1. Пролог

Это был тёплый июньский вечер. Солнце давно кануло за горизонт, уступив бразды правления луне — бледной, равнодушной, точно старая монета. Воздух, напитанный ароматом увядающих цветов и нагретой за день листвы, казался тягучим, как сироп. Изредка срывавшийся ветерок бесшумно скользил по пустой комнате, играя с кружевами занавесок. Но дыхание жизни не проникало в этот угол. Лишь тень в самой глубине комнаты выдавала ЕГО присутствие. Тишина стояла мёртвецкая — такая глубокая, что, казалось, даже время споткнулось и застыло на месте. Впрочем, для него оно действительно остановилось. Давно. В ту самую ночь, когда его сердце в последний раз дрогнуло, замерло — и больше уже не отозвалось ни на тепло, ни на боль. Он застыл изваянием. Твёрдый, как камень. Холодный, как глыба льда, что веками лежит в вечной мерзлоте. Чёрствый, как старая кора. Иногда ему казалось, что он давно превратился в статую, лишённую даже права рассыпаться в прах. Быть таким — сущее проклятие. Но он давно перестал ощущать его бремя. Смирение приходит незаметно, как ржавчина, как плесень, разъедающая то, что когда-то было живым. Всё, что ему осталось — это плыть по течению своего убогого существования. Как в насмешливой старой сказке: «днём красавица, в ночи урод — и так из года в год». Только его проклятие не знало обратного хода. Ни поцелуй возлюбленной, ни крестная фея с дурацкой палочкой не сломают то, что пустило корни глубоко в преисподней. Он не искал спасения. Он давно в нём разочаровался. Голод. Истинный, животный, первозданный голод — вечный спутник, что сидит под рёбрами и тихо точит изнутри. Он слышит всё: биение сердец, прерывистое дыхание, солоноватый запах пота... Но страх — вот что он ощущает острее всего. Страх пьянит, как чистейший наркотик; он готов впустить его прямо в вены, заменить им кровь. Страх — единственная эмоция, на которую он ещё способен. Остальное давно истлело. Он никогда не убивает наспех. Он — охотник, а не мясник. Сначала — обманчивое спокойствие, налёт уюта и безопасности, чтобы жертва расслабилась, перестала чуять беду. А затем — резкий рывок, ломающий иллюзию. И тогда прорывается наружу то, ради чего всё и затевалось — чистое, неподдельное наслаждение. Он упивается страхом. Он вбирает его каждым замершим нервом, каждым дюймом ледяной плоти. А следом приходит само действо — медленное, мучительное, сладкое. Он выпивает жертву до последнего вздоха, до последней капли, что трепещет на губах. Крови. Тёплой, живой, такой желанной. В эту июньскую ночь его слух уловил новый звук — неровное сердцебиение в доме напротив. Он усмехнулся уголками губ. Пора выходить на охоту.