7. (Кровь и сталь)

Глава 7. Кровь и сталь. Вампиры не замечали времени. Оно текло для них иначе — тягуче, как смола, без начала и конца. Но в замке появился новый отсчет: до того, как она впервые ударила; до того, как ее голос изменился; до того, как ее силуэт перестал быть детским. Гермиона росла быстро — слишком быстро для существа, окруженного бессмертными. Каждый год приносил перемены, и каждый год Драко замечал их с холодной, выверенной точностью охотника, фиксирующего движения добычи. В первые годы она была похожа на солнце, случайно заброшенное в подземелье. В детстве ее магия была золотистой, теплой, почти осязаемой. Когда она радовалась, воздух вокруг нее наполнялся крошечными искрами, похожими на светлячков. Когда плакала, они гасли, и комната погружалась в темноту, которую даже вампиры чувствовали как нечто неестественное. — Она особенная, — сказал однажды Монтана, наблюдая, как маленькая Гермиона играет в тронном зале, и ее смех разгоняет тени по углам. — Такая сила... она может уничтожить нас. Но годы шли, и свет начал меняться. Драко воспитывал ее как воина. Он не знал другого способа — только жестокость, только холод, только контроль. Каждый день, каждую ночь он вкладывал в нее свои уроки, и с каждым уроком частица его тьмы будто перетекала в нее. Это было незаметно поначалу. В восемь лет Гермиона впервые убила. При этом уже тогда, то что должен чувствовать нормальный человек, жалость, сомнение, ей это было чуждо. Его тьма вытеснила из неё почти все человеческое. Она полностью перенимала его характер, повеление. Она была человеком только внешне, внутри же росло что то темное. В десять лет она впервые ударила вампира, который посмел усомниться в ее силе. Её сила уже тогда была такой мощной, что вселяла страх в клан. Они шептались, боялись её. Почти каждый понимал, что если что то пойдет не так, это сила уничтожит всех. Но Драко этого не замечал, для него она была идеальным оружием, то что вселяло страх во врагов. Его идеальный инструмент для достижения своих целей.  С того дня что-то изменилось. Ее свет, который когда-то был чистым золотом, начал обрастать темными прожилками. Словно тьма Драко, которую он вкладывал в нее год за годом, пустила корни. Гарольд видел это и боялся. Но Гермиона... Гермиона не замечала. Или не хотела замечать. Гарольд стал для неё тем, кем Драко не мог быть. Другом. Она приходила к нему в те ночи, когда не могла спать, когда тяжесть того, кем она становилась, давила на плечи. Они сидели у камина в его комнате — маленькой, уютной, не похожей на остальной замок, — и говорили. — Ты когда-нибудь убивал невиновных? — спросила она однажды, когда ей было четырнадцать. Гар помолчал, собираясь с мыслями. — Все мы убивали, — ответил он. — В нашем мире нету места для жалости. — Но ты чувствовал... что-то? Когда понимал, что ошибся? Гар посмотрел на нее, и в ее глазах он увидел то, что она прятала от всех остальных. Уязвимость. — Да, — сказал он. — Чувствовал. По началу чувствовал, но с годами мы действительно, будто превращаемся в камень. Чувства - это то самое человеческое, что еще нам доступно - со временем исчезает. Она опустила голову, и ее волосы упали на лицо. — А если я ничего не чувствую? Если мне... мне все равно? Гар протянул руку и сжал ее ладонь. Теплую, живую, такую непохожую на его ледяную. — Я не думаю, что чувства тебе чужды. Ты отличаешься от нас тем, что ты живая. И твой свет, он возвращает тебя к человечности. Помни это, и старайся держать этот свет в себе. Не позволяй тьме поглотить тебя полностью. Она подняла голову, и в ее глазах появилась странная надежда. — Ты думаешь? — Знаю. Гарольд пожалуй был единственным, кого она знала, кто держался больше за светлую сторону себя, чем тьму. Она могла с ним делиться тем самым сокровенным, что не могла рассказать даже Драко.  В пятнадцать лет она изменилась. Это заметили все. Не только потому, что ее сила выросла — она и так росла с каждым днем. А потому, что тело, которое раньше было девичьим, угловатым, неловким, вдруг обрело форму. Гермиона стала красивой. Не той красотой, которую можно описать словами. Другой — опасной, завораживающей, смертельной. Темные волосы, которые раньше она прятала в тугой пучок, теперь спадали на плечи тяжелыми волнами, отливая медью в свете свечей. Лицо, когда-то круглое и мягкое, заострилось, скулы стали резче, губы — ярче. А глаза... глаза оставались теми же — золотистыми, горящими, но теперь в них добавилось что-то, что заставляло вампиров замирать на месте. Ее тело стало совершенным. Долгие годы тренировок, постоянные поединки, жесткий режим — все это сделало ее мускулы упругими, а формы — идеальными. Она двигалась с грацией хищницы, и каждое ее движение было продумано, выверено, смертоносно. К восемнадцати годам она была похожа на богиню войны. Высокая, стройная, с кожей, которая светилась изнутри золотистым светом, когда она использовала магию, и оставалась бледной, почти фарфоровой, когда не делала этого.  Вампиры смотрели на нее по-разному. Некоторые боялись. И не зря — ее сила росла с каждым днем, и те, кто видел, как она уничтожает противников на тренировках, предпочитали держаться подальше. Другие восхищались. Ее красота была такой же смертельной, как ее магия, и некоторые глупцы забывали об осторожности, слишком долго задерживая взгляды на ее фигуре, слишком близко подходя, слишком громко шепчась. Гермионе нравилось это внимание, больше потому, что это выводило на эмоции ЕГО. То как он реагировал, на переглядки других, то как они проявляли своё внимание. Драко злился, потому что никто не имел права смотреть на неё ТАК. Слишком желанно.  Ого тренировки стали жёстче. Каждый день, каждую ночь. На поляне в лесу, в тренировочном зале замка, в подземельях, где никто не мог их видеть. Он не давал ей поблажек, не щадил, не останавливался, даже когда она падала от изнеможения. — Вставай, — говорил он, и голос его был холоден. — Враг не будет ждать, пока ты отдохнешь. Она вставала. Поднималась на дрожащих ногах, сжимала клинок и снова бросалась в атаку. — Слишком медленно. — Слишком предсказуемо. — Ты думаешь, а нужно чувствовать. Он учил ее контролировать магию, которая росла в ней, как дикий зверь, рвущийся на свободу. — Не сдерживай ее, — говорил он, когда золотистый свет вырывался из ее рук, ослепляя все вокруг. — Направляй. Она — часть тебя. Как рука, как нога. Он показывал ей, как входить в разум противника, как читать его мысли, как видеть его слабости. Они часами сидели в его покоях, и он погружался в ее сознание, а она — в его, и в этих погружениях не было ничего, кроме обучения. Но она видела больше, чем он хотел показать. Обрывки воспоминаний, которые он не успевал спрятать. Лица, которых она не знала. Мужчину с платиновыми волосами, который смеялся на солнце — живого, настоящего, не такого, каким он был сейчас. Она видела его человеческим. И это притягивало ее. Она не знала, когда это началось. Может быть, в тот день, когда он впервые коснулся ее лица, убирая волосы, упавшие на глаза. Жест был быстрым, деловым, но ее кожа обожгло там, где прошлись его холодные пальцы. Может быть, в тот вечер, когда она увидела его без рубашки — он восстанавливался после боя с оборотнями, и его тело, совершенное, бледное, покрытое шрамами, заставило ее сердце биться быстрее. Может быть, в тот момент, когда она поняла, что ждет их тренировок с нетерпением, которое невозможно было объяснить желанием стать сильнее. Она замечала его красоту. Как раньше не замечала — или не позволяла себе. Его платиновые волосы, которые падали на лоб, когда он наклонялся над картой. Его серые глаза, в которых иногда вспыхивало что-то, что она не могла прочитать. Его губы — бледные, тонкие, которые она представляла на своей шее. Ей непонятны были эти чувства, и то что они вызывали в ней. То тепло, которое разливалось по венам от одного его взгляда. И то КАК именно он на неё смотрел. Она заметила, что что то изменилось. В моменты их близости, когда он касался её тело странно отзывалось на это. Ей хотелось этих прикосновений больше. Она ненавидела себя за эти мысли. Но не могла остановиться. Она стала чаще приходить к нему ночами. — Тренировка по легилименции, — говорила она, стоя на пороге его покоев, и он кивал, жестом приглашая войти. Они сидели на полу, напротив друг друга, и его холодные пальцы касались ее висков, погружая в его сознание. Она видела его воспоминания — те, что он показывал, но ей хотелось видеть больше, видеть то, что он так старательно прятал. Она видела, как он смотрит на нее. В те моменты, когда думал, что она не замечает. На тренировках, когда она отворачивалась. В общих залах, когда она разговаривала с Гарольдом. Его взгляд — тяжелый, темный, полный того, чего он себе не позволял. Она не говорила ему. Не показывала, что знает. Но каждую ночь, возвращаясь в свою комнату, она ложилась на кровать, закрывала глаза и представляла его руки на своем теле. И засыпала с улыбкой, которую никто не видел. К восемнадцати годам о ней ходили легенды. Вампиры Шабаша шептались, когда она проходила мимо. Одни — со страхом, другие — с восхищением, третьи — с ненавистью. — Она опасна, — говорили одни. — Она прекрасна, — говорили другие. — Она уничтожит нас, — говорили третьи, и в их голосах было предчувствие, от которого кровь стыла в жилах. Гермиона не обращала внимания. Она стала выше этого — выше их шепота, их взглядов, их желаний. Она была воином, оружием.  Драко становился еще холоднее, еще жестче, еще требовательнее на тренировках. Он не говорил ей, почему. Не объяснял, что каждый раз, когда кто-то смотрит на нее с желанием, он хочет уничтожить этого кого-то собственными руками. Он не понимал этих чувств. Не хотел понимать. Они были слабостью, а он не мог позволить себе слабость. Но ночами, когда она уходила, он оставался в своих покоях и смотрел на дверь, за которой исчезла ее тень. И чувствовал то, что не мог назвать. Это было будто наваждение, голод который хотелось утолить. Не тот, что насыщается кровью. Тот, что не насытится ничем. Однажды ночью, после особенно долгой тренировки по легилименции, она не ушла. Они сидели на полу его покоев, и ее голова лежала на его плече. Он не отодвинулся. Не сказал ни слова. — Драко, — позвала она, и голос ее был тихим, почти неслышным. — Ммм? — Ты еще помнишь, каково это быть человеком? Он замер. Его пальцы, которые лежали на ее запястье, сжались сильнее. Он не ответил. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Золото встретилось со льдом, и между ними пробежала искра — не магическая, другая. — Чувствовать хоть что-то? — прошептала она. Он смотрел на нее, и в его глазах была такая буря, что у нее перехватило дыхание. — Проявлять чувства - значит проявлять слабость, — сказал он. Она опустила голову обратно на его плечо, и они сидели так до рассвета — молча, не двигаясь, каждый думал о своем. Ей хотелось чувствовать, нравилось то что отзывалось в ней рядом с ним.  Монтана появился в замке без предупреждения, как всегда — тень, сгустившаяся в тронном зале, и вот он уже стоит посреди комнаты, поправляя манжеты своего черного сюртука. Драко встретил его с подобающим холодом. Он не любил незваных гостей, даже если этот гость был главой клана Ласомбра. — Драко, — Монтана прошел в зал, не дожидаясь приглашения. — Я слышал, твоя воспитанница с каждым днем становиться все сильнее. — Она прогрессирует, — ответил Драко, не двигаясь с места. Монтана остановился у окна, глядя на луну, которая только начинала подниматься над горизонтом. — Я хочу видеть. Это был не вопрос. Драко кивнул, и через несколько минут Гермиона вошла в зал. Она была в тренировочной одежде — черные облегающие штаны, простая рубашка, волосы стянуты в высокий хвост. От нее все еще исходил пар после интенсивной тренировки, и ее щеки горели румянцем — тем живым теплом, которое всегда поражало вампиров. Монтана изучал ее долгим, пристальным взглядом. Она не отвела глаз. Смотрела в ответ с тем холодным спокойствием, которому Драко научил ее. — Красива, — произнес Монтана, и в его голосе не было восхищения — только констатация факта. — Очень красива и настолько опасна в своей красоте. Он перевел взгляд на Драко, и в его черных глазах мелькнуло нечто, похожее на усмешку. —  Не думаешь ли, что нашу воительницу пора отправлять на поле боя? Драко не дрогнул. — Я думаю, что еще рано. — О, нет, — Монтана покачал головой, и его голос стал тише. — Я уверен, что девочка готова столкнуться лицом к лицу с врагами. Он шагнул ближе, и его голос упал до шепота: — Но будь осторожен, Драко. Такие привязанности уничтожают. — Драко резко взглянул на него, непонимающе. Но Монтана уже исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя только холод и тяжелое молчание. Гермиона все еще стояла в зале, и ее взгляд был прикован к Драко. — Что ему нужно? — спросила она. — Ничего, что тебя касается, — ответил Драко, не глядя на нее. — Иди. Тренировка завтра в шесть. Она хотела сказать что-то еще, но передумала. Развернулась и ушла, оставив его одного с мыслями, которые он не хотел анализировать. Гарольд нашел его в подземельях позже той же ночью. Драко стоял у стены, на которой были вырезаны древние руны, и смотрел на них, но не видел. Его мысли были далеко — там, где золотистые глаза смотрели на него с вызовом и чем-то еще, чему он не смел дать имя. — Монтана был сегодня, — сказал Гар, останавливаясь в нескольких шагах. — Был, — ответил Драко. — Он считает, что пора брать Гермиону на охоту.  — Я думаю, не стоит. В бою с Гару.. Не стоит её пока сближать с ними. Это опасно. Пусть даже мы пока держим её в тайне, и Гару не знают, что ребенок выжил. Но ходят слухи.. и они могут догадываться. Драко повернулся, и в его глазах Гар увидел злость. — Да, — сказал Драко. — Ты прав. Гар подошел ближе, и его голос стал тише, почти неслышным. — Драко, я наблюдаю за вами уже давно. За тем, как она смотрит на тебя. Как ты смотришь на нее. Это... это опасно. — О чем ты? — Драко прищурился. — О брось, не притворяйся что не понимаешь о чем я. — он ткнул его пальцем. — То, что происходит между вами, эти переглядки. Она смотрит на тебя, как на нечто большее.  — Нету никаких переглядок. — голос Драко стал резче, и тени вокруг него сгустились. Гар не отступил. — Что ты чувствуешь, к ней? — спросил он. — И не отрицай своих чувств, ты сам себя выдаешь. Драко замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, и когда он заговорил, его голос был тихим, почти беззвучным. — Я не знаю. Это... это как голод. Но не тот, к которому я привык. Он глубже. Он... пугает меня. Гар смотрел на своего повелителя, и в его глазах была печаль. — Не развивай это, — сказал он. — Отдали ее, если нужно. Или отдали себя. Но не позволяй этому расти. Она уничтожит тебя. Или ты уничтожишь ее. Драко не ответил. Он смотрел на руны, но видел только ее лицо. Гар ушел, оставив его одного. Драко сидел в своих покоях, в кресле у камина, но огонь не давал ему тепла. Он смотрел на пламя, и перед его глазами стояла она. Он прокручивал в голове каждую деталь — то, как она двигается на тренировках, как ее волосы падают на лицо, когда она устает, как ее губы сжимаются в тонкую линию, когда она злится. И то, как она смотрит на него. Этот взгляд. Тяжелый, темный, полный того, чего она сама, возможно, не понимала. «Она смотрит на тебя как на нечто большее». Монтана был прав. И Гар был прав. Это опасно. Это слабость. Это может уничтожить все, что он строил веками. Но когда он закрывал глаза, он видел только ее. Чувствовал только ее. Хотел только ее. Он знал, что должен отстраниться. Должен стать холоднее, жестче, недосягаемее. Должен напомнить себе, что она — оружие, инструмент, средство для достижения цели. Но каждую ночь, когда она приходила к нему «на тренировку по легилименции», он ждал. И когда ее голова опускалась на его плечо, он чувствовал то, что не мог объяснить. Не тепло — он не чувствовал тепла. Что-то другое. Жизнь. Свет. То, чего у него не было уже очень давно. И это пугало его больше, чем любой враг. Это случилось во время тренировки. Они были на поляне, в лесу, где никто не мог их видеть. Драко был беспощаден в этот вечер — его удары были быстрее, резче, опаснее обычного. Он вымещал на ней свою внутреннюю борьбу, ту, что не мог выиграть. Она отступала, блокировала, уклонялась, но он не давал ей передышки. — Слишком медленно, — прорычал он, делая выпад. Она парировала, но ее клинок скользнул по нему, и она потеряла равновесие. Он воспользовался этим — его рука метнулась вперед, кинжал полоснул по ее предплечью. Глубже, чем он планировал. Гермиона вскрикнула и отшатнулась, прижимая руку к груди. Кровь хлынула между пальцами — яркая, алая, живая. — Черт, — выдохнул Драко, делая шаг к ней. — Я не хотел... Но он замер. Запах ударил в него, как удар под дых. Кровь. Ее кровь. Он чувствовал ее раньше — во время поединков, когда она получала мелкие раны, но никогда так близко. Никогда так остро. Сейчас, в лесу, в тишине, этот запах был повсюду. Он вдохнул, и мир перевернулся. Что-то внутри него, что он держал под контролем все это время, вдруг вырвалось наружу. Голод. Не тот, что он утолял кровью жертв. Другой. Первобытный. Жаждущий именно ее, именно этой крови, именно этой женщины. — Драко? — голос Гермионы был встревоженным, но не испуганным. Она смотрела на него, и видела, как его глаза из серых становятся алыми. Как его зрачки расширяются. Как его пальцы дрожат. Он шагнул к ней. Не контролируя себя. Не думая. — Драко, — повторила она, но не отступила. Он взял ее за раненую руку, и она вздрогнула — не от боли, от холода его пальцев. Он поднес ее руку к лицу, и его губы коснулись ее запястья, туда, где текла кровь. Гермиона замерла. Его язык скользнул по ее коже, слизывая алые капли, и мир сузился до этого прикосновения. Губы Драко были холодными, но язык — странно теплым, и когда он коснулся ее раны, она почувствовала не боль, а что-то другое. Огонь, пробежавший по венам. Трепет, заставивший сердце биться быстрее. Желание, которое она не могла назвать. Драко закрыл глаза, и его лицо исказилось — не от боли, от наслаждения. Ее кровь была сладкой, живой, пьянящей. Она текла по его языку, по горлу, и он чувствовал, как ее сила смешивается с его тьмой, как она наполняет его чем-то, чего он не знал веками. — Твоя кровь... — прошептал он, и голос его был хриплым, чужим. Он открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде не было холода. Не было контроля. Только голод. Только желание. Только она. Гермиона не отступила. Не отвела взгляд. В ее груди сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Но страха не было. Только что-то другое, от чего ее тело становилось тяжелым, а дыхание — прерывистым. — Драко, — прошептала она, и в этом имени было все. Он отпустил ее руку. Резко. Словно обжегшись. — Уходи, — сказал он, и голос его был глухим. — Сейчас же. — Но... — Уходи, или я не смогу остановиться. Она смотрела на него, и видела, как он борется с собой. Как его пальцы сжимаются в кулаки. Как тьма вокруг него пульсирует, готовая вырваться. Она хотела остаться. Хотела коснуться его. Хотела сказать, что не боится. Но в его глазах она увидела предупреждение. И поняла: если она не уйдет сейчас, случится то, что изменит все. Она ушла. Медленно, оглядываясь, но ушла. Драко остался один в лесу, прижавшись спиной к дереву, и его тело дрожало. На губах все еще был вкус ее крови. Сладкий. Живой. Невозможный. Он провел рукой по лицу, и его когти оставили царапины на коже. Гермиона вбежала в замок, и Гарольд, который ждал ее в коридоре, сразу понял: что-то случилось. Она была бледной, ее рука была залита кровью, но взгляд... взгляд горел. Не страхом. Не болью. Огнем. — Что произошло? — спросил он, подходя ближе. — Он... — она запнулась, подбирая слова. — Он попробовал мою кровь. Гар замер. — Что? — На тренировке. Он ранил меня. И... — она прижала руку к груди, и ее дыхание было прерывистым. — Он смотрел на меня так, как никогда раньше. Гар взял ее за плечи, заставляя посмотреть на него. Но тут ему в ноздри ударил запах её крови. Он резко отшатнулся.  — Черт, — он боролся с собой что бы не набросится на неё. Секунда и он мгновенно исчез. Гермиона тяжело дышала, прижимая ладонь к ране. Ей нужно срочно спрятаться, иначе она спровоцирует других. Резко развернувшись, она двинулась в подземелье, там подальше ото всех она обработает рану, и подождет пока она затянется.  Гермиона спустилась в самое глубокое подземелье, туда, где даже тени боялись появляться. Здесь пахло сыростью, древней магией и пылью веков. Она зажгла несколько свечей, и их слабый свет отразился от каменных стен, покрытых рунами, которые она не могла прочитать. Она села на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и начала обрабатывать рану. Травы она собрала заранее — Гарольд научил ее, какие из них помогают заживлять раны, какие останавливают кровь, а какие усыпляют боль. Она растерла их в ступке, добавила несколько капель воды и тщательно перемешала до состояния густой пасты. Когда она нанесла мазь на порез, боль была острой, но она не вскрикнула. Она привыкла к боли. Она перемотала руку чистой тканью, затянула узел зубами и откинула голову назад, закрывая глаза. И сразу же перед ними возникло лицо Драко. То, как он смотрел на нее — алые глаза, расширенные зрачки, дрожащие пальцы. То, как его губы коснулись ее запястья. То, как его язык скользнул по ее коже, слизывая кровь. Гермиона вздрогнула, и тепло разлилось по телу — то самое тепло, которое она не могла объяснить. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самого сердца, и разливалось по венам, заставляя кожу гореть. Она прижала ладонь к груди, туда, где сердце билось быстрее обычного. Она снова закрыла глаза, и снова увидела его. Его лицо в тот момент, когда он попробовал ее кровь. Не холодное, не каменное — живое. Страстное. Горячее. Она хотела видеть это снова. Хотела, чтобы он смотрел на нее так же. Хотела, чтобы его руки сжимали ее, чтобы его губы касались ее кожи, чтобы... Гермиона резко открыла глаза и помотала головой. — Ты сходишь с ума. Но даже собственный голос не мог заглушить того, что творилось внутри. Драко стоял в своих покоях, прижавшись лбом к холодной стене, и пытался унять дрожь. Вкус ее крови все еще был на его губах. Сладкий. Живой. Пьянящий. Он чувствовал его повсюду — на языке, на небе, в горле. И этот вкус сводил его с ума. Он сжал кулаки, и когти впились в ладони, но боль не помогала. Ничто не помогало. Ее кровь. Он чувствовал запах. Даже сейчас, на расстоянии, даже через камень и стены, он чувствовал его — сладкий, теплый, манящий. Он знал, где она. В подземельях, в самой глубокой части замка. Она пряталась там, обрабатывала рану, и ее кровь все еще сочилась сквозь ткань, и этот запах... Драко зарычал и ударил кулаком в стену. Камень треснул, посыпалась крошка. — Нет, — прорычал он. — Нет, нет, нет. Он не должен идти. Не должен поддаваться. Это слабость. Это ошибка. Это уничтожит его. Но ноги сами несли его к двери. Он остановился, вцепившись пальцами в косяк, и замер. Его тело дрожало от напряжения. Одна часть его хотела сорваться с места, найти ее, прижаться губами к ее ране и пить, пить, пить... Другая — бежать, скрыться, спрятаться там, где он не сможет ее чувствовать. Он развернулся и ударил стену снова. И снова. И снова. — Что ты делаешь со мной? — прошептал он, и в этом шепоте была вся его вековая боль. Он не пошел к ней. Но остался стоять у стены, борясь с собой, до самого рассвета. Прошло три дня. Драко избегал ее. Не приходил на тренировки, не появлялся в общих залах, не отвечал, когда она звала его по коридорам замка. Он заперся в своих покоях и не выходил, и никто, даже Гарольд, не смел беспокоить его. Гермиона злилась. Нет, не злилась — бесилась. Она ходила по замку, как тигрица в клетке, и ее магия пульсировала под кожей, готовая вырваться при малейшем поводе. Гарольд старался не попадаться ей на глаза — он видел, что с ней происходит, и знал, что слова сейчас бесполезны. На третью ночь она не выдержала. Она поднялась к его покоям, не спрашивая разрешения, и толкнула дверь. Она не была заперта — он никогда не запирал дверь. Драко сидел в кресле у камина, и огонь отбрасывал тени на его лицо, делая его еще более бледным, еще более мертвенным. Он не поднял головы, когда она вошла. — Тренировка по легилименции, — сказала она, и голос ее звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Уходи, — ответил он, не глядя на нее. — Я пришла заниматься. — Я сказал, уходи, — его голос стал жестче, но она не сдвинулась с места. — Ты не можешь просто... — Могу, — он поднял голову, и она увидела его глаза — уставшие, темные, с красными прожилками. — Я здесь главный. И я приказываю тебе уйти. Она смотрела на него, и в ее груди поднималась ярость. Не на него. На себя. На то, что он отталкивает ее. На то, что между ними снова выросла стена, которую она только начала разрушать. — Нет, — сказала она. Он встал, и его фигура возвышалась над ней, темная и угрожающая. — Ты не смеешь мне перечить. — А ты не смеешь от меня бегать, — ответила она, и в ее голосе была сталь. Он шагнул к ней, и тени вокруг него сгустились. — Убирайся, пока я не вышвырнул тебя силой. Она смотрела на него, и в ее глазах не было страха. Только вызов. — Вышвырни, — сказала она. Он замер. Его пальцы сжались в кулаки. Он хотел схватить ее, вытащить, запереть дверь, чтобы никогда больше не видеть, не чувствовать, не хотеть. Но она опередила. Гермиона шагнула к столу, на котором лежал кинжал — тот самый, которым он пользовался на тренировках. Схватила его. И одним быстрым движением полоснула по своей ладони. Кровь хлынула — алая, яркая, живая. — Что ты... — начал Драко, но его голос сорвался. Запах ударил в него мгновенно. Сильнее, чем в прошлый раз. Свежая кровь, теплая, сладкая, ее кровь — она заполнила комнату, заполнила его легкие, заполнила его сознание. — Гермиона, — прорычал он, и в его голосе была ярость. — Убирайся немедленно! — Нет, — сказала она, сжимая раненую ладонь в кулак, и кровь закапала на пол. — Я не боюсь тебя. Она протянула руку. Кровавую, дрожащую, но твердую. — Попробуй, — сказала она. — Еще раз. Он смотрел на ее руку, на кровь, стекающую по пальцам, и его глаза вспыхнули алым. В одно мгновение он оказался рядом — быстрее, чем она могла уследить. Его пальцы сжали ее запястье, холодные, дрожащие. — Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептал он, и в его голосе была боль. — Понимаю, — ответила она.  Он поднес ее ладонь к лицу, и его губы коснулись раны. Осторожно. Почти нежно. А потом он снова попробовал ее кровь. Это было наслаждение. Не то, которое он знал — не насыщение голода, не утоление жажды. Другое. Более глубокое, более древнее, более запретное. Ее кровь текла по его языку, и он чувствовал ее — всю. Ее силу, ее свет, ее тьму, ее желание. Он чувствовал, как она дрожит под его пальцами. Как ее сердце бьется быстрее. Как ее дыхание сбивается. Он закрыл глаза, и мир исчез. Осталась только она. Только ее вкус. Только ее кровь. Гермиона чувствовала то же самое. Его губы на ее ладони были холодными. Когда он коснулся раны, боль исчезла, сменившись чем-то другим. Огнем, который разливался по венам. Трепетом, который заставлял ее тело напрягаться и расслабляться одновременно. Она смотрела на него — на его лицо, искаженное наслаждением, на его глаза, закрытые, но горящие под веками, — и чувствовала, как что-то внутри нее переворачивается. — Драко, — прошептала она, и он открыл глаза. Они смотрели друг на друга — золото и алый, свет и тьма, жизнь и смерть. И в этом взгляде было все, что они не смели произнести вслух. Он отпустил ее руку. Резко. Словно очнувшись от наваждения. — Хватит, — сказал он, но голос его дрожал. Гермиона не убрала руку. Она подняла ее и провела пальцами по его губам — там, где остались следы ее крови. Алые разводы на бледной коже, яркие, как грех. Драко замер. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и они скользили по его губам, стирая кровь, но оставляя что-то другое. Жар. Желание. Безумие. — Что ты творишь? — прорычал он, и его рука взметнулась, сжимая ее запястье. Сильно. Почти до боли. Она не отшатнулась. Смотрела ему в глаза пристально, не мигая, и в ее взгляде было что-то, от чего его тьма зашевелилась, застонала, закричала. — Не сопротивляйся, — сказала она. Это было не просьбой. Это было приказом. Он знал, что она провоцирует его. Знал, что играет с огнем. Знал, что должен оттолкнуть ее, выгнать, запереть дверь и никогда больше не открывать. Но он не мог. Она шагнула ближе. Ее тело прижалось к его — теплое, живое, горячее. Она поднялась на цыпочки, и ее губы коснулись уголка его рта — там, где осталась капля ее крови. Ее язык скользнул по его губе, слизывая кровь. Медленно. Нежно. Мучительно. Драко застыл. Она отстранилась, но не убрала руки. Смотрела на него из-под опущенных ресниц, и в ее глазах было торжество. И желание. И что-то еще, чему он не мог дать имя. — Ты проиграл, — прошептала она. И вышла. Медленно, не оглядываясь, но он чувствовал, что она улыбается. Драко стоял посреди комнаты, и его тело дрожало. На губах все еще был вкус ее крови, смешанный с ее поцелуем. В ноздрях — ее запах. В сознании — ее глаза, ее голос, ее руки, ее губы. — Ты проиграл. Он зарычал — низко, страшно, по-звериному. Схватил подсвечник и швырнул в стену. Тот с грохотом упал на пол, свечи погасли. Он перевернул стол, разбил кубок, разорвал шторы. Его тьма вырвалась наружу, сметая все на своем пути, и комната превратилась в руины. — Нет, нет, нет! — кричал он, но его голос тонул в грохоте. Он рухнул на колени среди обломков, и его тело содрогнулось в беззвучном крике. Она сломала его. Она пробила стену, которую он строил веками. Она вошла туда, куда никто не входил, и оставила там свой след. Гермиона сидела на своей кровати, прижимая руки к груди, и улыбалась. Она чувствовала его ярость — сквозь стены, сквозь камень, сквозь расстояние. Она чувствовала, как он крушит все вокруг, как его тьма вырывается наружу, и в этой тьме было что-то, от чего ее сердце билось быстрее. Она провела пальцами по губам, вспоминая вкус его кожи. Холодный, но такой желанный. И вкус крови смешанной в одном поцелуе. Она легла на кровать, закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Его глаза, горящие алым. Его губы, испачканные ее кровью. Его руки, сжимающие ее запястье. Она заснула с улыбкой, которую никто не видел. На следующее утро Драко не было в замке. Гарольд сказал, что он уехал по делам, и не сказал, когда вернется. Она знала — он сбежал. От нее. От того, что между ними происходит. Дни тянулись медленно. Она тренировалась одна, на поляне в лесу, и ее магия была такой же яростной, как она сама. Она уничтожала деревья, выжигала землю, и каждый раз, когда золотистый свет вырывался из ее рук, она представляла, что это его тьма отвечает ей. Она злилась. На него — за то, что сбежал. На себя — за то, что позволила этому случиться. На весь мир — за то, что он был устроен так несправедливо. Он вернулся через пять дней. Гермиона почувствовала его раньше, чем увидела. Связь между ними, та самая, что возникла в лесу, вдруг натянулась, загудела, запела. Она выбежала в коридор и увидела его — он шел к своим покоям, уставший, но все такой же холодный, такой же недосягаемый. — Драко, — окликнула она. Он остановился, но не обернулся. — Не сейчас, — сказал он. — Когда? — она подошла ближе.  Он развернулся, и она увидела его глаза. Не алые, не голодные — уставшие. С болью. Он смотрел на нее, и в его глазах была такая буря, что у нее перехватило дыхание. — Что ты хочешь?   Она молчала. — Убирайся.— он шагнул ближе, и его голос стал тише, опаснее.  Она смотрела на него, и в ее глазах не было страха. Только решимость. — Нет, — сказала она. Он замер. А потом рассмеялся — тихо, горько, страшно. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась, — сказал он. — Представляю, — ответила она. — И я не отступлю. Они стояли друг напротив друга в темном коридоре, и между ними было столько невысказанного, что воздух, казалось, трещал от напряжения.