь. Она подошла к своему столу, начала доставать аккуратно сложенные бумажки. Малфой наблюдал, руки всё ещё нервно сжимались в кулаки. — Что ты собираешься делать? — спросил он. — Пойду к Невиллу. Возможно, у него есть всё, что нам нужно, — ответила она, аккуратно сортируя бумаги. — Долгопупец? Да он мне в жизни ничего не даст, даже если у него завалы этого добра. — Тебе, может, и не даст, — фыркнула Гермиона. — А вот я — совсем другое дело. Она собрала бумажки, подошла к Малфою и протянула перо. — Подпиши здесь, — короткое движение пальца подчёркнуло последнюю строку. — С какой стати? — Завтра, после работы с митирной магией, мне будет тяжело. Я часть своих обязанностей делегирую Невиллу. Он пообещал помочь. А это расписание по старостату. Подпиши, пожалуйста, — надо согласовать график. Слизеринец смотрел на неё скептически, не двигаясь. Гермиона закатила глаза: — Ну, если не веришь, то проверяй сам. Времени же у нас вагон, правда? Или займись этим самостоятельно — между прочим, ты второй староста, а не Невилл. Можешь вообще всё взять на себя. Он дёрнулся; раздражение вспыхнуло снова. Кулак сжался, но вместо очередного срыва Малфой выхватил перо и резко чиркнул подпись в указанном месте. Гриффиндорка развернулась победно, чуть не пританцовывая, но вовремя себя остановила. Выдавать себя в такой момент было бы слишком глупо. Она не дошла пары шагов до двери, когда в спину ударило короткое, грубое, командное: — Стой. Гермиона медленно развернулась. Лицо Малфоя оставалось недовольным, злость никуда не делась, но к ней примешивалось нечто лишнее — неприятная, цепляющая нотка обиды. «Что это? Карма за обман? Так быстро?» — Ты опять проверяешь мои нервы, Грейнджер. «Как-то быстро он на этот раз догадался. Опыт, что ли…» Гермиона сжала бумаги ближе к себе. — Что опять не так? — Куда собралась? — К Невиллу, — ответила гриффиндорка, даже не пытаясь скрыть в тоне, какой глупый вопрос он только что задал. Малфой прищурился, прошёлся взглядом по ней сверху вниз и задержался на ногах: — Ты забыла штаны. — Не забыла. — Забыла, — злобно уточнил он. Пауза между ними продлилась ровно столько, сколько потребовалось ей, чтобы развернуться к зеркалу над комодом. Отражение показывало вполне обычную серую футболку и бордовые шорты. Ничего вызывающего. Ничего даже близко к неприличному.    — Ты в таком виде никуда не пойдёшь, — скомандовал он. — Это в каком таком виде?! — переспросила Гермиона и тут же вздохнула с облегчением: слава богу, его интересовали не бумаги, которые она всё ещё прижимала к себе. Но вместе с этим появилось полное, искреннее недоумение. — Полуголом, — он кивнул на её ноги. — Где твои штаны? — Я между прочим в шортах. Вполне приличных. — Приличных? Грейнджер, ты в них как без трусов, но в шляпе. Они не выполняют свою функцию. Одень штаны… ну или хотя бы халат. — Это пижамный лук. Я так всегда выхожу в общую гостиную. Что тут такого? — И ты вот так ходишь перед гриффиндорскими полудурками? — уточнил он, и в голосе прозвучало что-то очень близкое к отвращению. — Да. Малфой прижал пальцы к переносице, покачал головой и беззвучно шевельнул губами. Гермиона не расслышала, но по артикуляции угадала знакомую нецензурную тираду. — Что-то имеешь против шорт? — спросила она, уже начиная раздражаться. — Против таких коротких на тебе — да. При мне — хоть голой ходи. Но туда — только в штанах. — Подойдя к креслу, он смахнул с него сумку и уселся. — Или иди хотя бы в халате. — Ты не будешь мне приказывать. — Либо одеваешь халат, либо прижимаешь жопу и никуда не идёшь. Ещё немного подержав видимую оборону, Гермиона фыркнула так, что это было слышно даже через комнату. Развернулась к вешалке, сорвала тёмно-зелёный халат и накинула на плечи. Пояс завязала резким, злым движением, будто пыталась задушить сам пояс. Каждое её действие кричало: «Я не собираюсь тратить ни секунды на идиотские препирательства с этим человеком». — Так я могу выйти, мой господин? — процедила она, вкладывая в последнее слово максимум яда. Малфой несколько мгновений молчал, разглядывая её. Потом кивнул: — Можешь. Гермиона сжала губы, развернулась и вышла. Дверь хлопнула громче, чем требовалось для нормального закрывания. В башне Гриффиндора было оживлённо: смех доносился сверху, по лестнице пробежали первокурсники, портреты вели свои бесконечные разговоры, не обращая внимания на живых. Самый что ни на есть типичный вечер в доме золотого льва. До спален мальчиков она добралась быстро. Два стука — и дверь открылась. Невилл выглядел так же, как всегда в конце дня: немного усталый, но внимательный. Удивление мелькнуло, однако ни одного лишнего вопроса не последовало. Она назвала, что нужно, и этого оказалось достаточно. Он исчез в комнате и вернулся с тем, ради чего она пришла. Листья были именно такими, какими должны быть. В этом Невилл оставался неизменным: если мог — помогал. Гермиона поблагодарила его не только словами. Бумаги, которые она передала в ответ, весили куда больше, чем выглядели. Проект, над которым он корпел неделями, теперь был одобрен. — Как? Гермиона, как? Как тебе удалось его уговорить? Улыбка скользнула по её лицу — быстрая, сухая, с привкусом «а чего ты ждал?». Никакого восторга, только подтверждение старой, скучной истины. — Я же говорила, что подберу к Малфою нужный ключик. Совесть у неё сегодня молчала. Слизеринец сам подписал документы. Никто не тянул его за руку и не выкручивал запястье. Если он снова оказался в положении человека, что что-то упустил, — это была его личная ответственность. Но справедливости ради, Гермиона не солгала полностью — всего лишь ложь, вперемешку с правдой. Завтра её состояние окажется, мягко говоря, несовместимым с работой: даже базовые обязанности она выполнить не сможет, и их придётся немедленно переложить на чужие плечи. Разумеется, на плечи Невилла. Состояние девушки ожидается настолько паршивым, что она даже не явится на занятия. Об этом она, разумеется, заранее предупредила директрису и получила официальное разрешение. Как добилась? Всё тем же старым, проверенным способом — враньём. Между прочим, враньё во благо ещё никому не вредило. Обменявшись с Невиллом ещё парой наставлений, уточнив детали передачи и порядок действий, Гермиона развернулась и поспешила к своей комнате. По пути внутри неё бурлили смешанные чувства: лёгкое воодушевление от успешно выполненной миссии перемежалось раздражением на Малфоя — наглое ощущение, что ему позволено указывать ей, что носить, было невыносимо. Она не была дурой, чтобы перепутать эту выходку с ревностью; очевидно, это был инстинкт собственничества. Но стоило толкнуть дверь своей комнаты, как раздражение испарилось. Осталось только удовлетворение — ещё ярче, ещё чище. Малфой сидел в кресле. Всё в том же, судя по виду, положении, словно время решило сделать ему одолжение и подождать. На его коленях распластался Живоглот — совершенно бессовестно, с растянутыми лапами и довольной, мурлыкающей мордой. Очевидно, он пришёл сам. И ещё более очевидно — Малфой не предпринял ни единой попытки его согнать. Он даже не выглядел человеком, которому в принципе пришло бы в голову навредить коту. Подкупить Гермиону оказалось проще простого: в этом она была удивительно примитивна. Стоило проявить уважение к её фамильяру — и всё, она уже плыла дальше, чем видела. Улыбка сама собой появилась на её лице. Гермиона покрутила между пальцами крошечный пузырёк, позволяя свету скользить по стеклу, будто подводя немой итог всей операции. — Ну что ж, — протянула она с удовлетворением, — и кто тут у нас справился блестяще? — А ты ни секунды не можешь обойтись без подтверждения собственной значимости, да? — А ты и на секунду не можешь перестать быть занозой в моём настроении. Гермиона прошла в комнату и без лишних церемоний закинула пузырёк с листьями в его сумку. Оттуда же она выудила несколько мелких инструментов: тонкие флакончики с колдокрасками, мерные ложечки из оленьего рога, крошечные кисточки для рун. Одним коротким движением она отодвинула ковёр, освобождая пол, и сразу же переключилась на подготовку к ритуалу — словно это было единственное, что действительно имело значение. Времени до обряда оставалось с избытком, но откладывать не имело смысла, даже несмотря на неприлично ранний визит слизеринца. Первая руна легла уверенно. Гриффиндорка замкнула линию, и знак тут же отозвался слабым золотистым свечением, подтверждая правильность расчёта. — И всё-таки, — заговорила Гермиона, не собираясь сидеть в тишине, — мне до сих пор не понятно, как ты умудрился пустить Теодора Нотта в гостиную. Ты же обычно никого туда не допускаешь. — Я проиграл ему спальню… на один вечер, в гекс-покер. — Ты проиграл Теодору свою спальню? — глаза Гермионы округлились, и она на мгновение перестала чертить руну. — Разумеется, нет. Я проиграл твою. — Мою?! Ты хочешь сказать, что он сейчас валяется на гриффиндорских простынях и, возможно… не только валяется. — Да не волнуйся, Тео не особо брезглив к вашему красному дому, — Малфой поднялся и подошёл ближе, прислонившись спиной к шкафу. — И потом… тебе-то какое дело? Ты там всё равно не живёшь. — Это не повод пускать его туда. — Повод, — возразил он. — Я проиграл, Грейнджер. Ты меня вообще слушаешь? — И нельзя было просто отказаться? — Нет. В этом вся суть. Гекс-покер — это волшебная сделка. Проиграл — платишь. Всегда. — А что, нельзя было играть на деньги? — На деньги не интересно, — ответил Малфой, как бы между прочим положив руку на полку, где стояла фотография Золотого Трио. Он слегка сдвинул предметы, и фотография… — бах! — грохнулась на пол, разбившись на осколки. Гермиона мгновенно замерла: из всех вещей на полке именно та, где были она, Гарри и Рон. Малфой прижал ладони к лицу и с наигранным ужасом прошептал: — Ой… черт, разбилась. — Разбилась, — саркастично повторила Гермиона, взмахнув палочкой. Через мгновение фотография сама восстановилась и левитировала обратно на место. — Блять… а я думал, ты не додумаешься. — А с чего это я должна была не додуматься? — Расчёт был на твоё магловское воспитание. Я думал, ты побежишь за веником, соберёшь осколки и выбросишь фотографию в мусорку, где ей самое место. Гермиона лишь коротко хмыкнула — звук вышел сухим, но без злобы. Она опустила кисть и продолжила чертить — теперь уже быстрее, увереннее: линии ложились ровнее. Малфой мог сколько угодно упражняться в остроумии, рассчитывая на эффект, — она отвечала делом. Разговор, однако, не оборвался. Он плавно перетёк в спор, спор — в обсуждение, а обсуждение — в честный обмен аргументами, где никто не собирался уступать ради тишины. Их позиции часто лежали на разных полюсах, порой непримиримо, и именно это делало диалог живым. Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что именно таких разговоров ей всегда не хватало. С Гарри и Роном многое приходилось объяснять, оправдывать, упрощать. Здесь этого не требовалось. Несогласие не раздражало — оно работало. Она заметила, что подготовка закончена, только когда не осталось больше ни одной линии, требующей исправления. Часы и минуты пролетели незаметно. Несмотря на то, что Малфой пришёл рано, ощущение нехватки времени возникло слишком поздно и слишком остро. Обряд больше не был чем-то будущим. Он уже начался. — Малфой, пора...

***

Драко Малфой

Он всегда презирал идиотов, которые лезут в древнюю магию ради адреналина или жалкой выгоды. И сейчас, глядя на происходящее, Драко ясно понял: король идиотов — это он сам. Он ввязался в ритуал с грязнокровкой, которая явно переоценила свою хвалёную гриффиндорскую стойкость. Обряд раскрутился с обманчивой простотой. Руны на полу зажглись ровным пламенем, лунный камень в ладонях Грейнджер мигнул, отбрасывая блики; она покрутила его, примериваясь, а он, не скупясь, выдернул из виска серебристую нить воспоминания — чистого, пригодного для любых манипуляций. Всё шло по плану, предсказуемо, как политическая интрига в Министерстве, где каждый шаг рассчитан на выгоду. До тех пор, пока зрачки Грейнджер не заполнились белым. Он напрягся сразу. Что-то неприятно кольнуло в груди, и это ощущение ему не понравилось. В следующий миг её оторвало от пола. Тело поднялось рывком, подчиняясь чужой силе. Всё вокруг пришло в движение: перья сорвались со столов, свитки поднялись, тяжёлый стул оторвался от пола и ударился о стену. Сердце Малфоя заколотилось, впиваясь в рёбра; паника сдавила глотку, заставив сглотнуть. Он не ждал такого разворота — комната превратилась в арену ужаса. А потом началось по-настоящему худшее. Грейнджер приняла горизонтальное положение над рунным кругом, и её тело начало корчиться: руки вывернулись с мерзким треском, ноги дёрнулись, словно их кромсали невидимые когти, переламывая кости одну за другой. Малфой едва удержался на ногах. Его накрыло животным порывом броситься к ней, сорвать всё к Мерлину, разрушить круг, прекратить это безумие. Он заставил себя остаться на месте только потому, что слишком хорошо помнил её слова. — Что бы ты ни увидел, Малфой, не смей нарушать границу круга. Понял? — Да понял я уже, сколько можно повторять. — Столько, чтобы до тебя дошло. Не нарушай границу — иначе всё, что мы сделали, пойдёт прахом. Всё. Драко стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу, пока он боролся с паникой. Вина заполонила всё внутри, потому что если Грейнджер заранее представляла этот кошмар — переломы, зависание в пустоте, хруст собственных костей — и всё равно полезла в это, то её мазохизм граничил с чистым идиотизмом. Сам он никогда бы не согласился на подобное. Ни при каких условиях. Интерес к результату, к тому, что даст ритуал в итоге, ослепил его, заставив пренебречь деталями процесса, который он целиком свалил на неё. Мерлин, да он бы скорее рухнул на колени перед Поттером, чем согласился испытать это на собственной шкуре. Страх за неё спутывался с осознанием собственной беспомощности. Малфой стоял неподвижно, проклиная себя за каждую секунду, за каждую мысль, за то, что допустил это. Ещё секунда — и он сорвётся. Плевать на круг, плевать на предупреждения, плевать на всё. Он уже чувствовал, как ноги сами несут его вперёд.

Гермиона Грейнджер

Первое, что её раздражало, — избыточность ощущений. Слишком много всего сразу. Эмоции накладывались друг на друга, мешали сосредоточиться, сбивали с внутреннего ритма. Сознание держалось нестабильно. Пространство вокруг не имело чётких очертаний, формы расплывались, цвета смешивались. Гермиона заставила себя замедлиться, отсекая лишнее, выравнивая дыхание. Понадобилось несколько мгновений, чтобы хаос начал поддаваться контролю. И тогда пришёл страх. Резкий, парализующий, заполняющий всё. Он накрыл так внезапно, что тело отреагировало раньше разума. Потребовалось время, чтобы понять — это не её. Это было чужое. Она моргнула. Очертания начали собираться в цельную картину. Каменные стены. Длинный коридор. Высокие своды. Она двигалась вперёд — уверенно, с выученной осторожностью. Не по своей воле. Гермиона осознала это постепенно: она не наблюдала со стороны. Она видела глазами Драко. Страх не ослабевал, он был постоянным фоном, частью этого воспоминания. Настолько привычным, что Малфой, очевидно, научился с ним существовать. Она почувствовала, как поднимается рука. Стук в дверь. — Войдите. Дверь отворилась, и она шагнула внутрь – нет, он шагнул, а она следовала за ним в этом воспоминании, ощущая каждое движение как своё. Зал оказался просторным, вытянутым, с длинным столом в центре. Свет был приглушён, тени лежали неровно, подчёркивая высоту потолка. В глубине зала находился Волан-де-Морт. Страх усилился сразу. Он сдавил сознание, заставляя Гермиону замереть внутри воспоминания. Это чувство было чужим, но настолько сильным, что его невозможно было игнорировать. Малфой боялся его до предела. Гермионе уже доводилось видеть Волан-де-Морта — издалека, на ходу, мельком. Но никогда он не был сосредоточен на ней. И сейчас, оказавшись внутри воспоминания, гриффиндорка испытала странное облегчение от осознания, что это не её реальность. Лорд Волан-де-Морт был поистине ужасающ. Не потому, что выглядел чудовищно — хотя и это тоже. Бледная кожа, натянутая на острые кости, тонкие губы, почти отсутствующие, красные глаза, в которых не отражалось ничего человеческого. Гораздо страшнее было другое: от него исходило давление — глухое, всепроникающее, не физическое и потому не имеющее границ. Гермиона повернула голову — вместе с Малфоем. У стола стоял мужчина с резкими чертами лица, тёмными волосами, собранными назад, и неподвижной осанкой. Она узнала его без труда. Нотт-старший. Драко упоминал его раньше. Вдоль стола находились и другие — фигуры в масках, безликие, замкнутые. Один из них протянул свиток. Гермиона почувствовала, как взгляд Малфоя опускается вниз. Символы на пергаменте были незнакомыми, сложными, составленными по принципам, которые она не использовала никогда. Даже при желании она не смогла бы воспроизвести их звучание. Драко–Гермиона подняли взгляд. Волан-де-Морт улыбался. Рядом с ним стоял сундук. От него исходило иное ощущение — не такое, как от хозяина зала, но не менее тревожащее. Сила в нём чувствовалась отчётливо, концентрированно, без маскировки. И тогда к страху добавилось ещё одно чувство. Ненависть. Она вгрызалась в Малфоя изнутри, жгла ровно настолько, чтобы страх не казался единственным хозяином. Не вытесняла его — делила с ним территорию поровну, как два зверя в одной клетке. Драко ненавидел Волан-де-Морта. Не желал служить, не верил в его величие, не принимал ни единой идеи. Он выполнял. Потому что выбора не существовало. Потому что отказ означал смерть — его, семьи, всех, кто ещё дышал рядом с именем Малфоев. И это знание принесло ей облегчение. Грязное, неправильное, но настоящее. Подтверждение того, во что она хотела верить. Она находилась в его голове, ощущала его нутро, и там не было преданности. Только ненависть и необходимость выжить. Поток собственных мыслей едва не вытолкнул её из воспоминания. Гермиона усилием воли удержалась, снова вцепившись в ощущения Малфоя. Его губы уже двигались, выговаривая строки с пергамента. Символы казались хаотичными, их произношение — пыткой для языка, но он справлялся без заминки. Гермиона подумала, что сама запнулась бы на первом слоге. Однако здесь, конечно, мотивация играла роль: когда сам Тёмный Лорд смотрит тебе прямо в душу и говорит «читай», там, наверное, даже камень заговорит на каком-нибудь мёртвом наречии. Собой же гриффиндорка была полностью недовольна. Она слишком много думала — именно там, где следовало отпустить контроль и просто прислушаться к эмоциям и ощущениям Малфоя. Вместо этого собственные мысли раз за разом оттесняли её, сбивали фокус. Она уже упустила слова Волан-де-Морта о ключах — тех самых, которые должны были прозвучать, которые почти наверняка уже прозвучали. Как только Малфой перестал читать, зал исчез без перехода. Они находились уже в другом месте. Помещение оказалось меньше, замкнутое, без окон. Стеллажи от пола до потолка, забитые книгами, свёртками, ящиками, предметами без опознавательных признаков. Ни символов, ни ориентиров, ни знакомых архитектурных решений. Здесь находились только трое: Волан-де-Морт, Нотт-старший и Малфой. Это было оно. Место. Цель. И катастрофа. Гермиона не понимала, как они сюда попали. Она не видела перехода, не чувствовала смены. Паника накрыла её уже не через Малфоя — это была её собственная. Она ругала себя за каждую секунду невнимательности, за то, что позволила мыслям уйти в сторону, за потерянную концентрацию. Если она сейчас не поймёт, где они находятся, весь ритуал можно считать сорванным. «Соберись!» «Смотри его глазами». «Чувствуй его, а не себя». Щелчок. Сундук открылся. Внутри лежал старый свёрток — грубый, небрежный, почти издевательски простой. И энергия. Не та, что исходила от Волан-де-Морта. Не та, что она ощущала от сундука раньше. Другая. Инородная. Древняя по восприятию. Опасная — без необходимости в доказательствах. Резкая боль прошибла сознание. Не её — Малфоя. Кровь на его ладони. Такой же порез появился у Нотта-старшего. Они подошли к сундуку одновременно. Кровь упала на ткань свёртка. Обряд был отвратителен в своей простоте: кровь, слова, молчаливое согласие на то, что нельзя отменить. Магия крови — самая сильная и самая мерзкая. Гермиона не понимала, с чем именно Малфой себя связал, каким ключом он здесь являлся, но точно знала: оказаться на его месте она не хотела бы никогда. Малфой и Нотт снова читали. Формулы, построенные на принципах, которые гриффиндорка отвергала всей своей магической практикой. Здесь не было поиска баланса — только подчинение. Волан-де-Морт наблюдал. Не вмешивался и не помогал. Его улыбка лишь усиливала ощущение неправильности происходящего. Несколько движений — и всё закончилось. Сундук закрылся. Иллюзионные чары легли поверх произошедшего, стирая следы. И они снова стояли в зале. «Мерлин, нет… Как так?» У Гермионы внутри всё оборвалось. Она хотела место, а получила иллюзию. Лорд перемещал их, и, по всей видимости, никак им не доверял. «Чары иллюзий, стирание памяти — да что в этом сундуке такое?» — Вы послужили великому делу, — произнёс Волан-де-Морт. — Нотт, твой род всегда понимал цену. Драко… твоя кровь сегодня укрепила империю. Нотт склонил голову: — Честь служить, мой Лорд. Драко — эхом: — Моя преданность — вам. Они опустились на колени. И в этот момент презрение Малфоя хлынуло так сильно, что Гермиона едва не задохнулась. Он ненавидел каждое слово, которое произносил. Ненавидел себя за то, что произносит. Ненавидел их всех. Волан-де-Морт поднял палочку. — А теперь я хочу, чтобы вы забыли. Обливиэйт обрушился мгновенно. Гермиону выдернуло из воспоминания резко — через чужие ощущения, мысли, искажённые фрагменты мира, — и следом сомкнулась тьма.

Драко Малфой

К двум часам ночи он возненавидел часы. Блядские стрелки упрямо застыли на одном и том же отрезке, издеваясь над ним своей точностью. Время шло, а Грейнджер — нет. Ни одного признака возвращения. Ни одного намёка, что она вообще собирается открыть глаза, вдохнуть глубже, пошевелиться и сообщить — вслух, отчётливо, — что с ней всё в порядке и что он, Драко Малфой, ни в чём не виноват. У Грейджер было хреновое положение. Когда ритуал завершился, она рухнула на пол, распластавшись внутри круга. Руки — сломаны в нескольких местах. Ноги, к счастью, уцелели, хотя выглядели подозрительно, и Драко не рискнул их лишний раз трогать. Он никогда не блистал в колдомедицине, но сегодня мадам Помфри вполне могла бы одобрительно похлопать его по плечу: «Старался, Малфой». Он сделал всё, что мог, выложился полностью — и магией, и физически, — привёл её в более-менее приличный вид, насколько позволяла эта проклятая обстановка. Если она очнётся — боль не должна накрыть её сразу. Не из доброты душевной. Из трезвого расчёта. Чувство вины Малфой переносил плохо. А ещё хуже он переносил мысль, что Грейнджер будет страдать из-за него. Сейчас она выглядела почти нормально. Щёки розовые, дыхание ровное. Живая — это было очевидно. Она сопела и спала. Малфой сидел рядом и ждал, чувствуя, как усталость подбирается слишком близко. Глаза закрывались, тело требовало отдыха, но он оставался на месте. Смотреть. Проверять. Считать вдохи. Она должна была проснуться и сказать, что всё хорошо. Обязательно сказать. Прямо и чётко. Глаза открылись внезапно. Карие, с длинными ресницами, которые сразу сделали своё дело — Малфой выпрямился на стуле и наклонился вперёд, слишком резко, чтобы это выглядело невзначай. — Грейнджер. Пауза. — Грейнджер. Ещё раз. — Грейнджер. Она смотрела на него молча, без растерянности. Просто смотрела, словно оценивая обстановку. — Малфой. Пауза. — Малфой. Ещё раз, с тем же выражением. — Малфой. Он вздохнул и, раздражённо, скользнул взглядом по её лицу: — Как себя чувствуешь? Ты в порядке? — Абсолютно. А ты? Вопрос повис. Чем дольше она держала взгляд, тем сильнее её лицо менялось. Спокойствие трескалось. Глаза становились всё шире и тревожнее. Малфой повернул голову к зеркалу. И да, вот кто выглядел по-настоящему дерьмово — это он. Бледный, как после тех ночей в Малфой-Мэноре, когда Темный Лорд дышал в затылок. Тени под глазами чёрные, губы ввалились, волосы слиплись от пота. Но сейчас он выглядел даже хуже. Слишком много сил ушло на то, чтобы собрать её по кускам. Он отдал всё, что мог, и ещё чуточку сверх. Грейнджер не отрывала взгляда. В её глазах светилась чистая тревога. Настоящая, почти жалкая. А жалость Малфой ненавидел больше всего. Особенно когда она исходила от неё. Неугомонная гриффиндорка попыталась приподняться на локтях. — Нет-нет, лежи. Не шевелись. — Он положил ладонь ей на плечо, прижал обратно к подушке. — У тебя были переломы. Множественные. — Переломы? — Да. Ты ничего не чувствовала? Она помотала головой. — Нет. Физически — ничего. Только… эмоционально. Я чувствовала тебя. Много. Слишком много.

Гермиона Грейнджер

Малфой был недоволен. Информация, которую она выудила из его воспоминаний, не открыла ровным счётом ничего. Место хранения артефакта оставалось слепым пятном. Он принял новость стойко — во всяком случае, ни одна из книг Гермионы не отправилась в стену, — хотя разочарование выдавало каждое его движение. И хуже всего — ей так и не удалось передать ему восстановленное воспоминание ритуала. То, что было частью Малфоя до вмешательства Лорда, возвращалось, переходило без усилий, но то, что она прожила и видела во время его ритуала, оставалось только в её голове. Чувство собственной бесполезности сжимало грудь. Она, Гермиона Грейнджер, всегда решавшая задачи, находившая выходы, теперь сидела и чувствовала себя беспомощной — и время, казалось, тянулось нарочно медленно. Стрелки каминных часов перевалили за два сорок семь. Малфой ушёл в общую ванную старост всего на десять—пятнадцать минут, как сказал, — ополоснуться, прийти в себя после истощения, после того как отдал ей слишком много. Его мантия осталась на гриффиндорском кресле — серебристо-зелёная ткань на алом бархате выглядела почти естественно. Сумка тоже. Полотенце он взял. Должен был вернуться. Уже пять минут назад должен был. Гостиная старост сегодня была для него закрыта — Теодор Нотт устраивал там вечеринку «восемнадцать плюс», как цинично выразился Малфой. С близняшками Патил. Гермиона мысленно фыркнула. Тео явно преувеличивал. Парвати она видела сегодня вечером в общей гостиной Гриффиндора — та сидела в пижаме с книгой, явно никуда не собираясь. Зато Падма… Падма давно крутилась вокруг Нотта. Если он позвал — она бы пошла, не упуская свой шанс. Гермиона тоже не собиралась упускать свой. Только вот этот самый шанс уже опаздывал на целых пять минут — и это начинало её раздражать. Она не была ревнивой, нет. Простой страх, что Малфой по пути из ванной старост свернёт в какие-нибудь слизеринские подземелья к очередной Астории Гринграсс, совершенно не вписывался в гриффиндорские планы. В попытке хоть как-то отвлечься мысли снова вернулись к ритуалу. «Я что-то упустила. Иначе всё не выглядело бы таким… неправильным». «Мгновенное перемещение, скрытие момента ритуала… зачем? Если место и так неизвестно…» «Ни вспышки, ни толчка, ни малейшего смещения воздуха. Волан-де-Морт перенёс их так чисто, что я не почувствовала ничего. Слишком чисто для дальнего прыжка». «Даже он, при всей своей силе, не смог бы полностью скрыть расстояние». «Значит, расстояния почти не было». Мысль сложилась сама собой, без усилий, словно давно ждала своего часа. «Комната с сундуком — в пределах Малфой-Мэнора. Просто другая, скрытая комната, защищённая, но в том же доме.» «Да. Именно так.» Следом всплыло другое — то, что тогда показалось второстепенным. «И энергия. Не от сундука, а от содержимого. От свёртка». Её передёрнуло. «Чужая энергия, древняя, узнаваемая с первого касания. Её нельзя спутать ни с чем. Малфой забыл её — стерто. Но я помню. Могу опознать». Последняя мысль легла особенно чётко. «Если артефакт в Мэноре — я найду его по этой ауре. Нужно только попасть туда.» Дверь скрипнула. Малфой вошёл. Рубашка накинута на плечи, не застёгнута, брюки низко на бёдрах, волосы ещё влажные. Гермиона вздрогнула, хотела вскочить, но тело не слушалось. — Драко, искать нужно в Малфой-Мэноре, — сразу в лоб заявила она. Он не показал ни радости, ни удивления. Бросил полотенце на стол. — Зачем? Она вывалила всё разом — мгновенное перемещение, отсутствие ощутимого расстояния, вывод о пределах поместья, энергию артефакта, которую она запомнила лучше, чем он сам. — Рождественские каникулы. Я могу поехать с тобой. Мы найдём. Он покачал головой, медленно, устало. — Отец перерыл каждый сантиметр. Мы знали, что что-то может быть спрятано. Не знали что именно. Но ничего тёмного, ничего лишнего. Ничего такого, чего там не должно быть. — Тогда позволь мне… — Нет. Малфой стянул рубашку через голову — ткань медленно скользнула по плечам, по груди, оставляя за собой бледную кожу и лёгкие тени мышц. Он аккуратно повесил её на спинку стула, расправив воротник одним точным движением пальцев. Гермиона замолчала на полуслове, губы приоткрылись, взгляд прилип к нему. Его спина — с едва заметными следами усталости и рельефом, который напрягался при каждом вдохе. Запах его кожи — лёгкий мускус, смешанный с мылом и чем-то глубоко личным — коснулся её ноздрей, заставив зрачки расшириться. Он повернулся чуть в профиль, пальцы легли на брюки. Ткань сползла вниз по бёдрам, открывая чёрное нижнее бельё, которое обтягивало его плотно, очерчивая всё, что раньше скрывалось. Он шагнул из брюк, сложил их аккуратно и положил поверх рубашки — ни одной лишней складки. — Подвинься, — сказал он, уже стоя у кровати. Она послушно сдвинулась. Он перелез через неё, лёг у стены. — Надеюсь, тебя никто не видел? — Конечно. — Точно? — Да, точно. У меня и так уже полный комплект ярлыков: аристократ-ублюдок, Пожиратель смерти. Зачем мне ещё один — «пойманный в гриффиндорской норе посреди ночи»? Это было бы слишком… пошло. Даже для меня. Она тихо хмыкнула. Тишина накрыла комнату. — Малфой… насчёт Мэнора… — Грейнджер. Давай спать. Я хочу, чтобы это всё наконец кончилось. Уже поздно. Он отвернулся. — Ты не обнимешь меня? — спросила она тише, чем хотела. Мгновение. В памяти всплыло холодное «нет» той ночи, когда она просила того же. Отказы Малфоя ранили сильно — сильнее, чем она признавалась даже себе, — но не настолько, чтобы она перестала пытаться. Но вместо привычного удара он повернулся. Она легла к нему спиной. Он прижался и обнял — крепко, без слов. Его дыхание коснулось её шеи, и мир вдруг встал на место, стал правильным и удивительно цельным. Пусть Годрик перевернётся в гробу и проклянёт её до седьмого колена — самое лучшее, самое верное место для Гермионы всё равно здесь: в объятиях слизеринца. Именно в этих объятиях. Именно этого слизеринца. Уют, тишина, мягкие подушки — всё располагало ко сну. Внутренняя уверенность не отпускала: с артефактом она разберётся. Она всегда разбиралась. Она — Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения, и у неё не бывает тупиков. Решение найдётся. Обязательно. Воодушевление поднималось лёгкой волной, укачивало мягко, почти ласково. На подушках, в его руках, она провалилась в сон. Спалось удивительно спокойно. Сны были светлыми, ровными, без обрывов и тревоги. Ровно до того момента, пока кто-то не начал настойчиво дёргать её за плечо. Гермиона с трудом открыла глаза. Первой мыслью было, что Малфой проснулся раньше. Он точно был здесь — она всё ещё ощущала его присутствие, его дыхание, тепло руки на своей талии. Это было слишком реальным, чтобы быть иллюзией. И всё же, открыв глаза полностью, она увидела ещё кое-кого. Джинни Уизли. Та стояла у кровати — с глазами размером с кулак, совершенно и абсолютно обескураженная. Она смотрела на Гермиону, не издавая ни звука — очевидно, из уважения к тому, что Малфой всё ещё спал. Однако её губы сложились в одно огромное, молчаливое, но крайне выразительное: «Что. Это. Такое?!»