6. (Дитя тьмы)

Рождение под чёрным солнцем Мать умерла в ту же секунду, когда девочка издала первый крик. Не от руки вампиров. Не от клыков оборотней. Не от магии, выжженной рунами подавления. Её сердце просто… остановилось. Как будто сама судьба позаботилась о том, чтобы стереть все следы правды. Как будто жизнь матери стала платой за жизнь дочери — честный обмен, заключённый задолго до их рождения. Монтано Онтай стоял над бездыханным телом, и его пустые чёрные глаза — без зрачков, без отражения, без намёка на душу — скользнули к младенцу, завернутому в пропитанный кровью шёлк. Ребёнок не плакал. Только смотрел — огромными, слишком осознанными для новорождённой глазами — в потолок камеры, где медленно гасли последние отблески ритуальных свечей. — Она даже не боролась, — произнёс Монтано холодно, и в его голосе не было ни удивления, ни жалости. Только констатация факта, сухая, как кость, обглоданная век назад. — Как будто её магия перетекла в ребёнка и оставила лишь пустую оболочку. Драко молча протянул руки и взял девочку. Она была тёплой. Слишком тёплой для этого мира тьмы, для этого замка, для этих рук, что держали её — рук убийцы, рук монстра, рук, с которых ещё не сошла кровь её матери. Его пальцы слегка дрогнули — неуловимое движение, которое заметили бы только те, кто знал его столетиями. Но он быстро подавил эту слабость. Сжал челюсти так, что желваки заходили под бледной коже. Выпрямил спину. — Отныне её зовут Гермиона, — сказал он, и голос его прозвучал как приговор, как клятва, как проклятие одновременно. — И она будет нашей. Никто не возразил. Никто не посмел. Только Люсита, стоявшая в тени у входа, скривила губы в подобии улыбки — той, что появляется на лице игрока, когда он видит, как противник сам загоняет себя в ловушку. Первый год: Тишина вместо плача Гермиона почти не плакала. Это первое, что заметили вампиры — и то, что заставило их насторожиться сильнее, чем любая демонстрация магии. Новорождённые кричат. Они требуют тепла, еды, внимания. Они цепляются за жизнь инстинктами, вшитыми в плоть тысячелетиями эволюции. Но Гермиона спала. Ела, когда её кормили. Смотрела — огромными, слишком осознанными для младенца глазами — на склонившиеся над ней бледные лица, на острые клыки, на лишённые жизни зрачки. Иногда… она улыбалась. И это пугало их больше, чем любой вой люпинов. Драко приходил к ней редко. Сначала — раз в неделю, потом — раз в три дня, потом — каждый вечер. Он говорил себе, что это необходимо для контроля, для наблюдения, для того, чтобы убедиться, что её магия не прорвётся сквозь руны подавления. Но в глубине души — той самой, которую он называл мёртвой — он знал правду. Он просто не мог не приходить. Он наблюдал издалека, как слуги пеленали её, кормили, наносили на стены свежие руны — сложные, древние символы, призванные подавить магию, что спала в крошечном тельце. Руны пульсировали тусклым алым светом, и каждый раз, когда Гермиона касалась стены, по её коже пробегала лёгкая судорога — но она не плакала. А потом, однажды ночью, когда луна за окном была тонкой, как серп палача, она потянулась к нему. Крошечная ручка, пухлые пальцы, ноготки — маленькие жемчужинки — схватили его палец. И не обожгли. Драко замер. Всё его тело, сотканное из тьмы, вековой жестокости и боли, приготовилось к вспышке — к золотому огню, что уже однажды оставил ожог на его душе. Он ждал крика. Ждал, что ребёнок отшатнётся, закричит, заплачет… проявит хоть что-то, кроме этого странного, пугающего спокойствия. Но было только тепло. Тихое, живое, пульсирующее — как отзвук давно забытого летнего дня. Как солнечный свет, пробившийся сквозь грозовые тучи. — Глупый ребёнок, — прошептал он, и голос его дрогнул — против воли, против природы, против всего, чем он стал. — Ты не знаешь, кто я. Она знала. Или нет? В её глазах, тёмных и глубоких, не было страха. Только любопытство. Только та самая осознанность, что сводила с ума весь шабаш. Гермиона лишь засмеялась — звонко, чисто, так, как не смеялись в этих стенах уже много веков. Драко медленно, очень медленно, убрал палец. Вышел из комнаты. И в коридоре, где его никто не видел, прижал ладонь к груди, туда, где когда-то билось живое сердце. Оно молчало. Как и всегда. Но в пустоте, которая его окружала, появилась крошечная трещина. --- Год второй: Первые шаги Она научилась ходить раньше, чем следовало. Вампирские няньки, привыкшие к медленному взрослению человеческих детей, ахнуть не успели — Гермиона уже бегала босиком по холодным каменным плитам замка, шлёпая маленькими ступнями по вековой пыли. Она трогала древние фрески, изображающие кровавые битвы, битвы, в которых вампиры рвали плоть оборотней, а оборотни — вампиров. Она смеялась, разглядывая их, как будто это были просто картинки в детской книжке. Вампиры сторонились её. Не из жестокости — те, кто пытался проявить жестокость, быстро узнавали цену. А из страха. Того самого, липкого, иррационального страха, который они сами привыкли вселять в смертных. — Она видит нас, — шептались они в тёмных углах, провожая девочку взглядами, полными тревоги. — Видит сквозь нас. Как будто мы — стекло. Драко начал приходить чаще. Сначала — под предлогом проверки: не проявляет ли она опасных способностей, не прорывается ли магия сквозь руны, не готовит ли судьба очередную жестокую шутку в лице этого ребёнка. Потом… просто приходил. Он говорил себе, что это стратегия. Что он должен контролировать будущее оружие. Что без его присмотра девочка может вырасти неправильно — слабой, глупой, непригодной для той роли, которую он для неё уготовил. Но в тишине ночей, когда он стоял у окна и смотрел, как луна отражается в чёрной глади озера внизу, он не мог обманывать себя. Она стала смыслом, — пронеслось однажды в его голове, и он отшатнулся от этой мысли, как от удара кинжалом. — Тьма меня побери… она стала единственным смыслом. Однажды Гермиона упала. Бежала слишком быстро, споткнулась о выщербленную плиту — и разбила колено о камень. Не сильно, царапина. Но из неё потекла кровь — алая, тёплая, живая. Её кровь. Аромат ударил в ноздри — и мир вокруг замер. Драко почувствовал это раньше, чем увидел. Запах магии, примешанный к железу, к жизни, к чему-то древнему и запретному. Запах, от которого даже у самых старых вампиров потемнело в глазах. Он услышал, как двое из шабаша, стоявших в конце коридора, оскалились. Как их зрачки расширились, как когти впились в собственные ладони, чтобы сдержать порыв. Он успел первым. Взмах руки — и синеватое пламя охватило обоих. Они взвыли — не от боли, нет, от неожиданности, от унижения — и откатились к стенам, сбивая пламя о камень, шипя от ярости и страха. — Притронетесь — умрёте, — произнёс Драко тихо. В его голосе не было угрозы. Был факт. Приговор, вынесенный заранее. А потом… он поднял её. Осторожно, не так, как поднимают врага или жертву. А так, как поднимают что-то хрупкое, драгоценное, единственное в своём роде. Её коленка всё ещё кровоточила, и капля крови упала на его плащ — чёрный, пропитанный тьмой, впитывающий красное, как губка. — Глупая девочка, — проворчал он, стирая кровь с её колена краем своего же плаща. Пальцы его, привыкшие только убивать, двигались неуклюже, непривычно — но старательно. — Смотри под ноги. Гермиона всхлипнула — не от боли, от испуга. Потом посмотрела на него — и вдруг потянулась к его лицу. Маленькая ладошка легла на щеку, прохладная, чуть влажная от слёз. — Дра, — ляпнула она. Он замер. Дра. Она не могла выговорить его имя. Два слога, шесть букв — слишком сложно для двухлетнего ребёнка. Но это было имя. Её имя для него. Сокращение, которое никто другой не использовал. Которое не использовал никто и никогда. — Что ты сказала? — его голос сел до шёпота. — Дра, — повторила она увереннее и улыбнулась. — Дра. Он не ответил. Только понёс её обратно в комнату, укутал в одеяло, проверил руны на стенах — и ушёл, не сказав ни слова. Но той ночью он стоял у окна, смотрел на луну — и думал. Думал о том, что зовут его по-разному: «Малфой», «ваше высочество», «господин», «монстр»… Но никто, никто за последние сто лет не называл его так, как она. Дра. Словно он был не предводителем шабаша, не убийцей, не проклятым. А просто… тем, кого можно любить. Он сжал кулак так, что кости хрустнули. — Прекрати, — прошептал он в пустоту. — Она — оружие. И только. Но трещина в его мёртвом сердце становилась всё шире. --- Год третий: Вопросы — Дра, а где моя мама? Драко чуть не раздавил кубок в руке. Хрусталь жалобно скрипнул, пошёл сетью трещин — но выдержал. Как и он сам. Пока что. Он поставил кубок на подоконник, отвернулся к окну, чтобы она не видела его лица. За окном шелестел дождь — холодный, октябрьский, пропитанный запахом мокрой листвы и гниющих надежд. — Мертва, — ответил он. Голос его был ровным. Только лёгкое напряжение в челюсти выдавало, чего ему стоило это слово. Гермиона не заплакала. Она уже давно не плакала. Только посмотрела на него своим пронзительным взглядом — тёмные глаза, слишком глубокие для трёх лет, слишком понимающие для того, кто ещё не должен знать, что такое смерть. — Как она умерла? Вопрос, которого он боялся. Драко медленно повернулся, опустился перед ней на корточки — так, чтобы их глаза были на одном уровне. Она не отшатнулась. Никогда не отшатывалась. — Мир за пределами нашего замка жесток, — начал он, и каждое его слово было ложью, сплетённой из полуправды и вековой ненависти. — Там таятся чудовища, что беспощадны к таким, как ты. К особенным детям. Мы держим тебя здесь, чтобы защитить. За этими стенами — зло. — Кто они, эти монстры? — Гермиона наклонила голову, изучая его лицо, его глаза, его губы — всё, что могло выдать неправду. Она уже тогда умела читать людей. Или вампиров. Или то, кем он был. — Гару, — произнёс Драко, и это имя прозвучало как проклятие. — Чудища, живущие в лесах. Полулюди-полуволки. Они беспощадны — охотятся на людей, как звери, убивают, терзают свои жертвы. Они не знают жалости. Не знают пощады. Они чувствуют только голод — такой же, как у нас, но без контроля. Без разума. Он старался вложить в свой рассказ как можно больше жестокости. Он не жалел хрупкое сознание Гермионы — чем красочнее он опишет оборотней как диких, неуправляемых зверей, тем глубже поселит ненависть в её сердце. Тем дальше уведёт её от правды. Гермиона задумалась. Её маленькие пальчики теребили край платья — нервно, задумчиво. — А… они злые? — спросила она наконец. — Да. Злые. Кровожадные. Бездушные. — Они убили мою маму? — Голос её дрогнул впервые. Только на мгновение. Только на одном слове. Но он услышал. Драко сжал зубы. — Да, — сказал он. — Нам чудом удалось спасти тебя тогда. Мы пришли слишком поздно, чтобы спасти её. Но достаточно рано, чтобы вытащить тебя. Третья ложь за один разговор. Рекорд даже для него. — А мы… добрые? Этот вопрос застал его врасплох. Драко замер. Потом рассмеялся — истинно, искренне, впервые за сотни лет. Смех вышел хриплым, горьким, на грани безумия — но в нём не было насмешки над ней. Только над собой. — Нет, маленькая, — сказал он, когда смех стих. — Мы — монстры. Она улыбнулась. Её лицо, бледное от постоянной жизни в подземельях, вдруг осветилось изнутри. Как будто он сказал нечто прекрасное. Как будто монстр в её понимании было не ругательством, а званием. — Но ты мой монстр, — произнесла она просто, как само собой разумеющееся. И ушла. Вышла из комнаты, оставив дверь открытой, оставив его стоять на коленях посреди холодного каменного пола с открытым ртом и странным, незнакомым ощущением в груди. Что-то болело. Не так, как болит у мертвеца. Не ноющая пустота, не ледяная тяжесть. А так, как болит у живого — остро, горячо, почти невыносимо. Он не знал, как это называется. Но когда-то, очень давно, это называли совестью. --- Пробуждение Ночью, когда замок затихал, а вампиры расходились по своим убежищам, Драко стоял перед зеркалом. Высокое, в тяжёлой серебряной раме, оно висело в его покоях уже триста лет — подарок давно мёртвого короля, который не знал, что дарит. В нём отражалась пустота. Как и положено — вампиры не оставляют отражений. Но почему-то сейчас, глядя в эту пустоту, он чувствовал, что там должно быть что-то ещё. Какая-то тень. Какой-то набросок. Контур человека, которого он когда-то знал. Себя. Того, кем он был до того, как сердце остановилось. Того, кем она его видела. — Глупости, — прошипел он, отворачиваясь. Пальцы впились в край каминной полки, выбивая искры из камня. — Сентиментальность — слабость. А слабые не выживают. Но когда Гермиона прибежала к нему ночью — в одной ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами — испуганная грозой, он не выгнал её. Стоял у окна, глядя, как молнии рвут небо на куски. Повернулся. Посмотрел на неё — маленькую, дрожащую, но упрямо сжимающую кулачки. — Гроза… — прошептала она. — Гроза бывает только когда звери воют. Я слышала, как няньки говорили. — Няньки болтают лишнего, — ответил он сухо. — Ложись. Она посмотрела на его кровать — огромную, под балдахином из чёрного бархата, на которой он никогда не спал. Потом на него. — А ты? — Вампиры не спят, маленькая. — А вдруг меня кто-то украдёт? Он усмехнулся — уголками губ, без тепла. — Никто не посмеет. Она залезла в кровать. Укрылась одеялом, свернулась калачиком — и через пять минут уже спала. Драко стоял у окна до самого рассвета. Слушал её дыхание — ровное, живое, тёплое. И не мог заставить себя уйти. Той ночью он впервые за сотни лет не вышел на охоту. --- Год пятый: Первая магия Ей было пять лет, когда это случилось. Гарольд Малкин — или просто Гар, как его называли в шабаше, — проводил свой обычный «урок». Он рассказывал девочке о том, как оборотни разрывают на части невинных людей, описывал каждую деталь с любовью палача, считающего свою работу искусством. Он любил эти истории. Любил то, как широко открывались её глаза — то ли в ужасе, то ли в возмущении, он не мог разобрать. Но главное — она слушала. Не перебивала. Только сжимала кулачки всё сильнее. — И тогда волк вонзил клыки в горло девочке, — Гар наклонился ближе, оскалившись, так что блеснули клыки. — Совсем как ты. И выпил всю кровь до последней капли. — Неправда! — Голос Гермионы дрогнул, но не от испуга. От ярости. — О, правда, маленькая, — он засмеялся — низко, глухо, с наслаждением. — И если не будешь слушаться, они придут и за тобой. И тогда это случилось. Воздух вокруг Гермионы взорвался. Не ударной волной — светом. Золотистым, ослепительным, живым. Он вырвался из её маленького тела, как из переполненного сосуда, и обрушился на окружающее пространство с яростью века, проведённого в клетке. Книги сорвались с полок — десятки фолиантов взлетели в воздух, раскрываясь на лету, роняя пожелтевшие страницы. Свечи погасли все разом, будто кто-то выдохнул гигантское «фелифелис». А Гарольд… Гарольда отбросило к стене, словно тряпичную куклу. Мир померк. Драко ворвался в комнату как раз в тот момент, когда правая рука Гарольда переломилась в трёх местах. Он замер на пороге, ослеплённый золотым сиянием, исходящим от пятилетнего ребёнка. Её глаза горели — не алым, как у вампиров, а чистым, солнечным светом. Волосы развевались, будто от ветра — но ветра не было. Вся она была воплощением ярости, чистой, первозданной, не знающей пощады. Вот оно, — подумал Драко. — То, о чём говорило пророчество. Он шагнул вперёд — через золотой свет, который жёг его кожу, сквозь магию, что кричала «ОТОЙДИ». Подошёл к ней. Осторожно, как к дикому зверю, опустился на корточки. — Гермиона, — сказал он тихо. — Хватит. Свет не погас. Он пульсировал, метался, искал выход. — Гермиона. Посмотри на меня. Она повернула голову — медленно, словно сквозь сон. Её глаза всё ещё светились, но в них появилась узнавание. — Дра… Я… Я не хотела… — Я знаю, — сказал он. И не солгал. — Но ты должна научиться контролировать это. Иначе оно уничтожит тебя. Свет померк. Книги попадали на пол. Гермиона всхлипнула и бросилась к нему — обняла, вцепившись пальцами в его плащ. Драко не отстранился. Только положил руку ей на голову — тяжелую, холодную, убивавшую сотни — и замер. --- Реакция шабаша Собрание было коротким — но яростным. Люсита Арагонская скользила по залу, её чёрные шёлковые одежды шелестели, как змеиная кожа, как предупреждение. Её голос, сладкий и ядовитый, лился в уши вампирам, как мёд с примесью цианида. — Она опасна. Пророчество не врёт, мы сами видели. Она уничтожит нас. Вопрос не в том, если — а в том, когда. Вампиры зашептались. Некоторые уже оскаливали клыки, сжимали кубки с кровью так, что хрусталь трещал. Низшие — те, кто помнил вкус жизни, кто не успел забыть, что такое страх — смотрели на Драко с надеждой. Старшие — с подозрением. Драко стоял неподвижно. Его лицо было маской из мрамора и льда, руки спокойно лежали на подлокотниках трона. Но глаза… глаза горели холодным алым огнём, который видели только самые смелые. — Она ребёнок, — произнёс он тихо. — И её магия под контролем. — Контролем? — Люсита усмехнулась, сверкнув клыками. — Ты слеп, Малфой. Она уже владеет тобой. Тишина повисла в воздухе, густая, как пролитая кровь на старом камне. Слова Люситы были не просто обвинением. Они были объявлением войны. Драко медленно повернул голову. — Ты переходишь черту, Арагонская. — Я говорю правду, — она не отвела взгляда. — А правда режет больнее клинка. Один из приспешников Люситы — Стив, молодой вампир с глупым лицом и ещё более глупыми амбициями — сделал шаг вперёд. — Драко… — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но дрожь всё равно прорывалась. — Может, она права? Девочка — слабость. Такая, какой ты никогда не был. Драко не шевельнулся. Только посмотрел на него. Один взгляд. Десять секунд. Стив побледнел ещё сильнее — настолько, насколько это вообще возможно для вампира. Его глаза расширились, зрачки сузились в точки. Он увидел что-то — в голове Драко, в его сознании, прорванном, как гнилая ткань. Увидел свои худшие кошмары. Свою смерть. Свою никчёмность. А потом Драко взмахнул рукой — и Стив взвыл. Его тело сжалось, будто попав в невидимый пресс. Кости затрещали — позвонки, рёбра, фаланги — всё ломалось одновременно. Кожа обуглилась, пошла чернотой, запахло палёной плотью — густой, тошнотворный запах, от которого даже старые вампиры отвернулись. — Ты никогда не смеешь говорить мне, — голос Драко звучал тихо, почти ласково, но каждый слог резал, как лезвие гильотины, — что слабость, а что — сила. Ты — ничто. Прах у моих ног. Стив рухнул на колени, задыхаясь, хватая ртом воздух, которого не хватало. Все замерли. Никто не дышал. До сих пор никто не видел столь мощного проявления его способностей. Обычно Драко убивал быстро — без боли, без зрелищ. Но сейчас… сейчас он показывал. Демонстрировал. Напоминал. Люсита сделала шаг вперёд — и замерла, потому что Драко взглянул на неё. — Хочешь проверить меня, Арагонская? Она отступила. Первой отступила она. — Нет, — прошептала она, и впервые в её голосе не было насмешки. Только расчёт. — Пока нет. --- После бури Гермиона сидела на кровати, когда Драко вошёл в её комнату. Она не спала. Смотрела в стену пустыми глазами — не плакала, не дрожала, просто… смотрела. Её маленькие пальцы сжимали край одеяла так сильно, что костяшки побелели. — Ты… убил его? — спросила она шёпотом. Он сел на край кровати. Медленно, осторожно, как будто боялся, что она исчезнет, если он сделает резкое движение. Его пальцы сжали край покрывала — тонкая чёрная ткань, вышитая серебром. — Нет, — ответил он. — Я хотел, чтобы он запомнил. Боль — лучший учитель. Она повернулась к нему. В её глазах не было страха — даже после того, что она, возможно, почувствовала сквозь стены, сквозь заклинания, сквозь свою собственную магию. Даже после того, как увидела, на что он способен. — Я не хотела… чтобы они боялись меня, — прошептала она. Драко усмехнулся — горько, устало. — Бояться — значит выжить, маленькая волшебница. В этом мире боятся либо те, кто умеет бегать, либо те, кто умеет кусаться. Выбирай. Она задумалась. Потом кивнула — медленно, решительно. — Хорошо. Тогда… я научусь быть страшной. И в её глазах вспыхнуло что-то — золотая искра, отблеск той магии, что спала внутри. От этого огня у Драко по спине пробежал холодок. Но это не был страх за себя. Это был страх за неё. --- Шёпот в тенях Люсита Арагонская скользила по замку, словно живая тень, оставляя за собой шёпот недоверия. Её слова, обронённые будто невзначай, падали в благодатную почву ужаса и паранойи. — Он проводит с ней слишком много времени… Разве лидер Шабаша должен так привязываться к смертным? Я видела, как он отступил, когда она коснулась его… Я чувствую, как тьма вокруг него меняется. Она становится… мягче. Вампиры шептались. В коридорах, в залах, за ужином, на охоте. Всё чаще. Всё громче. Некоторые уже смотрели на Драко не с привычным страхом и уважением, а с… сомнением. С тем любопытством, с которым волки смотрят на вожака, начинающего показывать слабость. Люсита улыбалась в темноте. Игра только начиналась. --- Видение Гермиона сидела в библиотеке, окружённая древними фолиантами — теми, что ей разрешали читать. Истории о великих битвах. Легенды о Гару. Сказки о вампирах, которые превращались в туман и летучих мышей. Её пальцы случайно коснулись страницы с изображением вампирского ритуала — кровавые круги, скрещенные кинжалы, фигура в чёрном плаще. И вдруг… Вспышка. Перед глазами развернулась сцена — слишком яркая, слишком реальная для рисунка на пожелтевшей бумаге. Молодой мужчина в мантии аврора. Его платиновые волосы слиплись от дождя, плащ намок и тяжело повис на плечах. 1789 год. Тёмный переулок, где пахло мокрой брусчаткой, дымом из печных труб и… страхом. Он преследовал кого-то. Кого-то, кто прятался в тенях. А потом — боль. Клыки, впивающиеся в горло. Холод, расползающийся по телу, как яд, как смерть, как вечность. И голос — чужой, насмешливый, жестокий: «Ты будешь вечным, мальчик. Вечно голодным». Гермиона резко отдёрнула руку. Книга упала на пол, захлопнувшись с глухим стуком. Её сердце бешено колотилось — она ещё не знала, что оно умеет так быстро биться. Она оглянулась — библиотека была пуста. Только старые книги. Только пыльный воздух. Только отблески свечей на высоких сводах. — Это… это был Драко? — прошептала она, прижимая ладони к горящим щекам. — Его… укусили? Она не знала, что значит укусили. Она не знала, что такое обращение. Но её детское сердце, её детский ум, её детская душа — ещё не закованная в латы ненависти и предрассудков — почувствовали: в этом видении было что-то важное. Что-то, что перевернёт всё. --- Тайна Когда Драко вошёл в библиотеку, он сразу заметил её странное состояние. Она сидела на полу, поджав колени к груди, и смотрела в одну точку на стене. Книга лежала рядом — закрытая, но он почувствовал от неё слабый отголосок магии. — Что случилось? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Но в глазах мелькнуло что-то — беспокойство, которое она теперь научилась узнавать. Гермиона опустила взгляд, сжала край платья. — Просто… страшную книгу читала, — солгала она впервые в жизни. Слова дались ей тяжело, язык словно прилипал к нёбу. Драко изучающе посмотрел на неё. Его алые глаза сузились, сканируя её лицо, её позу, её дыхание. Но она упрямо не поднимала взгляда. — Тогда не читай глупости, — сказал он наконец. Он развернулся, чтобы уйти — плащ взметнулся, как крыло ночной птицы. Но в дверях неожиданно остановился. — А… — голос Гермионы прозвучал тихо, почти неслышно. — А ты когда-нибудь боялся? Он замер. Долгое молчание повисло между ними. В библиотеке потрескивали свечи, где-то далеко завывал ветер — и этот вой был похож на голоса тех, кого он убил. — Страх — для слабаков, — наконец ответил Драко, не оборачиваясь. Его голос был пустым. Безжизненным. Нечеловеческим. — А я не слабак. Он вышел. И только в коридоре, оставшись один, он прислонился спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза — и прошептал в пустоту: — Да. Один раз. Сегодня. Когда увидел свет в её глазах. Свеча в дальнем углу погасла.