18. (Осколки памяти)

Глава 18. Осколки памяти Остров Льюис. Холм у моря. Ночь. Она не знала, где находится. Тьма вокруг была плотной, густой, почти осязаемой. Ни звуков, ни запахов, ни движения. Только пустота. Бесконечная, холодная, равнодушная. Гермиона попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не слушалось. Оно было тяжёлым, чужим, словно не принадлежало ей. Она не чувствовала ни рук, ни ног, ни лица. Только сознание — маленький островок света в бескрайнем море тьмы. «Я умерла», — подумала она. Странно, но эта мысль не вызвала страха. Только усталость. Глубокую, въевшуюся в кости усталость человека, который слишком долго боролся. Она вспомнила удар. Его руки на своей шее. Его глаза — чёрные, пустые, но в глубине уже сереющие. И свою последнюю мысль: «Я люблю тебя». Она надеялась, что он услышал. А потом — темнота. И теперь она здесь. — Ты не останешься здесь, — раздался голос. Не рядом — внутри. Откуда-то из глубины, из того места, где её магия пульсировала когда-то золотом. — Кто здесь? — спросила она. — Я — это ты, — ответил голос. — Или то, что останется от тебя, если ты не проснёшься. Перед её внутренним взором возник образ — золотисто-чёрный шар, пульсирующий, как сердце. Её магия. Её суть. Её жизнь. Гарольд сидел у её изголовья и смотрел. Он видел обращение не раз. За сотни лет жизни он наблюдал, как люди умирали и возвращались — другими, чужими, пустыми. Но такого он не видел никогда. Её тело менялось прямо на глазах. Кожа становилась бледной — не мёртвенно-бледной, как у новообращённых, а фарфоровой, почти прозрачной. Сквозь неё проступали тонкие вены, и в них, вместо крови, пульсировало что-то тёмное, золотисто-чёрное. Её лицо — такое знакомое, такое родное — заострялось. Скулы стали резче, губы — ярче, ресницы — длиннее. Она была прекрасна. И страшна. — Она меняется, — сказал Драко. Он сидел у её ног, не отпуская её руки. Его глаза — серые, уставшие, красные от слёз — не отрывались от её лица. — Да, — ответил Гарольд. — Быстрее, чем обычно. — Это плохо? — Не знаю, — честно ответил Гарольд. — Я никогда не видел обращения того, в ком течёт магия, тьма и кровь оборотня. Она уникальна. И её перерождение будет уникальным. Драко сжал её руку сильнее. — Она справится, — сказал он. — Она сильная. — Сильнее, чем мы оба, — согласился Гарольд. Они замолчали. Только ветер выл на перевалах, и где-то далеко кричали птицы. Агония. Воспоминания. Внутри неё время текло иначе. Секунды растягивались в часы, часы — в годы. Она проваливалась в воспоминания, как в омут, и не могла вынырнуть. Первый год. Она — маленькая, беспомощная, завёрнутая в чёрный шёлк. Чьи-то руки держат её — холодные, но осторожные. Она открывает глаза и видит его. Бледное лицо, серые глаза, в которых нет тепла. Но он смотрит на неё, и она не боится. «Отныне её зовут Гермиона, — говорит он. — И она будет нашей». Третий год. Она падает, разбив колено. Кровь. Вампиры оскаливаются, но он взмахом руки сжигает двоих. Потом поднимает её, стирает кровь своим плащом. «Глупая девочка. Смотри под ноги». Она всхлипывает, но потом тянется к его лицу. «Дра», — ляпает она. Он замирает. В его глазах — что-то, чего она не понимает. Но запоминает навсегда. Пятый год. Гарольд рассказывает страшные истории об оборотнях. Она злится — и её магия взрывается золотом. Книги летают по комнате, Гарольд отлетает к стене. Драко входит — и видит, что его правая рука лежит со сломанными рёбрами. Пятнадцатый год. Она смотрит на него из-за угла. Он тренируется, его платиновые волосы падают на лоб, и серые глаза следят за каждым движением меча. Она не знает, что с ней происходит. Только сердце бьётся быстрее, а щёки горят огнём. Восемнадцатый год. Она провоцирует его. Режет ладонь. Протягивает руку. «Попробуй. Ещё раз». Он пьёт её кровь — и мир переворачивается. Та ночь. Его руки на её теле. Его шёпот: «Ты сломала меня». Её ответ: «Я знаю». Боль. Кровь. Счастье. Всё смешалось в один клубок, который она не могла распутать. Ритуал. Пентаграмма. Цепи. Его крик. Её кровь, текущая по рукам. Чёрные глаза, смотрящие сквозь неё. Удар. Его руки на её горле. Его глаза — уже серые, но ещё не видящие. Её последний взгляд — полный любви. «Я люблю тебя». Она не знала, услышал ли он. Она надеялась. Глаза. Первое открытие. Драко почувствовал это первым. Её пальцы дрогнули в его руке. Слабо, едва уловимо — но он почувствовал. — Гарольд, — сказал он. — Что? — Она пошевелилась. Гарольд подался вперёд, вглядываясь в её лицо. Веки Гермионы дрогнули. Потом — медленно, тяжело, будто каменные плиты — поднялись. Глаза были алыми. Яркими, пульсирующими, как расплавленная лава. Глаза вампира. Глаза хищника. Глаза, которые никогда раньше не смотрели на этот мир. Драко замер. Он видел эти глаза тысячи раз — у других, у чужих, у врагов. Но сейчас, на её лице, они пугали его. Не потому, что были страшными. Потому что они означали, что она больше не человек. — Гермиона? — позвал он. Она не ответила. Не смотрела на него. Её глаза — алые, пустые — блуждали по потолку, по стенам, по теням, не фокусируясь. — Она не видит, — сказал Гарольд. — И не слышит. Процесс ещё не завершён. — Что ей нужно? — голос Драко был резким, как лезвие. В нём не было страха — только холодная, механическая решимость человека, который готов сделать всё, даже если это «всё» переступит последнюю черту. Гарольд поднял на него глаза. В его взгляде не было сомнений. Только усталая, вековая мудрость того, кто видел это слишком много раз. — Кровь, — сказал он. — Живая. Человеческая. Свежая, тёплая, прямо из вены. Иначе обращение не завершится. Драко не стал задавать вопросов. Не спросил «где взять». Не спросил «кого». Не спросил «как далеко». Он просто исчез. Беззвучно, как тень, которую проглотила тьма. В воздухе остался только холод — тот особенный, вампирский холод, который не имеет ничего общего с погодой за окном. Гарольд даже не заметил, куда он делся. Одно мгновение — здесь, следующее — пустота. Гермиона лежала неподвижно, её алые глаза блуждали по потолку, не фокусируясь. Губы были бледными, сухими, чуть приоткрытыми. Она не дышала — по крайней мере, не так, как дышат живые. Её грудь почти не поднималась, и только редкие, едва уловимые толчки пульсировали в тонких венах на шее. Гарольд смотрел на неё и считал секунды. Одна. Две. Три. Десять. Двадцать. Тридцать. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, давила на уши. Где-то за окном выл ветер, и дождь барабанил по крыше, но эти звуки были чужими, далёкими, будто из другого мира. На сорок третьей секунде — Гарольд сбился со счёта, но знал, что прошло не больше минуты — тьма в углу комнаты сгустилась, заклубилась, и из неё шагнул Драко. Он был не один. В его руке — за волосы, как тряпичную куклу — он держал тело человека. Мужчина. Лет тридцати, в рыбацкой куртке, с заросшим щетиной лицом и широко открытыми, остекленевшими глазами. Он не кричал. Не мог. Его горло было разодрано — глубокие, рваные раны, от которых кровь текла не переставая, заливая куртку, пол, руки Драко. Гарольд не спросил, где Драко нашёл его. Не спросил, как долго он мучился. Не спросил, успел ли он понять, что его убивают. Он знал ответы на все эти вопросы. И не хотел их слышать. Драко опустил тело на пол рядом с Гермионой. Оно рухнуло с глухим, влажным звуком — кости, мышцы, плоть, которые больше не слушались хозяина. Голова откинулась назад, и из разорванного горла вырвался последний, едва слышный хрип. А потом — тишина. Драко не смотрел на мёртвого. Его глаза были прикованы к ней. Он схватил руку мужчины — ещё тёплую, ещё живую — и провёл ногтем по запястью. Глубже, чем нужно. Гораздо глубже. Кровь хлынула фонтаном. Алая, яркая, пульсирующая. Она пахла железом и чем-то сладким — тем особенным запахом живой плоти, который сводит с ума любого вампира. Но Драко даже не вдохнул. Он не чувствовал голода. Только холод. Только решимость. Он приподнял Гермиону за плечи, прижал к себе. Её голова безвольно упала на его грудь, волосы рассыпались по его руке, холодные, как у мёртвой. — Пей, — сказал он. Он прижал разодранное запястье к её губам. Кровь потекла по подбородку, по шее, по груди — но не вся. Часть попала в рот. Гермиона не двигалась. Её глаза всё ещё блуждали, не видя, не понимая. — Пей, — повторил Драко. Голос его дрогнул. — Пожалуйста. На секунду — ничего. А потом — её губы дрогнули. Медленно, неуверенно, будто она училась этому движению заново — они сомкнулись вокруг раны. Драко почувствовал, как она глотает. Один раз. Второй. Третий. Её горло двигалось — плавно, ритмично, как у младенца, который сосёт молоко матери. И вместе с кровью — жизнь возвращалась в неё. Не та жизнь, что была раньше. Другая. Тёмная. Голодная. Но жизнь. Драко смотрел на неё, и его глаза — серые, уставшие, красные от слёз — не отрывались от её лица. Он видел, как её кожа из бледной становилась фарфоровой. Как губы из бескровных — алыми. Как ресницы — длинные, тёмные — перестали дрожать. Она пила, и он держал её, и время вокруг них остановилось. Гарольд стоял у двери, не мешая. Он видел это всё — и молчал. Потому что не было слов, которые могли бы описать этот момент. Момент, когда смерть отступает, уступая место тьме. Момент, когда человек умирает — и рождается монстр. Момент, когда любовь становится проклятием. И благословением. Одновременно. Её губы дрогнули. Потом — медленно, неуверенно — сомкнулись вокруг раны. Драко почувствовал, как она пьёт. Кровь текла по её горлу, и вместе с ней — жизнь. Тьма, что была внутри неё, откликнулась, запела, заплясала. Её глаза — алые, яркие — начали меняться. Красный тускнел, становясь глубже, темнее. Из алого — в багровый, из багрового — в тёмно-вишнёвый, из вишнёвого — в почти чёрный. Когда она оторвалась от его руки, её глаза были тёмно-карими, почти чёрными. И свет в них погас. Навсегда. Она смотрела на него. Не сквозь него — на него. Её глаза — тёмные, глубокие, без золота — изучали его лицо, как будто видела впервые. Или как будто боялась, что он исчезнет. — Гермиона? — позвал он. Она моргнула. Потом медленно, тяжело, будто тело всё ещё не слушалось, приподнялась на локтях. — Драко, — сказала она. Голос был её. Но другой — глубже, темнее, с лёгкой хрипотцой. Голос того, кто прошёл через смерть и вернулся. — Ты жива, — прошептал он. — Жива, — ответила она. — Или не совсем. Она посмотрела на свои руки. Бледные, с длинными ногтями, на которых всё ещё виднелись следы крови. Провела языком по зубам — и почувствовала клыки. — Я стала монстром, — сказала она. — Ты стала мной, — ответил он. Она подняла на него глаза. В них не было страха. Только любовь. — Я помню всё, — сказала она. — Всё. До последнего мгновения. Он вздрогнул. — Прости, — сказал он. — Прости, меня. — он упал на колени рядом с ней, прижимаясь к ней и приобнимая. — Ты не убивал меня, — ответила она. — Ты вернул меня. Просто... другим способом. Она протянула руку, коснулась его щеки. Её пальцы были холодными — не как у человека, а как у вампира. Но он не отшатнулся. Прижался к её ладони, закрыл глаза. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он. — Не потерял, — ответила она. — Я здесь. Она убрала руку, села. Тело слушалось лучше — мышцы привыкали, кости перестали ныть. — Где Гарольд? — спросила она. — Здесь, — раздался голос от двери. Она повернула голову. Гарольд стоял на пороге, прислонившись к косяку. Его лицо было уставшим, но в глазах — облегчение. — Ты напугала меня, — сказал он. — Прости, — ответила она. — Не извиняйся, — он подошёл ближе, сел рядом. — Ты жива. Это главное. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Спасибо, — сказала она.  — Ты стала мне родной, — ответил он. — Я не мог тебя бросить. Она улыбнулась — слабо, грустно. Первая улыбка после смерти. — Что теперь? — спросила она. Драко и Гарольд переглянулись. — Монтано мёртв, — сказал Драко. — Люсита мёртва. Клан уничтожен. Шабаш разбежался. — Ты сделал это? — спросила она. — Я сделал это, — кивнул он. Она смотрела на него долго. Потом взяла его руку. — Теперь мы свободны, — сказала она. — Свободны, — согласился он. — И никому ничего не должны. — Никому. Она поднялась на ноги. Тело слушалось — легко, плавно, как будто она всю жизнь была вампиром. — Я хочу увидеть море, — сказала она. Они вышли на холм. Ночь была тёмной, безлунной. Звёзды мерцали на небе, отражаясь в чёрной воде. Ветер доносил запах соли и водорослей. Гермиона стояла на краю обрыва, глядя на горизонт. — Я чувствую голод, — сказала она. — Не тот, который утоляется едой. Другой. — Это пройдёт, — сказал Гарольд. — Со временем ты научишься контролировать его. — А если не научусь? — Тогда я буду рядом, — сказал Драко. — И помогу. Она повернулась к нему. — Ты не боишься меня? — Нет, — ответил он. — Я боюсь только одного — потерять тебя. Она подошла к нему, положила руку на грудь — туда, где у живых бьётся сердце. У него оно не билось. У неё — тоже. — Теперь мы одинаковые, — сказала она. Он обнял её — крепко, до хруста в костях. — Одинаковые, — прошептал он. Боль осталась в прошлом. Впереди была жизнь. Конец.