Глава 20. Греховное притяжение.

У Грейнджер не было сердца. Драко Малфой пришёл к этому выводу без особых колебаний — как к аксиоме. Люди с сердцем не устраивают такие молчаливые казни. Не стирают человека из пространства так аккуратно, будто он никогда и не существовал. Сердце предполагает слабость, колебание, хотя бы плохо сыгранную вежливость. У Грейнджер этого не было. Значит — бессердечная. И всё потому, что она, видите ли, обиделась. По-настоящему. Глубоко. Куда глубже, чем тогда — в кабинете зельеварения, когда она сидела с этим своим выпрямленным позвоночником и оскорблённым молчанием. Теперь это было иначе. Теперь она страдала так, будто имела на это право. Хотя он не сделал ничего криминального. Не проклял. Не сломал. Он всего лишь убрал зануду Грейнджер из Хогвартса — не в Азкабан, заметьте, а к родителям. К её собственным, заботливым, одобренным Министерством родителям. Если это теперь называется жестокостью, у магического мира серьёзные проблемы с определениями. А слизеринский список? Пьяная затея Теодора Нотта, не более. Да, странно, что школа до сих пор мусолит эту чепуху, но Грейнджер должна быть выше такого. У неё ведь другие ценности. Высокие. Принципиальные. И уж точно не стоило превращать обычную стычку в подземельях в личную трагедию. Да, он хамил. Да, был неприятен. Да, перегнул — сильно. Но она там тоже не стихи читала. И вот теперь — оскорблённая. Раненая. Самое мерзкое — она обиделась на то, что сама его обидела. Непростительно. Понедельник, девятого ноября — Малфой потом запомнил дату с оскорбительной точностью — он тогда ещё не до конца осознал масштаб проблемы. Утро было слишком нормальным. Большой зал — шумным ровно настолько, чтобы не раздражать, завтрак — съедобным, мир — на редкость устойчивым. Такие дни не настораживают сразу. Они сначала притворяются безопасными. Грейнджер сидела за столом, выпрямив спину, как всегда. Вглядывалась в тарелку, перелистывала конспекты. И ни разу не подняла взгляд. Ни привычно-критический. Ни раздражённый. Ни какой-либо другой. Это было неправильно. Потому что мерзопакостная Грейнджер в этом году оказывала ему слишком много внимания. Слишком регулярно оказывалась рядом, слишком охотно вступала в разговоры, которые можно было — и следовало — не начинать. Малфой не просил этого внимания, но, как всякая вещь, к которой привыкают, отсутствие его имело неприятный привкус. Он отметил это мельком. Отложил в голове, как незначительную аномалию. Во вторник, десятого числа, аномалия обрела форму. Грейнджер его не видела. В буквальном смысле. Малфой оказался рядом — намеренно, разумеется, — остановился, дал ей возможность заметить, отреагировать, сказать что-нибудь. Что угодно. Даже что-то неприятное подошло бы. Она прошла мимо. Вот тогда Драко это задело. Не глубоко — пока ещё нет. Скорее, как задевает плохо подогнанная мантия: вроде мелочь, но раздражает на каждом шагу. В среду, одиннадцатого числа, Малфой решил, что всё это уже становится нелепым. Он следил за каждым её шагом весь день. Как только уроки закончились, она должна была появиться в гостиной старост. Жажда занятий, её тихое место, облюбованный стол у окна. Но стол был пуст. Слишком долго пуст. Грейнджер не пришла. А должна была. Она всегда приходила. Люди с привычками редко нарушают их без причины. Причина была. И, очевидно, заключалась в нём. В тот же день всплыла тема помощи её отца — нужен был стоматолог. Процедура оказалась не совсем безболезненной, как уверяла Грейнджер, но всё равно это даже близко не шло ни в какое сравнение с пыточным магическим способом отращивать зуб заново. Отвергнутую когда-то помощь нужно было срочно реабилитировать. Заодно появлялся повод поговорить с Грейнджер. Пусть порадуется: маглы хоть в чём-то обошли магов. Главное — чтобы зубы наконец доделали и чтобы она хоть немного с ним поговорила. Вечером он подкараулил её на выходе из библиотеки. Казалось, всё должно было решиться. Она должна была сдаться. Но нет. Она выслушала, фыркнула и ушла. Фыркнула и ушла. И тогда Малфой окончательно утвердился в своём диагнозе: у этой ведьмы не было сердца. В четверг, двенадцатого числа, случилось недоразумение, которое Грейнджер, истолковала неверно. Драко получил посылку из дома. Тинки, как обычно, положила туда коробку конфет — конфет, которые он давно не ел. Но упрямая эльфийка отказывалась признавать сам факт его взросления, и бороться с этим было бессмысленно. Сова постучала в окно гостиной старост, недалеко от стола, где Грейнджер раньше любила сидеть. Малфой разобрал посылку: письма забрал, коробку с конфетами оставил на столе — ни из расчёта, ни с умыслом. Просто забыл. Грейнджер сочла это за жест. Забрала конфеты. На месте коробки оставила записку:

«Папа будет ждать тебя 18 ноября, в 15:00, кабинет тот же».

Она всё-таки приходила в гостиную старост — выбрала момент безошибочно, дождалась, когда он наверняка будет на тренировке по квиддичу. Забрала коробку, оставила записку и ушла, перепутав причины и следствия, как умела только она. И несмотря на всю путаницу, Малфой не стал её разубеждать. Люди с сердцем обычно нуждаются в символах. Люди без сердца — тем более. Вечером того же дня он отправил домой письмо с просьбой прислать ещё одну коробку конфет. И ещё одну. На всякий случай. В пятницу, тринадцатого, и в субботу, четырнадцатого числа, конфеты продолжали появляться на столе в гостиной старост. Грейнджер — тоже. Малфой оценил открывшиеся возможности и решил не упускать этот неожиданно сладкий канал связи. Коробки работали лучше любых сов или записок: Гриффиндорка теперь заходила в гостиную даже тогда, когда точно знала, что он там. Он решил действовать предельно тонко — по-слизерински. Не выходил к ней, сидел в своей комнате с слегка приоткрытой дверью. Никаких резких движений, никаких попыток заговорить. Главное было не спугнуть эту внезапно вернувшуюся привычку её присутствия. Пусть они пока не общаются. Пусть она там, внизу, занимается своими делами. Самое главное — что она не уходит. В воскресенье, пятнадцатого числа, Драко решил действовать. Конфеты, разумеется, уже находились на своих местах, когда появилась Грейнджер. На этот раз он не стал держаться на расстоянии — подошёл. Предложил помощь с её дурацкими рунами. Она согласилась. Молча. Всё происходило как ритуал, лишённый лишних движений и объяснений. Они провели так час — бок о бок, в плотной, выверенной тишине. Скандала не случилось. Примирения — тоже. Это означало лишь одно: она допускает его рядом. Как досадный, но терпимый фактор. Драко расценил это как прогресс. В понедельник, шестнадцатого числа, Грейнджер совершила ошибку, которой подписала себе приговор. Крупный. Непростительный. Тупая идиотка сдала Макгонагалл вечеринку. Формально — ещё неделю назад. Практически — без последствий: улик не искали, искать было нечего. Так что Минерва ограничилась выговором и аккуратной, почти вежливой угрозой. Если будет доказано, что массовое нарушение правил, произошедшее с седьмого на восьмое ноября, имело место, виновные будут наказаны. Формулировка была выверенной. Устав — упомянутым. Перечень нарушений — достаточным, чтобы всем стало неуютно. И на этом всё можно было закончить. Но Грейнджер не умеет останавливаться. После предупреждающей реплики она взяла слово. Заговорила о дисциплине. О порядке. О том, как должно быть правильно. Это были те самые слова, после которых в зале сначала воцарялась тишина. Затем взгляды перестали быть прикованными к кафедре. А потом начали находить друг друга. Малфой заметил этот момент — видел, как школа медленно, почти незаметно отворачивается. Грейнджер сдала себя перед всей школой. С тем же рвением, с каким раньше передала администрации ту ночь веселья, она ясно обозначила своё место в происходящем. Её слова не оставляли сомнений: разбирательство не возникло само по себе. У него был инициатор. И он стоял у кафедры, продолжая говорить о справедливости. Реакцию зала она, разумеется, не заметила. У людей без сердца всегда плохая периферия. Итог был предсказуем. Гермиону Грейнджер возненавидели. Не все — но достаточно многие. Достаточно громко. В тот день по уровню презрения Грейнджер обогнала Тёмного Лорда и всего чуть-чуть не дотянула до Амбридж. Во вторник, семнадцатого числа, её начали ломать. Смех, реплики, случайные толчки — всё выглядело достаточно безобидно, чтобы профессора не стали вмешиваться. Малфой тоже не вмешивался. Зачем? У Грейнджер имелись свои защитники: рыжий и тот со шрамом. Два верных пса, всегда готовых огрызнуться за хозяйку. Поводов лезть не существовало. До той минуты, пока она не вскочила из-за стола и не вылетела из Большого зала. Кто-то бросил особенно меткую реплику, кто-то уронил поднос, а кто-то рассмеялся слишком громко. Даже от гриффиндорцев не было пощады. Малфой ещё никогда так быстро не доедал свой обед. Выйти за ней следом было бы странно, поэтому он изо всех сил запихивал в себя еду, создавая вескую причину покинуть зал. Найти её было несложно. Туалет для девочек — то самое место для её слёз. Раньше там обитала Плакса Миртл, но теперь её там не было, и это упрощало задачу. С Миртл у Малфоя были свои особые отношения, и сейчас встреча не входила в планы. Зубрилка заперлась в крайней кабинке — дверь закрыта, простые защитные чары, упрямые и наивные, как и она сама. И именно в этом тесном, глупо защищённом пространстве жизнь Драко Малфоя окончательно скатилась в бездну. — Грейнджер, ты здесь? Ответа не последовало. Он сделал короткое движение рукой и снял защиту с двери. — Грейнджер! Зубрилка прижалась к стенке кабинки. Глаза красные, щеки влажные, слёзы больше не текли — остались только следы. — Я же заперла дверь. — А я открыл. — Малфой помахал палочкой, фиксируя факт. — Ты пришёл, чтобы издеваться? — Нет. Честность в этом ответе была полной. Причина прихода оставалась неясной, но одно было очевидно: намерений добить не было. Драко шагнул внутрь. Дверь за ним захлопнулась. Он повторил её защитное заклинание, а потом прислонился к противоположной стене, оказавшись напротив. — Меня никто не любит, — в её голосе чувствовалось, что сдерживаемый срыв вот-вот вернётся. — Меня все презирают. — Не все. Но большинство — да.  — Я сделала то, что считала правильным. — По своим правилам. Не по их. — Я не понимаю… где я оступилась. — Ты всегда действовала неправильно, Грейнджер. Тебя недолюбливали с первого курса. Просто раньше это тебя не волновало. Она подняла на него глаза — мокрые, злые, растерянные. — Я старалась… не ради себя. Ради школы. Ради порядка. А они… — А они вымотались от твоего надзора. С начала осени ты измучила половину учеников своими требованиями: «всё по уставу». Он не повышал голос. Не давил. Просто констатировал. — Тебя не любят не из-за ошибок, Грейнджер. А из-за того, что ты не умеешь останавливаться. — Я хотела помочь. — Ты хотела контролировать. Просто раньше это касалось только Уизли и Поттера. С обязанностями старосты ты достала всю школу. История с вечеринкой переполнила чашу терпения. Так что неприязнь к тебе возникла не сегодня и даже не вчера. Гермиона судорожно сглотнула. Слёзы хлынули заново. — Малфой… ты совсем не умеешь утешать. — Я здесь не для утешения. — Тогда зачем ты пришёл? Он шагнул ближе. Теперь его руки опирались о стену по бокам от её головы, полностью блокируя любое движение. — Значит, я действительно такая отвратительная? — спросила она, не делая попыток отстраниться. — Никому не нужна как подруга… Гарри, Рон, Джинни… все отдалились. Никому не нужна как староста — все видят во мне невыносимую педантку. А как девушка… Она умолкла. Но глаза её задержались на нём — пристальные, полные ожидания, почти просящие. Драко молчал, изучая её. Затем спросил очень тихо: — Тебе правда небезразлично, что думают другие? — Конечно, небезразлично, — ответила она, и голос дрогнул, слёзы потекли обильнее, без всяких усилий их спрятать. — Меня обзывают «учёным деревом». Занудой. И я начинаю верить, что это правда. — А меня клеймят Пожирателем Смерти. Говорят, что за то, что я сделал, я давно должен гнить в Азкабане. Но я не позволяю сброду решать, кем мне быть. — Но ты правда Пожиратель. И за то, что ты сделал… — А ты правда педантка и невыносимая, — прервал он ровно, с неожиданной мягкостью. — Прости, — прошептала Гермиона. — Я не хотела… Его правая рука медленно отошла от стенки кабинки, опустилась на её плечо, затем скользнула ниже, обвила талию и подтянула к себе почти без усилия. Грейнджер не воспротивилась. Сейчас она казалась неожиданно хрупкой, маленькой — такой, что единственное, чего хотелось, — это обнять её крепче и не отпускать. Взгляд упал на губы. Кончик её языка быстро прошёлся по нижней губе — нервный, бессознательный жест. Она смотрела на него снизу вверх, глаза всё ещё блестели от слёз, но в них появилась новая, сосредоточенная глубина. Желание поцеловать её стало почти невыносимым. Он только наклонился, готовый совершить первый шаг, как ощутил её губы на своих. Конечно, она не могла уступить инициативу. Даже здесь, в этом тесном пространстве, Зубрилка должна была быть первой. Малфой лишь сильнее прижался к её губам, беря момент под свой контроль и захватывая глубину поцелуя с такой силой, что ощутил каждый миллиметр её рта — мягкого, горячего, всё ещё дрожащего от слёз. Дыхание смешалось — рваное, тяжёлое, с низкими стонами, которые она не могла сдержать. Каждый её всхлип отдавался в нём низкой вибрацией, ударял прямо в пах, заставляя ткань брюк натягиваться до боли. Он прижал её бёдра к своим ещё теснее — почувствовал, как её тело отвечает: жаркий, влажный центр прижимается к его возбуждению, трётся сквозь ткань. Её язык скользил по его, то агрессивно толкаясь, то робко отступая, и каждый такой толчок посылал вспышки удовольствия вниз по позвоночнику. Слизеринский список, конечно, задел её глубоко. Быть в рейтинге самых асексуальных — это удар по самой сути: унизительно для той, кто всегда была первой, лучшей, идеальной во всём. Малфой не собирался её утешать. Ни словами, ни жалостью. Но дать почувствовать — кожей, дыханием, всем телом — насколько сильно она его заводит, насколько он хочет именно её, — это он мог. Одним резким движением он выдернул блузку из-под юбки. Ткань тихо зашуршала, обнажая узкую полоску кожи над поясом. Пальцы мгновенно нашли край простого хлопкового лифчика — без кружева, без лишнего, именно такой, какой она носила, — и медленно, с явным наслаждением, потянули ткань вверх. Он накрыл одну грудь ладонью целиком. Сжал — сильно, собственнически, чувствуя, как она идеально ложится в руку: мягкая, горячая. Большой палец нашёл сосок и начал чертить круги — сначала едва касаясь, потом надавливая сильнее, покручивая, слегка щипая, ровно настолько, чтобы она выгнулась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Стон, который она пыталась сдержать, утонул в его рту — низкий, дрожащий. Всё внутри него кричало: взять её. Развернуть к стене, задрать юбку, войти резко, глубоко, до упора — чувствовать, как её стенки сжимаются вокруг него, как она задыхается от каждого толчка, забывая всё на свете. Он был на грани. Ещё секунда — и он бы не остановился. Если бы не миссия. Если бы не Лунный камень. Вторая рука уже скользнула под юбку — пальцы нашли край трусиков, сдвинули их в сторону, ощутили горячую, скользкую влагу. Он провёл по ней медленно, чувствуя, как она вздрагивает, как её бёдра невольно раздвигаются шире. Но остатки разума — жалкие, упрямые — заставили его замереть. Медленно, через невыносимое усилие, он отстранился. Дыхание рвалось. Она ждала. В её глазах был страх — страх, что сейчас он скажет что-то жестокое, обвинит её, напомнит, кто она. Ведь всегда за его слабость платила она. Но не в тот день — нет. Ещё несколько долгих секунд — глаза в глаза. Он снова наклонился, забирая её губы жадным, настойчивым поцелуем. Тогда он всё-таки сумел остановиться. Не позволил себе перейти грань. Но внутри всё необратимо изменилось. Что-то треснуло, раскололось навсегда, и склеить осколки уже не представлялось возможным. Последующие недели тянулись под знаком изматывающей, почти болезненной тяги к ней. Одержимость грязнокровкой начала всерьёз пугать. Отступить и отказаться от этого желания казалось верным решением — но лишь в теории. На практике всё осложнял ещё один, на первый взгляд незначительный нюанс: его объект вожделения был всегда близок и слишком доступен. Грейнджер никогда не противилась. Она позволяла ему прижимать себя в любом укромном уголке, который он выбирал — там, где риск быть замеченными стремился к нулю. Сам он стыдился этой странной слабости и уж точно не хотел, чтобы кто-то другой узнал о ней. Зато за время этих тайных встреч он изучил её тело досконально. Каждую линию, каждую впадинку, каждый отклик. Он ни разу не перешёл черту, сохраняя остатки собственного достоинства, её репутацию и миссию с Лунным камнем, которая всё ещё висела над ними дамокловым мечом. Он ограничивался поцелуями — требовательными, уверенными — и прикосновениями, которые со временем становились всё более откровенными. Эти моменты почти полностью занимали его мысли, вытесняя всё остальное. Ему нравилось находиться рядом с ней, поэтому он всё чаще подстраивал своё расписание под её привычки, под её маршруты, под её ритм. И сейчас искать Грейнджер, чтобы удовлетворить эту странную потребность, не требовалось вовсе. Занятия закончились, а направление, в котором она отправлялась после них, угадывалось без труда. Это знание давно стало частью его повседневности. Забредя в тихую гавань под названием библиотека, слизеринец уверенно двинулся вглубь помещения, оценивающе оглядывая старинные фолианты и ища взглядом нужный экземпляр. Разумеется, он обнаружил её почти сразу. Привлекательная зануда устроилась за дальним столом, окружённая высокими стопками учебников. Она полностью погрузилась в чтение: волосы небрежно стянуты в хвост, открывая тонкую шею и изящные плечи. Свет от настольной лампы мягко падал на её кожу, подчёркивая каждую линию, и на мгновение Малфой замер, ощущая, как знакомый жар поднимается внутри. Пара секунд — и его взгляд скользнул ниже, к эстетическому совершенству. Юбочка, как ему показалось, сегодня была намного короче обычного. А может, ему просто показалось… точнее, ему точно показалось — последнее время его хорошо глючило на зубрилку. Проходя мимо девушки, Драко резко остановился у стеллажа в паре шагов от неё. Он не спеша повернул голову и впился взглядом прямо в её глаза, позволяя губам изогнуться в той самой наглой ухмылке. Потом небрежно протянул руку и одним пальцем скинул ближайшую книгу с полки — она тихо шлёпнулась вниз. Следом — короткий, властный кивок подбородком: иди за мной. В последнее время это стала его любимая игра. Сначала на лице гриффиндорки мелькнуло замешательство, но уже через секунду в глазах вспыхнул острый интерес. Она сделала вид, что ничего не заметила, поспешно уткнулась в книгу и притворилась, будто полностью поглощена чтением своей очередной занудной литературы. «Ну же, Грейнджер, не тупи, я знаю, ты хочешь этого». Повторив свой маленький трюк, Драко сделал пару шагов дальше в глухую часть библиотеки, периодически привлекая её внимание короткими звуками и движениями. Маленькая сучка сдалась довольно быстро. Уловив слабый шорох бумаги и звяканье книг, она поднялась из-за стола, на секунду задержалась у стеллажа, а потом последовала за парнем, скрываясь в глубине библиотеки. Фигура слизеринца то возникала впереди, то исчезала в полумраке тяжеловесных дубовых стеллажей, заставляя девушку прилагать максимум усилий, чтобы удержать его в поле зрения. Он делал это специально — ему нравилось её дразнить, играть с ней. Для Малфоя гриффиндорская девчонка была занимательной игрушкой. Важно было только не переусердствовать и не сломать её раньше времени. Ведь уроки обращения с вещами парень усвоил плохо ещё в раннем возрасте: сломал — выбросил, купили новую. Так было и сейчас, разница лишь в том, что объекты игр поменялись, а суть осталась прежней. — Драко! — раздался едва различимый шёпот. Малфой сразу понял, что его маленькое развлечение окончательно потерялось, и с утончённой жалостью двинулся ей навстречу. Притворно приложив палец к губам, он дал понять, что девочке следовало бы закрыть рот и поспешить за ним. Скользящим движением головы он обозначил место назначения — Арбориум, секция № 8, забытое кладбище бесполезных трактатов о цветах и прочей зеленушке, ныне преобразившееся в уютное убежище для приятной двусторонней беседы. Когда гриффиндорская умница наконец достигла нужного места, Драко стремительно метнулся к ней, прижимая девочку к древнему стеллажу. Одна рука уверенно упёрлась в деревянную полку, отрезая путь назад, вторая обвилась вокруг стройной талии, нежно поглаживая изгиб хрупкого тела. Драко Малфой был плохим джентльменом, но, учитывая, как самая прилежная ученица отзывалась на его прикосновения, это едва ли можно было назвать недостатком. — Знаешь, — прошептал он, касаясь губами её уха, — некоторые растения расцветают только в полной темноте… когда их никто не видит. Драко медленно расстегнул верхнюю пуговицу её блузки, словно раскрывал лепесток. Следующие пуговицы поддались легко, ткань разошлась, обнажая кремовую кожу. Прохлада библиотеки коснулась её груди, и Гермиона тихо выдохнула. — А ты любишь цветы, Грейнджер? — спросил он, проводя пальцем по ключице вниз, к ложбинке между грудей. — Или предпочитаешь, когда их… заставляют расцветать? Она не ответила сразу. Её руки легли на его предплечья, пальцы сжались, чувствуя напряжённые мышцы. — Особенно розы, — наконец выдохнула она. — У них шипы. И они кусаются, если не умеешь обращаться. Драко усмехнулся в её шею, язык прошёлся по ямочке под горлом, оставляя влажный след. — Тогда я научу тебя, — прошептал он, стягивая блузку с плеч. — Как правильно держать стебель… чтобы не пораниться. Он провёл большим пальцем по краю бюстгальтера, обводя твёрдый сосок через ткань. Руки бесстыдно прошлись по обоим полушариям, свободно обнимая, чувственно обхватывая, азартно сжимая и творя с ней любое желание. — Скажи мне, — его голос стал ниже, — готова ли ты раскрыться для меня полностью? — Ты придурок, Малфой, — ответила она, смеясь и краснея одновременно, но в глазах её плясали искры желания. Он резко развернул её спиной к себе — она успела только ахнуть, — и прижал к стеллажу. Левая рука уверенно задрала юбку, обнажая гладкие бёдра и кружевные края трусиков. С недавних пор она носила только такие — тонкие, почти невесомые, чистая провокация. Гермиона нетерпеливо изгибалась в его хватке, прижимаясь ягодицами к его бёдрам, выгибая спину, чтобы почувствовать его твёрдость сильнее; её руки тянулись назад, пальцы впивались в его предплечья, царапая кожу сквозь ткань, а голова запрокидывалась, обнажая шею в безмолвном приглашении — целуй, кусай, владей. Он отодвинул трусики в сторону. Пальцы мгновенно намокли в её горячей влаге, скользнули по нежным складкам, слегка раздвинули их, обвели вход, но не проникли — только дразнили, нажимали на набухший бугорок то сильнее, то слабее, то полностью отступали. — Ты уже вся мокрая… смотри, как течёшь по моим пальцам. Всё это из-за меня, да? Признайся, ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя прямо здесь, среди этих пыльных книг… чтобы я растянул тебя и взял полностью. — Нам нельзя, ты помнишь, — выдохнула она дрожащим голосом, но бёдра её предательски подались навстречу его руке. — Это… безумие… — Безумие? — он усмехнулся тихо, замедляя круги до едва ощутимых касаний, почти останавливаясь. — А твоё тело другого мнения. Ты уже на грани, Грейнджер… и я даже не вошёл. Он на миг усилил давление — стремительные, безупречно выверенные спирали, от которых по её телу пробежала судорожная волна, — а затем внезапно отстранился, пальцы застыли в невесомом, почти призрачном прикосновении к пылающей коже. Она всхлипнула, пытаясь прижаться ближе, но его руки упорно удерживали бёдра, не позволяя сблизиться. — Нельзя… — прошептала она слабее, голос дрожал. — Малфой, нам нельзя … — Я не предлагаю ничего, — ответил он спокойно, почти невинно, но в голосе сквозила тёмная насмешка. — Я просто спрашиваю. Ты хочешь меня? Он снова начал — лёгкие, бесконечно медленные круги по бугорку, потом поглаживания по складкам, потом полная остановка. Каждый раз, когда она начинала дрожать сильнее, он отступал. Мучительно. Безжалостно. — Скажи, Грейнджер. Признайся, что хочешь меня внутри себя. Что хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь. Она молчала, кусая губы, голова запрокинута назад, прижатая к его плечу. Только тяжёлое дыхание и тихие, приглушённые стоны вырывались из горла. — Нет… мы не можем… — прошептала она наконец, но голос звучал неубедительно. — Не можешь? А твои бёдра толкаются ко мне сами. Скажи правду. Хочешь моего члена? Он усилил касания, пальцы кружили быстрее, нажимая точно на чувствительную точку, доводя её до края, а потом снова замерли. — Драко… пожалуйста… нет… — Пожалуйста — что? Она зажмурилась, тело извивалось в его руках. — Я… хочу тебя, — выдохнула она наконец, голос сорвался на стон. — Точнее. Что именно ты хочешь, чтобы я сделал? Пальцы снова задвигались, проникая чуть глубже, но не полностью — только дразня вход, растирая влагу по складкам, надавливая на чувствительные места с мучительной точностью. — Хочу… чтобы ты… вошёл в меня… — выдохнула она, щёки горели огнём, голос прерывался от каждого касания. Он усмехнулся тихо, замедляя движения до еле заметных поглаживаний, заставляя её тело изгибаться в поисках большего. — Детали, Грейнджер. Расскажи подробно. Как именно ты хочешь, чтобы я тебя взял? Медленно и нежно? Или сильно, глубоко, без остановок, пока ты не потеряешь голову? Её губы дрожали, она зажмурилась, пытаясь собраться с силами, но слова выходили тихими, прерывистыми, полными стыда. — Сильно… хочу, чтобы ты… взял меня сильно… глубоко… чтобы я чувствовала тебя… всего… пожалуйста… — Хорошо, — прошептал он, пальцы на миг ускорились, входя чуть дальше, почти давая то, о чём она просила, но тут же вышли, оставляя пустоту. — А теперь попроси меня об этом. Правильно. Скажи: «Драко, пожалуйста, возьми меня сильно и глубоко прямо здесь». Она задыхалась, бёдра сжимались в отчаянии, тело дрожало от неутолённого желания. — Драко… пожалуйста… возьми меня… сильно… глубоко… прямо здесь… я больше не могу… Голос сорвался на шёпот, она прикусила губу, глаза оставались закрытыми, словно от одного взгляда на него стыд стал бы невыносимым. — Ещё раз. Убеди меня. Проси так, чтобы я поверил, что ты действительно этого хочешь. И добавь, что ты моя в этот момент. Она сглотнула, пальцы вцепились в его рубашку, тело выгибалось навстречу его руке. — Малфой… пожалуйста… возьми меня сильно… глубоко… прямо сейчас… среди этих книг… я… я твоя… пожалуйста… умоляю тебя… Он усмехнулся, пальцы замерли окончательно, и он убрал руку полностью. Посмотрел на неё с самым разочарованным выражением — брови высоко приподняты, губы искривились в презрительной гримасе, глаза наполнены наигранным сожалением. — Вот так, Грейнджер? Так и знал, что тебе нельзя ничего доверить. Попросил же хранить себя до обряда — и что мы имеем? Просишь меня взять тебя, умоляешь глубоко и сильно, посреди библиотеки. Ужас. Полное фиаско с самоконтролем. Он покачал головой, голос сочился сарказмом. — А если бы тут был не я, а кто-то менее стойкий? Поттер, например? Или Уизли? Ты бы уже валялась на полу с задранной юбкой. Типичная гриффиндорская импульсивность — ни капли выдержки. Негодница абсолютно никак не среагировала на провокацию, даже не обиделась, решила поиграть в опасную игру. Маленькая дерзкая рука скользнула вниз, прямо туда, куда нельзя было даже смотреть. Она резко схватила его через брюки — самое твёрдое, самое напряжённое место его тела — и нетерпеливо ощупывала кончиками пальцев, сжимая, проводя по всей длине, проверяя, насколько он на грани. Мышцы Драко рефлекторно содрогнулись, он выдохнул сквозь зубы, отчаянно цепляясь за остатки контроля. Сердце бешено колотилось, страсть оказалась такой сильной, что каждый нерв напрягся до предела, еле удерживая импульс нагнуть эту девчонку здесь и сейчас. Запретный плод сладок — иначе разум не нашёл бы оправдания порыву, а Грейнджер для Малфоя была совершенно недопустимой. Он сам потерялся в ощущениях: её рука оказалась в самом нуждающемся месте, и он невольно потянулся к ней губами, руками прижал ближе, пальцы вернулись между её ног. «Ещё немного поиграю и остановлюсь». Он ласкал её, и всё её тело сотрясалось от негромких, дрожащих стонов, которые с каждым мгновением становились всё громче, всё безнадёжнее. Пытаясь сдержать волнение, Драко приложил вторую ладонь к её губам: — Тише! Ты же не хочешь, чтобы сбежались зрители? Школьная заучка даже перестала дышать, лишь молча покачала головой. Эта лёгкая демонстрация послушания вызвала всплеск желания, которое вдруг оказалось сильнее всего остального. Ощущение полного контроля над гриффиндоркой вскружило ему голову, вызвав весьма своеобразную мысль. — На колени, — еле слышно шепнул он, нежно, но настойчиво нажимая ей на плечо кончиками пальцев. — Что? — растерянно выдохнула она. — На колени, Грейнджер, — повторил Малфой, теперь строже и чуть жестче, маскируя своё удивление, что девчонка подчинилась и ещё немного — и она сделает как надо. Голос звучал едва заметно, но в нём чувствовалась властная уверенность, заставлявшая кровь бежать быстрее по венам молодых волшебников. Гермиона замерла на мгновение, удивленно взглянув на него широко раскрытыми глазами, полными недоумения и недоверия. Её дыхание участилось, щёки покрылись нежным румянцем смущения. Но в следующий миг неуверенность уступила место повиновению, внутреннему трепету, она медленно начала опускаться на колени. Драко смотрел сверху вниз, заворожённо наблюдая за плавностью движений гриффиндорки. Возникшее желание стереть границу между ними было настолько сильным, что захватило его целиком. «Да, Грейнджер, какая же умница». Мерлин свидетель, как же прекрасно, что самой умной ученице в школе не нужно несколько раз объяснять, чего от неё хотят. — Справишься? — пробормотал он, намеренно задержав взгляд на пряжке собственного ремня. Её пальцы заметно задрожали от волнения, едва касаясь пряжки его элегантных брюк. Девушка сделала неуверенное движение рукой, пытаясь справиться с застёжкой, но никак не могла попасть пальцем в нужное отверстие замка. Видя замешательство гриффиндорской красавицы, Малфой бережно перехватил её руку и мягким жестом отвёл в сторону. Лёгким движением пальцев он ловко расстегнул узкий ремешок и неспешно освободился от облегающих брюк, позволяя им вместе с бельём медленно соскользнуть вниз, обнажая идеальную линию бёдер. При виде обнажённого слизеринца гриффиндорка буквально вспыхнула стыдом: её карие глаза расширились от потрясения, олицетворяя хаотичное сплетение удивления и панического ужаса, стремительно перерастающего в назойливое сомнение, которое сейчас было совершенно неуместно. — Ну же, Грейнджер, — дразнил Малфой голосом сладкого соблазна, похожим на шёпот демона, склоняющего к падению, — ты же его уже видела, а что делать дальше, я подскажу. Его пальцы нежно коснулись разогретой щеки девушки. Едва различимый вздох вырвался из глубины её груди, тонкая улыбка скользнула по лицу, а голова бессильно склонилась вперёд в знак покорности, уступая власти всепоглощающей страсти, повсюду витающей в воздухе. — Сейчас возьми его в руку, — посоветовал слизеринец. — Гермиона, ты здесь? — Голос отразился протяжным эхом в затихших стенах библиотечного лабиринта. Это был никто иной, как сам Гарри Поттер, Мальчик-Который-не-Только-Выжил-Но-И-Порядком-Заебал. «Поттер, сука!» Ненавидел ли Малфой Избранного когда-нибудь больше, чем сейчас? Пожалуй, нет. — Вставай, Грейнджер! Внезапность заставила гриффиндорку замереть. Она тупо уставилась на Малфоя, а её тело оставалось неподвижным, словно приклеенным к холодному каменному полу. — Нет, ну если хочешь, то сиди, но пусть потом не обижается Поттер, когда получит новую психотравму, — заметил Малфой, застёгивая штаны. — Признаться честно, подобная перспектива меня совершенно не пугает, напротив, любопытно было бы взглянуть на его физиономию, попади он сюда именно сейчас. Блондин едва заметно поморщился от ощущения лёгкого ушиба по коленке, вызванного неудачной попыткой девушки подняться и ставшего едва различимым намёком, что неплохо бы заткнуться. — Но я не намерен показывать тебя никому в таком виде, — примирительно продолжил он, аккуратно помогая ей подняться. — Э-э... кажется, я видел, что она пошла сюда, — раздался голос, подозрительно похожий на невнятный лепет Невилла Лонгботтома. — О, да там целый коллектив, — недовольно пробурчал Малфой, взмахнув палочкой, чтобы убрать следы происшествия с внешности Гермионы. — У нас всё нормально? — тревожно поинтересовалась она, задержав взгляд на бледном лице парня. — Абсолютно прекрасно, если не учитывать, что ты дружишь с долбоёбами! — сердито выпалил он, легонько подтолкнув её ближе к стеллажам, откуда ещё минуту назад доносились голоса. — Давай шагай к ним. — Но мы могли бы с тобой… — Не могли бы, — пресёк Малфой её мечтательные рассуждения. — Иди к ним, они не отстанут. Раздосадованный парень решительно направил девушку в сторону приближавшихся шагов, собираясь ретироваться незамеченным, но Гермиона внезапно резко развернулась, цепко ухватила его за рукав и страстно прижалась к нему, горячо поцеловав в щёку. Слизеринцу пришлось ненадолго замереть, поражённый нахлынувшими противоречивыми чувствами — гриффиндорская стерва обладала талантом выбивать почву из-под ног. Через миг он отстранился ровно настолько, чтобы окинуть её быстрым, недовольным взглядом. Едва перехватив инициативу, он наклонился и оставил на её губах короткий, твёрдый поцелуй, словно ставя точку в их маленьком бунте. — Иди, давай, — бросил он, сопровождая слова лёгким, но отчётливым шлёпком по ягодицам. Девушка ловко скользнула за книжные ряды, стремительно направляясь к ожидающим её друзьям. Её походка была уверенной, спина прямой, подбородок высоко поднят — зрелище, заставившее Малфоя замедлить шаги и задержаться на месте. — Гермиона, мы тут тебя повсюду ищем, — прозвучал голос Поттера. — Невилл собирается представить тебе новый проект по улучшению студенческого самоуправления. — Замечательно, Невилл, ознакомлюсь обязательно, — уверенно отозвалась она. Светловолосый слизеринец еле удержался от презрительного смешка, отметив про себя поразительную метаморфозу скромницы-гриффиндорки — непревзойдённая актриса: ещё минуту назад краснеющая и смятённая, трепещущая перед ним на коленях, а сейчас уже надменная, важная дамочка, величественно шествующая вперёд. — Я, эм... заходил к Макгонагалл, — нерешительно начал Лонгботтом, морщась и теряя нить разговора, что вынудило Драко пренебрежительно закатить глаза. — Там сказали, что мой проект нужно первым делом... эх... одобрить старостам школы, ну, тебе и Малфою. Блондин немного выглянул из-за стеллажа. Перед ним предстала его зазноба — она стояла к нему спиной, с идеально прямой спиной и в той же короткой юбке. Нет, с юбкой сегодня определённо было что-то не так. Серые глаза переместились на долговязого Лонгботтома, весь облик которого источал неподдельное беспокойство. Рядом стоял Поттер, исполненный скуки; создавалось ощущение, что Невилл специально позвал его для моральной поддержки — ведь задача пообщаться с девушкой для него явно была сложнейшей миссией, несравненно сложнее, чем угрохать гадюку Тёмного Лорда. — Нашла какие-нибудь книги? — мягко поинтересовался Избранный, непринуждённо поправляя очки. — Какие книги, Гарри? — с искренним изумлением уточнила Гермиона, и в уголках рта Малфоя мелькнула издевательская улыбочка. — Ты разве не книги искала? Я подумал, может, ты... эм… — Ага, точно, книги, — начала девушка, обретая твёрдость голоса. — Я ничего подходящего не нашла. Лонгботтом мигом ожил, сияя энтузиазмом: — Давай вернёмся, я могу помочь с поиском, я в Арбориуме каждую полку изучил вдоль и поперёк, без труда найду необходимые книги. — Нет, не нужно, там уже момент упущен, — вежливо отказалась гриффиндорская заучка, нервно прокашлявшись в кулак. Оба гриффиндорца застыли в благоговейном недоумении, с интересом рассматривая барышню, но та, отбросив смущение, гордо вздернув подбородок, уверенно проговорила: — Пойдёмте отсюда, чего мы просто так тут стоим. Задрав носик, она двинулась вперёд. Осознание того, что вздёрнутый носик заучки вызывает у Малфоя удовольствие, согласовывалось с очередной ремаркой слабости. Лёгким движением головы избавившись от ненужных размышлений, он углубился в лабиринты книжных шкафов, целеустремлённо двигаясь к спасительному выходу, испытывая неодолимое желание покинуть атмосферу библиотечной духоты. Когда запах свободы уже почувствовался, он заметил нечто печальное: знакомый отряд гриффиндорцев по-прежнему занимал территорию у выхода, удобно разместившись за столом. Сама Грейнджер восседала с важным видом, сосредоточенно изучая кипу листов — наверняка тех самых, что ей всучил Лонгботтом. Малфой даже испытывал к нему искреннее сочувствие: ведь беда не заставит себя долго ждать. Драко ни за что в жизни не одобрит ему этот проект. Бедолага. Проворчав себе под нос нечто похожее на проклятие, слизеринец бодрым шагом отправился к заветному выходу, демонстративно игнорируя присутствие неприятных персонажей, изо всех сил притворяясь глухонемым и слепым одновременно. Но не успел он преодолеть дистанцию, равную длине своего носа, как услышал мерзкий голос за спиной: — Малфой, стой! Невилл хотел тебе представить… — Пошёл на хуй, Поттер, — рявкнул Малфой, продолжая идти, даже не обернувшись. Блондин буквально вскипал от раздражения: из-за Избранного у несчастного слизеринца окончательно упало настроение, которое милая Грейнджер успела столь ловко поднять. — Ты не можешь просто брать и оскорблять людей без повода! — возмущённо выпалил Мальчик-Который-Выжил-Зря. — Чтобы оскорблять тебя, Поттер, мне вообще не нужен повод. Легкомысленным жестом засунув руки глубоко в карманы мантии, Малфой спокойно продолжил: — Но сегодня у меня этот повод был, можешь во мне не сомневаться. Его взгляд хищно блеснул, скользнув по Лонгботтому, и Малфой завершил фразу с тонкой издёвкой: — И, кстати да, Лонгботтом: твою ахинею я не поддержу. Даже не надейся. Заворожённо глядя на подпрыгивающие губы Поттера и боль разбитых надежд, ясно проступившую в глазах Невилла, Драко вдруг обнаружил, что улыбается. Почувствовав хоть какое-то удовлетворение сегодня и мысленно погладив себя по голове за отлично проделанную работу, он с довольным видом покинул библиотеку. — И как Макгонагалл могла назвать этот учебный год периодом перемирия и дружбы, когда по школе разгуливают подобные экземпляры?! — с досадой бросил Гарри, проводив взглядом хлопнувшую дверь. — Я, конечно, предполагал, — заговорил Невилл, — что Малфой может стать проблемой, но никак не ожидал, что всё примет такой оборот буквально сразу. Как с ним вообще можно договориться? — Не обращай внимания, Невилл, — спокойно заметила Гермиона, углубившись в изучение документов. — Он просто пытается показаться хуже, чем есть на самом деле. Всё он одобрит, не переживай. — Хуже? Клянусь бородой Мерлина, хуже уже некуда! — возмутился Лонгботтом, глаза которого буквально полыхали праведным гневом. — Мне совершенно непонятно, с чего вообще Макгонагалл решила отпраздновать его возвращение в Хогвартс назначением на должность главы старостата. Пожиратель Смерти в должности старосты мальчиков, мне аж смешно... а я ещё молчу о его скромных попытках убить Дамблдора! Малфой — аморальный ублюдок, которого надо гнать отсюда поганой метлой! — Этот аморальный ублюдок одобрит твой проект, — сухо улыбнулась Гермиона, лениво переворачивая страницы. — Он скорее ещё раз сдаст в аренду собственное жильё Волдеморту, чем одобрит мою идею. — Невилл! — Или съест жабу, чем подпишет документы, — продолжил фантазировать он. — Подпишет, — категорично произнесла Гермиона, изящно закинув одну стройную ногу на другую. — Самое сложное ты уже прошёл, твоё предложение проверено мною и признано достойным. А переговоры с Малфоем оставь мне, я знаю подход к такому типу личностей и легко найду нужный ключик к его высокомерию.

***

Джером Беррингтон на первой полосе «Ежедневного пророка» выглядел плохо. Очень плохо. Лицо искажённое, челюсть напряжена, глаза широко раскрыты. В этом человеке не было ничего от аккуратного, вежливого студента, которого знали в школе. Зато слишком много от того, кого авроры выводили из Подземелий — сопротивляющегося, кричащего, не способного удержать себя в рамках. Под фотографией — крупный заголовок: СУД НАД ДЖЕРОМОМ БЕРРИНГТОНОМ: ПОПЫТКА СВЯЗАТЬ СЕРИЮ УБИЙСТВ ПРОВАЛИЛАСЬ! Гермиона читала не спеша, не перелистывая страницу. Вчера, 3 декабря, состоялось первое слушание. В зале присутствовали представители ДМП, авроры и эксперты. Обвинение пыталось связать Беррингтона с серией жестоких убийств, потрясших страну за последний год. Попытки звучные, но пустые. Совпадений в почерке нет. Последовательности нет. Системы — тоже. Беррингтон не убивал. Он наносил увечья. В деле фигурировали два эпизода. Оба подтверждены. Оба — с выжившими. Оба — с показаниями. Этого хватало, чтобы процесс продолжался, но было недостаточно для громкого общественного резонанса. «Пока не убивал», — отметила про себя Гермиона и закрыла газету. Хватит. Она отложила «Пророк» на край стола и потянулась к чашке. Чай давно остыл, но это не имело значения. Башня Гриффиндора в этом году не располагала к уюту. Комната, которую она теперь делила только с Джинни Уизли, не стала для неё домом. Пространство казалось неправильным — и абсолютно пустым. Джинни почти не появлялась. Гермиона проводила вечера одна. Этот не стал исключением. Стук в дверь прозвучал неожиданно. Она подняла голову, посмотрела в сторону входа. Джинни не стучала. Гостей у них давно не было. Гермиона встала и открыла дверь. На пороге стоял Малфой. «Малфой?» Форма Слизерина выглядела безупречно: галстук завязан точно, рубашка без складок, мантия лежит на плечах так, как положено. Через плечо перекинута сумка. Он держался уверенно, без тени сомнения в уместности своего появления. Гермиона поймала себя на неожиданной мысли: зелёный цвет больше не раздражал. Даже змея на гербе не вызывала прежнего отторжения. За этот год Слизерин перестал казаться враждебным. Не своим — это оставалось за Гриффиндором, — но и не чужим. Осознание быстро рассеялось под тяжестью удивления. — Малфой, это что? Он усмехнулся и, не отвечая сразу, демонстративно постучал по дверному косяку ещё два раза. — Это называется стучать, Грейнджер. Попробуй. Может, пригодится. — Я не об этом. Что ты здесь делаешь? — Мы разве не договаривались встретиться сегодня по миссии с лунным камнем? Или ты внезапно решила, что решающий день можно отложить? Полнолуние ждать не станет, Грейнджер. Гермиона коротко взглянула на часы, затем снова подняла глаза. — Сейчас семь. Мы говорили о десяти. После отбоя. — Я решил заглянуть раньше. — Любопытный подход, — отозвалась она. — Особенно если вспомнить, что место встречи мы тоже определили заранее. Гостиная старост. — Определили, — не стал спорить он. — Но обстоятельства вмешались. Работать будем здесь. Короткая пауза закрепила сказанное. — В гостиной старост сегодня не до дела. Нотт решил занять пространство под свои… развлечения. Малфой сделал шаг вперёд, не дожидаясь разрешения, и прошёл в комнату, оставив дверь за собой открытой. Сумка слетела с плеча и легла на кресло у стола — небрежно, с привычкой, выдающей отсутствие неловкости. — Дверь, — произнёс он ровно, так, словно распоряжение было очевидным. Гермиона осталась на месте на секунду дольше, чем требовалось для реакции. — Не командуй тут. — Тогда оставь её открытой. Пусть каждый видит, кто заглядывает к тебе вечером… и почему тебе это нравится. Аргумент был веский. Один взмах — и дверь закрылась. Гермиона прошла вглубь комнаты и села на край своей кровати, уже жалея, что не потратила лишние пять минут на приведение пространства в порядок. Малфой осматривался. Его взгляд двигался медленно, без спешки. Лёгкое выражение неудовольствия появилось почти сразу. — Забавно, — заметил он. — Ты всегда ратуешь за порядок, но здесь ты его совсем не уважаешь. Комната выглядела неважно. Книги были повсюду. Полки давно перестали справляться с объёмом, и теперь стопки расползались по столу, подоконнику, полу. Несколько томов лежали раскрытыми, между страниц торчали закладки и листы с заметками. Кровать не была заправлена — не из протеста, а по банальной усталости. Вещи Джинни тоже вносили свой вклад, но именно Гермиона создавала ощущение постоянного рабочего хаоса. Её передёрнуло. Стыд был неприятным и неожиданно острым. В памяти всплыло совсем другое пространство: почти пустые полки, выстроенные с безупречной точностью предметы, отсутствие лишнего. Комната Малфоя всегда выглядела так, будто там никто не жил — только временно находился. — Мы вообще-то здесь не интерьер обсуждать собрались, — сказала она. — Уже нет, — согласился он. — К обряду. — В сумке всё? — спросила Гермиона. — Ингредиенты? Всё по списку? — Да. Она поднялась и шагнула к креслу, раскрывая замок сумки. — Грейнджер, что ты делаешь? — Сверяюсь со списком, — сказала Гермиона, продолжая копаться в сумке. — У меня только камень. Я забрала его у Забини. И даже не верится, что он смог так точно смешать все семь зелий, — добавила она беззаботно, совсем не замечая, как испепеляюще на неё смотрят серые глаза Малфоя. — Отойди от сумки. — Успокойся. Я не проявляю недоверие, просто… — Я не рыжий и не шрамоголовый, чтобы меня перепроверяли, — перебил он. — И обряд нужен мне. Если я что-то сделал не так, это моя ответственность. — Ты уверен? — Абсолютно. Отойди. Гермиона подняла руки. — Ладно, — кивнула она. — Но если где-то вылезет ошибка, это на твоей совести. — Великолепно, — усмехнулся он. — Совесть у меня как раз в отпуске. Постоянном. Удостоверившись, что Гермиона удалилась на почтительное расстояние, Малфой снова занялся осмотром комнаты. Любопытство было его давним пороком — ещё на первом курсе Грейнджер подметила, как его глаза загораются при виде всего неизведанного. Его внимание скользило по полкам с книгами, колдографиям. На одной из них он задержался дольше. Гермиона отметила короткую тень недовольства. Гарри и Рон по-прежнему не вызывали у него симпатии. Отдельный снимок её кота тоже не вызвал у Малфоя приступа умиления — это было написано у него на лице крупными буквами. И, словно почувствовав вызов, герой колдографии материализовался в реальности. Рыжий, наглый, размером с небольшую собаку, он важно прошествовал прямо к Малфою и принялся тереться о его безупречные чёрные брюки, щедро делясь шерстью. Гермиона напряглась. — Кхм… Малфой посмотрел вниз. — Это что за... — он прищурился, — живодер? Нет, подождите... живод… нет. Неживод? Гермиона коротко фыркнула и мгновенно подхватила кота на руки, пока дело не дошло до крайних мер. Малфой никогда не славился любовью к животным, и пинок под пушистый зад был лишь вопросом времени. — Мой кот, — сказала она, прижимая к себе мурлычущего предателя. — Зовут Живоглот. — Я был близок, — заметил Малфой, не отрывая взгляда от шерсти на брюках. — Он очень ласковый. — О да, я уже в восторге. — Лёгкий взмах палочкой — и следы кошачьей любви бесследно исчезли с ткани. — Терпеть не могу, когда на мне кто-то оставляет автографы без разрешения. Малфой оторвался от брюк и вернулся к полкам. Пальцы его скользнули по рамке одной из колдографий — той самой, где Живоглот восседал на подушке с видом абсолютного владыки. Он снял снимок, повертел в руках, разглядывая кота с лёгким прищуром. — И ради этого отдельная рамка? Ты, Поттер и Уизли уместились втроём на одной, а этот рыжий тиран получает персональную галерею. — Живоглот живёт со мной каждый день. Он заслуживает отдельную рамку. Драко хмыкнул, но аккуратно вернул фотографию на полку. Его взгляд уже скользнул дальше — к ветхому шкафу в дальнем углу. Оттуда он извлёк потрёпанный ежедневник её первого года в Хогвартсе. Пальцы быстро нашли нужную страницу. — Заметки о зубрёжках, расписание занятий… А вот и я — имя обведено трижды красным. План моего полного разгрома? Или просто ежедневное напоминание о том, насколько сильно ты меня обожала? Записи первокурсницы Грейнджер отличались редкой откровенностью, особенно в части неприятия. Те строки могли вывести из себя Малфоя тех лет, но сейчас он лишь тихо посмеивался, переворачивая страницы и наслаждаясь каждой колкостью. Через несколько секунд он оторвался от чтения и поднял голову: — ГРЕЙНДЖЕР, Я ЖЕ СКАЗАЛ: ОТОЙДИ ОТ СУМКИ! Бессовестная гриффиндорка снова стояла рядом с его дорожной сумкой. Рука уже скрылась внутри, а Живоглот устроился у её ног, обвив хвостом лодыжку и мурлыча. Сама Гермиона выглядела откровенно раздражённой. Она выпрямилась, посмотрела на него и сложила руки на груди: — За тобой требуется присмотр вдвое строже, чем за Гарри и Роном вместе. — Серьёзно? И чем же я удостоился такой исключительной бдительности? — Ты забыл самое важное. Притащил всё на свете, кроме того, что мы собственно собирались воссоздать. Без главного элемента ничего не выйдет. Драко тихо рассмеялся, сделал шаг вперёд, почти вплотную. Наклонил голову, глядя на неё сверху с лёгкой кривой улыбкой. — Я принёс абсолютно всё, Грейнджер. — И где же оно? — Прямо здесь, — он постучал кончиком пальца по своему виску. Гермиона моргнула, пытаясь осмыслить сказанное. — Не понимаю… Что именно ты собираешься восстановить? Я думала, это будет какой-то артефакт или ключ. — Никаких ключей, Грейнджер. Сегодня мы будем восстанавливать моё воспоминание. Она уставилась на него с растерянностью, которая сразу удвоилась, оставив в глазах полное замешательство.