17. (Падение)

Глава 17. Падение Остров Льюис. Холм у моря. Он шёл по следу, который не мог видеть никто, кроме него. Тропа вилась между скал, терялась в тумане, появлялась снова — не на земле, а где-то внутри, под рёбрами, там, где у живых бьётся сердце. У Драко оно не билось. Но сейчас, в этой бесконечной ночи, ему казалось, что он чувствует чужой пульс. Тёплый. Живой. Близкий. Он не знал, кто она. Не помнил её лица, голоса, имени. Но когда он закрывал глаза, перед ним возникал образ — золотистое свечение, тёплое, как огонь, и чёрные прожилки, пульсирующие в такт его собственной тьме. Он шёл за этим светом уже несколько часов. Или дней. Или вечности. Время потеряло смысл для него в тот момент, когда он вышел из замка и ступил на северную дорогу. Луна висела над горизонтом, бледная, больная, как глаз умирающего зверя. Туман клубился между камнями, и ветер доносил запах моря — соль, водоросли, что-то древнее, солёное, живое. Драко не замечал ничего. Он шёл, и его ноги сами находили дорогу. Перешагивали через расщелины, обходили валуны, поднимались по крутым склонам. Он не думал. Не анализировал. Не спрашивал себя, куда идёт и зачем. Он просто шёл. Потому что там, впереди, была цель. Потому что его инстинкты — те, что не смог убить ритуал — проснулись и требовали крови. Или не крови. Чего-то другого. Чего-то, что он не мог назвать, но что тянуло его сильнее, чем любой приказ Люситы, сильнее, чем голод, сильнее, чем жажда власти. Он шёл, и тьма вокруг него сгущалась, стелилась по земле, как чёрный туман. Птицы замолкали, когда он проходил мимо. Звери затаивались в норах. Даже ветер, казалось, боялся дуть ему в лицо. Он был монстром среди монстров. И он шёл на свет. Холм. Круг. Жертва. Гермиона стояла на вершине холма и смотрела на север. Ветер трепал её волосы, солёные брызги оседали на лице. Вода внизу была чёрной, холодной, бесконечной. Где-то там, за горизонтом, был замок. Где-то там — он. — Ты уверена? — спросил Гарольд. Она не обернулась. — Уверена. — Он может убить тебя. — Знаю. — И ты всё равно хочешь это сделать? Она повернулась к нему. В её глазах горело золото — не яркое, как раньше, а тусклое, почти болезненное. Но в глубине, там, где зрачки встречались с радужкой, мерцали чёрные искры. — Я должна, — сказала она. — Если есть хотя бы один шанс — я должна попробовать. Гарольд смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Тогда я с тобой. Они подготовили круг ещё на рассвете. Древние руны, вырезанные в камне, мерцали тусклым серебром. В центре — Кинжал Пустоты, воткнутый в землю. Его лезвие не отражало свет — впитывало его, как чёрная дыра. Рукоять из кости пульсировала — медленно, ритмично, будто живое сердце. Гермиона стояла у края круга, сжимая в руке маленький кожаный мешочек. Кровь Гарольда. Яд вампира. — Выпей сейчас, — сказал Гарольд. — На случай, если... — Не говори «если», — перебила она. — На случай, — повторил он твёрже. Она смотрела на мешочек. Внутри пульсировало что-то тёмное, тяжёлое, чужое. Её собственная магия отшатывалась от него, не хотела принимать. — Я не знаю, — прошептала она. — Это... это против моей природы. — Твоя природа уже изменилась, — сказал Гарольд. — Ты больше не та, кем была. И ты сама это знаешь. Она подняла на него глаза. В них была боль. — А если я стану монстром? Настоящим? Таким, как они? — Тогда ты станешь монстром, который спасет того, кого любит, — ответил Гарольд. — Это ли не оправдание? Она долго смотрела на него. Потом открыла мешочек и выпила. Кровь была тёплой, солёной, почти сладкой. Она скользнула по горлу, и Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё меняется — не магия, не тело. Что-то глубже. Она не знала, сработает ли это. Но она надеялась. Он пришёл на закате. Драко вышел из тумана, как тень, как дым, как сама смерть. Его чёрные глаза смотрели прямо на неё — и сквозь неё. Он не узнавал её. Не помнил. Но его тело помнило. Он остановился на краю круга, и тьма вокруг него замерла. Ветер утих. Птицы замолкли. Даже море, казалось, затаило дыхание. — Драко, — сказала Гермиона. Он не ответил. Только смотрел. Чёрными глазами, в которых не было ничего. — Я верну тебя, — сказала она. — Обещаю. Она взяла Кинжал Пустоты. Лезвие обожгло ладонь — холодом, болью, чем-то древним, голодным. Кинжал тянул из неё тепло, как вампир тянет кровь. Но она не выпустила. Она резанула по руке. Кровь хлынула из раны — алая, яркая, живая. Она потекла по пальцам, закапала на землю, на руны, на древние камни. — Начинай, — сказал Гарольд. Гермиона подняла руку, и руны вспыхнули. Золотисто-чёрный свет вырвался из её ладони, ударил в центр круга, разлился по камням, по воздуху, по самой тьме, что клубилась вокруг. Ритуал начался. Цепи. Драко дёрнулся. Что-то сжало его запястья, лодыжки, шею. Невидимые цепи, сотканные из её магии, обвили его тело, прижали к земле. Он рванулся — цепи зазвенели, но не поддались. — Что... — прошипел он. — Терпи, — сказала она. — Пожалуйста, терпи. Он не слушал. Он боролся. Его тьма вырывалась наружу, била во все стороны, пыталась разорвать оковы. Но цепи держали. Они были сделаны не из металла — из её крови, её магии, её любви. — Терпи, — повторила она. Она стояла в центре круга, и её кровь текла по рунам, питая их, оживляя. Золотисто-чёрные нити тянулись от неё к нему, переплетались с его тьмой, проникали внутрь, туда, где тлела последняя искра. Драко закричал. Ему было больно. Больно так, как не было никогда — даже в тот момент, когда он умирал, превращаясь в вампира. Эта боль была другой — не физической. Она разрывала его изнутри, выворачивала наизнанку, заставляла забыть, кто он, где он, зачем он здесь. — Что ты делаешь? — прорычал он. — Спасаю тебя, — ответила она. Она не отводила от него глаз. Её золотистый взгляд горел в темноте, как маяк, как надежда, как обещание. --- Десять минут. Гарольд стоял у края круга и считал. Секунды тянулись как часы. Каждая — вечность. Каждая — пытка. Он видел, как Гермиона бледнеет. Как её магия уходит из неё, перетекая в руны, в цепи, в Драко. Как её глаза — золотисто-чёрные — начинают тускнеть. — Гермиона... — позвал он. Она не ответила. Не могла. Всё её существо было сосредоточено на ритуале, на нём, на том, чтобы вернуть его любой ценой. Гарольд шагнул вперёд — и сила ритуала отбросила его назад. Он упал на землю, больно ударившись спиной. — Нет! — крикнул он. Он попытался снова — и снова был отброшен. Ритуал не пускал его. Никого не пускал. Только её и его. Гарольд остался стоять на коленях, сжимая кулаки, и просто смотрел. Он видел, как её руки дрожат. Как кровь всё ещё течёт из раны, капая на камни. Как её лицо становится белым, как мел. И он молился. Впервые за сотни лет — молился. Не богам, в которых не верил. Не силам, которые его создали. Просто — пустоте. Просто — надежде. — Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, пусть она выживет. Пожалуйста. Взрыв. Ритуал почти завершился. Глаза Драко начали сереть. Воспоминания возвращались — не все, не сразу, а осколками, как битое стекло. Её лицо. Её голос. Её руки на его лице. «Я люблю тебя». Тепло. Свет. Жизнь. Он видел это — и не понимал. Ему казалось, что его пытают. Что его уничтожают. Что она — враг, который пришёл добить то, что осталось от его души. — Нет! — закричал он. Его тьма взорвалась. Не вспышкой — ураганом. Чёрная волна вырвалась из его тела, ударила в цепи, в руны, в неё. Свет и тьма соприкоснулись — и мир взорвался. Гермиона не успела даже вскрикнуть. Цепи рассыпались в прах. Драко вскочил на ноги, его глаза горели алым — не чёрным, не серым, а алым, как кровь, как пламя, как сама смерть. Он не видел её. Не узнавал. Видел только врага, который причинял ему боль. Он бросился вперёд. Удар. Он схватил её за горло. Его пальцы сомкнулись вокруг её шеи — холодные, сильные, беспощадные. Она не сопротивлялась. Не пыталась вырваться. Она смотрела на него — в его глаза, которые горели алым, но в глубине уже начинали сереть. — Драко, — прошептала она. Он не слышал. Он поднял её над землёй, как тряпичную куклу. Её ноги не доставали до камней. Её руки бессильно повисли вдоль тела. Она смотрела на него — и в её глазах не было страха. Только грусть. Только тоска. Только любовь. — Я люблю тебя, — сказала она беззвучно. Он не услышал. Он швырнул её в стену. Каменная глыба, окружавшая круг, была старой, твёрдой, беспощадной. Голова Гермионы ударилась о камень с глухим, страшным хрустом. Её тело упало на землю, как сломанная кукла. И замерло. Тишина. На секунду — только тишина. Драко стоял посреди круга, тяжело дыша. Его руки всё ещё были протянуты вперёд — туда, где только что была она. Его пальцы дрожали. А потом — воспоминания вернулись. Не осколками — лавиной. Ураганом. Болью. Всё. Её лицо, когда она впервые улыбнулась ему. Её голос, когда она сказала «Дра». Её руки, когда она обнимала его. Её кровь, когда он пил её. Её шёпот: «Я люблю тебя». И её тело, распростёртое на камнях. И кровь, растекающаяся по земле. И его руки, в этой крови. Драко посмотрел на свои ладони. Они были красными. Её кровь. Тёплая. Живая. Уходящая. — Нет, — прошептал он. Он перевёл взгляд на Гарольда. Тот стоял на коленях, застыв, как каменное изваяние. Его лицо было белым, глаза — пустыми, широко открытыми. Он не мог пошевелиться. Не мог говорить. Только смотрел на её тело. Драко снова посмотрел на неё. И понял. Он убил её. Своими руками. Ту, ради которой готов был уничтожить мир. Ту, которая смотрела на него с любовью даже в последнюю секунду. — НЕТ! Крик вырвался из его груди — не человеческий, не звериный. Что-то среднее. Вопль раненого существа, у которого отняли всё. Он упал на колени, подполз к ней, схватил её тело, прижал к груди. Она была холодной. Слишком холодной. И не дышала. — Нет, нет, нет, нет, НЕТ! Он рыдал. Впервые за сотни лет — рыдал. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с её кровью. Он раскачивался взад-вперёд, прижимая её к себе, не веря, не принимая, не понимая. — Ты не можешь умереть, — шептал он. — Ты не можешь. Я не позволю. Слышишь? Я не позволю! Но она не отвечала. Её глаза были закрыты. Губы — бледные. Кожа — белая, как мрамор. Драко закричал снова — долго, страшно, бесконечно. Его тьма вырвалась наружу, ударила в небо, разорвала тучи. Гром прокатился над холмом, и дождь хлынул с неба — холодный, беспощадный, как сама судьба. Гарольд смотрел на это и не мог пошевелиться. В его голове билась одна мысль: «Пусть она выпила. Пусть сработает. Пожалуйста. Пожалуйста». Безумие. Драко не знал, сколько времени прошло. Минуты. Часы. Вечность. Он сидел на коленях, прижимая к груди её тело, и смотрел в одну точку. Его глаза — серые, как когда-то, до ритуала — были пусты. Не чёрной пустотой, которая не видит. Другой — пустотой человека, который потерял всё. Он не знал, что Гарольд дал ей яд. Не знал, что она может вернуться. Он знал только одно: она мертва. И он убил её. Он аккуратно положил её тело на землю. Поправил волосы, упавшие на лицо. Поцеловал в лоб — холодными губами, которые больше никогда не почувствуют её тепла. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог тебя защитить. Прости, что убил. Прости, что не заслужил тебя. Он встал. Его тьма — та, что всегда была с ним — вдруг изменилась. Она стала горячей, слепой, жаждущей. Не крови — мести. Он повернулся к Гарольду. — Где Монтано? — спросил он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — В замке, — ответил Гарольд. Драко кивнул. — Присмотри за ней, — сказал он. — Я вернусь. И исчез. Замок Ласомбров.  Он появился в тронном зале, как дым. Материализовался из темноты, из тени, из самого воздуха. Его глаза горели алым — не чёрным, не серым, а алым, как кровь, как пламя, как сама смерть. В зале были вампиры. Шабаш. Те, кто служил Люсите. Те, кто смотрел на него с ненавистью и страхом. — Где Монтано? — спросил Драко. Никто не ответил. Он не стал ждать. Он поднял руку — и первый вампир рассыпался в пепел. Не успел даже вскрикнуть. Просто исчез, как будто его никогда не было. Второй попытался бежать — Драко даже не повернул головы. Просто сжал кулак — и вампир взорвался изнутри, оставив после себя только кровавое облако. Третий бросился на него с клинком. Драко перехватил его руку, вывернул, сломал — и отбросил к стене. Тот упал, хрипя, но Драко не добил. Не сейчас. Не его. Он шёл по коридорам, и смерть шла за ним. Вампиры разбегались, прятались, пытались скрыться — но он находил их везде. В шкафах, под кроватями, в подземельях. Он не убивал — он уничтожал. Без жалости. Без остановки. Пепел оседал на полу, на стенах, на его лице. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только боль. Только жажду мести. Монтано. Он нашёл его в личных покоях. Монтано стоял у окна и смотрел на море. Его чёрный плащ струился по полу, как дым. Он знал, что Драко придёт. Ждал. — Ты убил её, — сказал Драко. Монтано медленно повернулся. В его глазах не было страха — только усталость. И сожаление. — Это был несчастный случай, — сказал он. — Я не хотел... — Ты хотел, — перебил Драко. — Ты хотел избавиться от нас обоих. Ты использовал её, чтобы убить Люситу. И ты знал, что ритуал убьёт её. Монтано молчал. — Гермиона мертва, — сказал Драко. Голос его был тихим, но в нём была такая ненависть, что воздух вокруг замерзал. — Из-за тебя. — Я не заставлял её идти на ритуал, — сказал Монтано. — Она сама выбрала. — Она выбрала любовь. А ты выбрал власть. И ты проиграл. Драко шагнул вперёд. Монтано отступил — впервые в жизни. Его чёрные глаза расширились. Он понял, что Драко не будет слушать. Не будет спрашивать. Не будет давать шанса. — Подожди, — сказал он. — Мы можем договориться. Я могу... — Ты можешь умереть, — сказал Драко. Он не стал использовать магию. Не стал убивать быстро. Он подошёл вплотную, схватил Монтано за горло, поднял над полом. — Ты хотел, чтобы я стал пустым, — сказал Драко. — Ты хотел, чтобы я не чувствовал. Теперь я чувствую. Боль. Ненависть. Отчаяние. Спасибо тебе за это. Он сжал пальцы. Монтано захрипел, пытаясь вырваться, но силы покидали его. Драко не отпускал. — Гермиона мертва, — повторил Драко. — И ты умрёшь за это. Его тьма вырвалась наружу — не чёрная, не серая, а алая, как кровь. Она обвила Монтано, сжала, проникла внутрь, выжигая из него всё. Монтано закричал. Его тело начало рассыпаться — не сразу, не быстро. Медленно, мучительно. Сначала пальцы, потом руки, потом лицо. Он кричал, пока мог, но Драко не отпускал. Хотел, чтобы он чувствовал. Хотел, чтобы он понял, что умирает. Когда от Монтано остался только пепел, Драко разжал пальцы. Пепел упал на пол, смешался с пылью, с кровью, с памятью. Драко стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они всё ещё были в её крови. В его крови. В крови всех, кого он убил сегодня. — Прости, — прошептал он. Он не знал, к кому обращался. К ней. К себе. К пустоте. Он развернулся и вышел. Драко вернулся на остров на рассвете. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже серело, обещая новый день. Холодный ветер дул с моря, и туман рассеивался, открывая скалы, траву, древние камни. Он шёл медленно. Не потому, что устал — вампиры не знают усталости. Его шаги замедлялись сами собой, когда он приближался к холму. Он боялся. Боялся увидеть её тело. Боялся, что она всё ещё там, холодная, мёртвая, безжизненная. Боялся, что её нет. Он поднялся на вершину. Гарольд сидел у края круга, спиной к нему. Его плечи были напряжены, голова опущена. Рядом — тело Гермионы. Оно было накрыто белой тканью, и только тёмные волосы виднелись из-под края. — Ты вернулся, — сказал Гарольд, не оборачиваясь. — Вернулся. Драко подошёл ближе. Остановился рядом. Посмотрел на ткань. — Она... — начал он и не смог закончить. — Она не дышит, — сказал Гарольд. — С тех пор, как ты ушёл. Ни разу. Драко закрыл глаза. — Но она выпила, — Гарольд повернулся к нему. В его руке был пустой кожаный мешочек. — Яд. Мою кровь. Она выпила перед ритуалом. Драко открыл глаза. Посмотрел на мешочек. Потом на Гарольда. — Ты дал ей яд? — Я дал ей шанс, — ответил Гарольд. — Если она умрёт — она не умрёт окончательно. Она вернётся. Как мы. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Гарольд. — Но я должен был попробовать. Драко опустился на колени рядом с телом. Протянул руку, откинул край ткани. Она лежала с закрытыми глазами, бледная, холодная, прекрасная. Следы крови были смыты, волосы расчёсаны. Гарольд позаботился о ней. — Она вернётся? — спросил Драко. — Не знаю, — сказал Гарольд. — Но я буду ждать. Драко взял её руку. Она была холодной — не как у вампира, а как у мёртвой. Тяжёлой. Безжизненной. Он сжал её пальцы и закрыл глаза. — Я тоже буду ждать, — сказал он. День тянулся бесконечно. Солнце поднялось над горизонтом, осветило холм, море, скалы. Туман рассеялся, и далеко внизу видна была вода — чёрная, холодная, бесконечная. Драко не двигался. Он сидел рядом с телом Гермионы, держа её за руку, и смотрел в одну точку. Его глаза — серые, как когда-то — были пусты. Не чёрной пустотой, которая не видит. Другой — пустотой человека, который ждёт чуда. Гарольд сидел в нескольких шагах, прислонившись к камню. Он не мешал. Не говорил. Просто был рядом. Время шло. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Тени удлинились, ветер стих, и море успокоилось. Драко не отпускал её руки. Он смотрел на её лицо и ждал. Ждал, когда она откроет глаза. Ждал, когда её грудь поднимется в первом вздохе. Ждал, когда её пальцы сожмут его ладонь. Но она не двигалась. И Драко начал терять надежду. — Гарольд, — сказал он. — Что? — А если она не вернётся? Гарольд молчал долго. — Тогда мы похороним её, — сказал он. — И будем помнить. Драко закрыл глаза. — Я не хочу помнить, — сказал он. — Я хочу, чтобы она была рядом. Гарольд не ответил. Они сидели в тишине, и время текло сквозь них, как вода сквозь пальцы. Ночь. Луна поднялась над горизонтом, бледная, холодная, равнодушная. Драко всё ещё держал её руку. Он уже не ждал. Не надеялся. Просто сидел, потому что не мог уйти. Потому что не мог оставить её одну. — Драко, — сказал Гарольд. — Что? — Посмотри. Драко открыл глаза. Тело Гермионы изменилось. Её кожа стала бледнее — не мёртвенно-бледной, а фарфоровой, почти прозрачной. Губы — ярче, алыми, как кровь. И на пальцах — там, где она сжимала его ладонь — появились острые, аккуратные ногти. — Что это? — прошептал Драко. — Обращение, — сказал Гарольд. — Началось. Драко смотрел на неё, и в его глазах впервые за этот день появилась надежда. — Она вернётся? — Похоже на то, — ответил Гарольд. Драко сжал её руку сильнее. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. И я никуда не уйду. Луна светила на холм, освещая их тени — две тени, слившиеся в одну. И где-то глубоко, в темноте, в пустоте, в самом сердце тьмы, Гермиона слышала его голос. И боролась. За жизнь. За него. За них.