11. Возвращение.

***

На кухне совсем тихо, почти никто не дышит. Тусклый свет лампы под потолком разливается по столешницам, будто через пелену, вечер мягкий, тревожный, с оранжевыми пятнами заката за окном. За длинным столом сидят Усаги и Арису – рядом, но каждый в своем напряженном ожидании.  – Я волнуюсь за них… – говорит Усаги, глядя только на чашку с остывшим чаем, – За Мэй… и за Чишию тоже. Слишком долго они там.  Ее голос тихий, но в нем таится беспокойство, как дрожь под кожей. Арису сразу кивает, почти не задумываясь, словно в поддержку.  – Они справятся. Я в этом уверен. Он говорит это просто, но в глазах напряжение, а под кожей настороженность. Арису верит, но каждый прожитый здесь день учит: вера – это не гарантия.  Куина стоит у столешницы, опершись руками о край, будто старается не потерять равновесие, и молча смотрит в окно, за которым дирижабль. Его очертания уже сливаются с небом, но карту червовой дамы видно слишком хорошо.  Хаято молча сидит на подоконнике, подперев подбородок ладонью, взгляд прикован к тому же кораблю. Ни дерзости, ни шутки, только притихшее, выжидающее напряжение.  Анн по-прежнему спокойна, но это спокойствие не показное – холодная аналитика и железная выдержка, с которой она могла бы и шторм вынести.  – Все будет нормально. – говорит она, будто расставляя точки внутри себя и для остальных.  Проходит несколько минут, может, больше, но в кухне висит напряженная тишина, ни шагов, ни дверей. Время будто застыло для всех в этой комнате. И вдруг голос Хаято, немного глухой, но в нем слышится то, что редко услышишь:  – Мэй все еще нет… Как она там?  – А ты что, кроме шуток, способен еще на переживания? – резко оборачивается Куина, удивленная такими словами.  Окамура даже не моргает, только смотрит на нее так, словно не понял, зачем она это сказала – хмуро и с недовольством.  – Мне сейчас не до шуток. – угрюмо закатывает глаза он.  Наступает молчание, все переглядываются, и в этом взгляде – тревога, ожидание, страх, который уже не скрыть. И как будто в ответ, из воздуха, из стен, откуда-то извне, звучит голос системы:  – Поздравляю. Все игры наконец-то были пройдены. Всем выжившим игрокам будет предоставлен выбор из двух вариантов. Все игроки должны принять решение: получить вид на жительство в данной стране или отказаться от него.  Воздух тут же становится вязким, кто-то напрягает плечи, кто-то поднимает голову, и даже чай в чашках, кажется, замирает. Это значит, что игра закончена.  – Они справились! – первая подрывается Усаги, громко хлопая в ладоши, – Выжили!  – Я верил в них! – за ней Арису, он тут же обнимает ее, не раздумывая, – Верил! Куина только сдержанно улыбается, но внутри нее уже поднимается облегчение и теплое чувство, растекающееся в груди. Анн молча подходит ближе к подоконнику, к все еще грустному Хаято, смотрит на него, не касаясь.  – Видишь? Мэй выбралась. – в ее голосе слышится тепло, а Хаято чуть прищуривается.  – Она уже не вернется. – говорит, тяжело вздыхая, – Заберет карту, и все. А мне без нее скучно, она веселая.  Анн опускает взгляд, будто знает, что спорить с ним бессмысленно, Арису напротив резко поднимает глаза, смотрит на Окамуру, словно пытаясь понять, что кроется за этими словами.  – Почему не вернется? – вскидывает брови в удивлении.  – Не успеет. – произносит Куина, почти шепотом, – Мы выберемся до того, как увидим их… – Повторяю, игроки должны принять решение: получить вид на жительство или отказаться от него. – система звучит снова, как приговор, как точка в затянувшейся тишине.  И яркая вспышка, как удар молнии, разрывает вечернее небо за окном, затем вторая – цветная, как детская сказка. Они летят вверх и рассыпаются в сотни искр. Фейерверк, огромный, оглушительный, будто кто-то смеется в лицо всем оставшимся.  Куина замирает, а потом вдруг отходит от окна и тихо, почти шепотом, но с неожиданной твердостью говорит:  – Я отказываюсь.  Все молчат, Анн переводит взгляд на нее и кивает – ровно, без пафоса, как всегда сдержанно, но в ее взгляде полное принятие.  – Я тоже отказываюсь. – поддерживает она.  Арису и Усаги смотрят друг на друга, медленно и долго, в их глазах все: боль, путь, который они прошли, страх потери и сияние любви, которое стало сильнее смерти. Усаги чуть хмурится, пытаясь сдержаться, но губы дрожат. Арису обнимает ее, гладит по волосам, прижимает к себе, как в последний раз, как будто хочет оставить это прикосновение навсегда.  – Усаги, – говорит он, в его голосе неуверенность и сдерживаемое отчаяние, – Что бы ни случилось… я обязательно найду тебя. В нормальном мире. Обещаю.  Усаги улыбается сквозь слезы, медленно кивает, уткнувшись лбом ему в плечо.  – Я тоже, Арису… я тоже найду тебя. Обещаю.  Их пальцы переплетаются, они еще держат друг друга, так, словно это единственное, что у них есть. Фейерверк за окном озаряет их лица, и все будто замирает – свет, время, сама реальность.  – Я отказываюсь. – на одном дыхании произносит Арису.  – И я отказываюсь. – с дрожью в голосе отвечает Усаги.  Куина отворачивается, вдруг быстро выпрямляется и подходит к Анн. И прежде чем та успевает что-либо спросить, Куина обнимает ее – крепко, резко, будто спасается от чего-то невидимого.  – Забей, – сразу отрезает она, – Мне просто стало очень грустно.  Анн удивляется, впервые за долгое время ее лицо отражает легкое замешательство. Но она тут же смягчается, аккуратно обнимает девушку в ответ, проводя ладонью по ее спине, почти шепчет:  – Мы еще встретимся, Куина. Обязательно.  И в этот момент в воздухе что-то ломается, как будто между ними происходит прощание на ином уровне, где слова не важны, а чувства становятся нитями, соединяющими души.  Хаято, до этого сидевший молча, вдруг встает. Его лицо обычное, слегка насмешливое, но взгляд усталый по-настоящему.  – Это очень мило. – бурчит он, сунув руки в карманы, – Но я, пожалуй, подожду Мэй.  Он проходит мимо, не оборачиваясь. Дверь скрипит, щелкает замок, и он исчезает на крыльце, в гаснущем свете вечера. Ребята переглядываются, не говоря ни слова, но друг за другом медленно идут за ним.  Снаружи ночной ветер тихонько шепчет и играет листьями деревьев, разделяя тишину темной улицы. Он касается волос и футболок ребят – легкий, почти ласковый, но выносящий в пространство тени их ожидания.  Хаято стоит чуть в стороне, его лицо освещает пылающий дирижабль в небе, но он вглядывается в ночную темноту, будто пытаясь увидеть там меня. Его глаза чуть влажные, полные тоски. Он чувствует, что теряет здесь дружбу, которая теперь подобна угасшей звезде. Грустно терять ее без должного прощания. 

***

Я стою на крыше, и подо мной расстилается поле, полное шелестящей, низкой травы. Она качается под легким ветром, будто дышит вместе с небом. Где-то вдалеке начинает светлеть горизонт, но здесь по-прежнему полумрак, тишина, будто сама реальность задержала дыхание, не решаясь заговорить.  Воздух чуть прохладный, он касается кожи, проникает под одежду, но я почти не чувствую холода – все внутри будто сдавлено. Мертвая тишина не просто вокруг, она во мне.  Рядом, в траве, лежит Мира. Она красива даже сейчас, будто спит – безмятежная, победившая или побежденная, кто теперь знает. Свет касается ее ресниц, словно прощаясь. Я не чувствую к ней ненависти, даже за то, что она в один миг забрала мои воспоминания об этом месте.  Опускаю взгляд – моя рука в его ладони, его пальцы обхватывают мои, крепко, уверенно, как единственное, что удерживает от падения в эту зияющую пустоту. Его тепло настоящее, живое. Оно будто заставляет меня поверить, что я все еще здесь, что все это не сон. Поворачиваюсь к нему, и слова вырываются из горла на одном дыхании:  – Я отказываюсь. – почти шепотом.  Чишия смотрит на меня, чуть усмехаясь, разглядывает каждую черту моего лица, будто взвешивает что-то в голове, но затем уверенно произносит:  – Я отказываюсь.  На какой-то миг становится спокойно, словно именно так все и должно закончиться: с ним рядом, с его любовью, внимательными и влюбленными глазами напротив моих… но затем в голове вспыхивают лица ребят – Анн и Усаги, Куина, Арису, Хаято… все были рядом. Каждая их улыбка и каждое слово подарили нам смысл. – Чишия… – говорю и чувствую, как к горлу подступает ком, – Мы… Они просили нас вернуться. Я хочу… увидеть их, хотя бы в последний раз.  Он кивает с пониманием, мы оба чувствуем, как время течет сквозь пальцы, и его хватающая боль – болезненное напоминание о том, что мы можем не успеть. А я знаю, что не хочу терять это прощание.  И мы срываемся с места, я тяну его за собой по лестнице, быстро перебегая между пролетами, а он только и успевает выдать:  – Мэй, ты мне сейчас руку оторвешь. Чишия почти смеется с моей неугомонности и умению так сильно привязываться к людям, но я не останавливаюсь.  – Я просто хочу… – дыхание сбивается от бега или волнения, что не успею, – Хочу увидеть этих людей и попрощаться… как следует!  Острая боль в боку режет мне дыхание, но она – ничто рядом с тем, что творится внутри. Страх и решимость заполняют сердце, и я просто понимаю, что буду винить себя, если не успею.  Мы спускаемся вниз быстрее ветра, почти не чувствуя ступеней под ногами. Воздух звенит в ушах, а сердце бьется в груди так, будто знает: что-то важное уже на расстоянии вытянутой руки. Чишия не отпускает мою ладонь, его пальцы крепко переплетены с моим, и в этом простом прикосновении все – надежность, тишина, обещание. Он рядом. Он всегда рядом.  Мы выбегаем на главную площадь, и вдалеке, среди остаточного шума, пыли и шрамов от былого хаоса, я замечаю их. Силуэты – дорогие, знакомые до боли в груди.  – Чишия, это они! – мой голос срывается на полуслове, я почти не верю, что мы успели.  Словно мир снова щелкнул пальцами, и все стало на свои места. Они поворачиваются к нам в ответ на мой крик, сначала вглядываются, а затем бросаются к нам, спеша хотя бы дотронуться в последний раз.  – Мэй! – выкрикивает Хаято, и я впервые за долгое время слышу в его тоне не сарказм, а отчаянную, живую радость.  Его голос летит через площадь, будто спасение. Анн и Куина сдержанны, но в их походке – решимость, а в глазах – облегчение. Арису с Усаги почти бегут, и в их лицах – тот самый свет, от которого тепло.  – Чишия, Мэй! Бегите сюда! – зовет Арису, захлебываясь дыханием, будто и сам не верит, что видит нас.  Мы быстрее бросаемся вперед, и в следующую секунду Хаято пролетает пару шагов и врезается в меня, чуть не сбивая с ног своими объятиями, словно мы не виделись целую вечность. Его забавные очки падают на землю – удивительно, как они еще целы – но он не обращает на них никакого внимания.  – Я хороший букмекер! – шутит он, но я слышу искреннюю радость в его словах.  Я смеюсь, даже сквозь слезы, потому что сердце уже не выдерживает – сжимается, сдавливает от чего-то глубоко и родного.  – Господи, ты настоящий! – шепчу, вцепляясь в него руками.  Следом в нас врезаются Усаги, Арису и Куина – мы собираемся в кучу, смеясь как дети, потому что по-другому невозможно. Это не просто объятия – это возвращение домой, к жизни – они льются как поток, полный понимания и родства.  – Вы меня задавите! – бурчит Окамура, и в этом столько родного, что я звонко смеюсь.  Я тянусь к руке Анн, которая стоит чуть в стороне, глядя на наши удушающие объятия как на что-то, в чем она пока не решается приняться участие.  – Нет, нет, нет! – тут же протестует она, вертя головой. Но я просто притягиваю ее к нам, вцепившись в нее крепкой хваткой, чтобы она точно не успела выбраться, чтобы почувствовала, что она с нами, что ее место здесь и мы любим ее. И Анн, закатывая глаза, прижимается к нашим телам с теплой улыбкой.  – Я тоже тебя обожаю. – шепчу я, чувствуя, как ее тело расслабляется, а уголки губ поднимаются.  Слезы наваливаются, как волны, щеки жгут, горло перехватывает, но я не прячусь. Мне вдруг хочется, чтобы это мгновение длилось дольше. Чтобы я могла задержаться в этих объятиях навсегда – между прошлым и будущим, между болью и надеждой, среди этих людей, которых я когда-то считала чужими, а теперь боюсь потерять. Сзади на мою спину ложится рука Чишии, и я, не выдержав, позволяю себе всхлипнуть.  – Только не плачь! – звонко просит Усаги, – Мы рядом!  – Черт побери, я сам сейчас расплачусь! – выдыхает Арису у моего уха, и я смеюсь сквозь слезы.  – Еще слез здесь только не хватало! – бросает Куина, фыркая. – Дайте мне выплеснуть эмоции! – отвечаю я, сдавленно смеясь, и в этот момент ребята обнимают меня еще сильнее.  – Я уже пустил слезу… – хрипит Окамура.  И кажется, слезу позволяют пустить себе все. В последний момент я чувствую, как крепко Чишия обнимает меня сзади, его ладонь ложится чуть выше раны, и он прижимается ко мне, не говоря не слова, но давая понять, что ему тоже не все равно, что он тоже привык к этим людям и неравнодушен.  – Чуть не забыл, я отказываюсь! – только и успевает выкрикнуть Хаято, вскидывая руку вверх, и мы все взрываемся хохотом.  Я закрываю глаза на одно дыхание, и в этом мгновении все, что мне было нужно: их тепло, рука Чишии, наша последняя встреча. Пустота подбирается со всех сторон, но внутри, несмотря ни на что, пульсирует нить памяти – хрупкая, живая, настоящая.  И я верю: она приведет меня обратно. 

***

Солнце мягко падает на плечи, словно мир, наконец, перестал дышать мне в затылок. Главная площадь залита светом – яркий день, почти золотой. Люди суетятся, спешат, перекрикивают друг друга. Кофе, телефоны, пакеты, ключи – все гремит, мелькает и дышит жизнью.  Анн идет по улице уверенным шагом, сверяется со временем на ручных часах, бросает на них короткий взгляд и ускоряется. Как всегда сдержанная, собранная – направляется к перекрестку, где уже мелькает зеленый.  Неподалеку стоит Арису с двумя парнями, которые, судя по всему, его лучшие друзья. Он смеется по-настоящему, кружится на шее одного из них, и в этом столько жизни, что некоторые обращают внимание на их громкий и искренний смех.  Рядом с ними Усаги. Она молча стоит чуть в стороне, смотрит на людей, будто ждет чего-то или кого-то,  собранная и такая серьезная, но парней рядом она совсем не замечает.  Чуть дальше, по диагонали площади, Куина – идет спокойно, размеренно, но в то же время уверенно. Сумка через плечо, солнце играет на ее волосах, и она в этот день почему-то немного угрюмая.  На скамейке ближе к ларькам сидит Хаято с  трубочкой в зубах, он морщится после глотка лимонада и кашляет с выражением полного отчаяния.  – Гадость какая! – бормочет, но делает еще один глоток, будто проверяя, вдруг, станет вкуснее.  Я выхожу из больницы и на мгновение замираю под светом. Лето пахнет зеленью, разогретым асфальтом и надеждой. Сумка на плече кажется легче, чем раньше. Может, потому что сердце уже не такое тяжелое. После Рэна прошло всего ничего, но теперь, спустя пару недель, мне стало легче дышать. Покой медленно приходит – время лечит.  Надо бы поговорить с Чишией.  Просто… разобраться, а не молчать и делать вид, будто он мой заклятый враг. То, что произошло на крыше – оно не должно было так закончиться. Я была слишком резкой, он как всегда холодным, но в его глазах тогда было больше, чем он хотел показать. Я знаю. Просто знаю.  В это же время, где-то в нескольких десятках метров от меня, Чишия идет навстречу, но пока мы не замечаем этого. Его походка все такая же непринужденная, будто он все знает заранее. Его взгляд спокоен, но внутри, знаю, он тоже ищет ответ. И тоже, наверное, хочет заговорить.  Я выхожу на лестницу в подземный переход, там где метро и мое любимое кафе, солнце щекочет щеки, и я на секунду прикрываю глаза, ловя это тепло. Мне нравится идти туда именно так – короткая прогулка по воздуху перед подземной прохладой, рамэном и, возможно, минутами тишины.  Хотя, вдвоем с Чишией всегда было веселее.  Чишия замечает меня, сначала замедляет темп, начинает наблюдать. Его губы едва заметно трогаются в улыбке, даже не ироничной, а скорее мягкой. Он знает, что я всегда хожу туда. Моя маленькая привычка. И он собирается подойти, сделать шаг навстречу, сесть за мой любимый столик у окна и сказать хоть что-то.  Он делает шаг.  Но вдруг – шум.  Сначала легкий, будто ветер, шорох, как статическое электричество перед грозой, а потом резкий гул. Он неестественный, тот, от которого внутри все замирает.  И он, и я, и десятки других людей одновременно поднимаем головы вверх. Кто-то останавливается с чашкой кофе, кто-то с телефоном, кто-то с лимонадом, часами на руке, сумкой на плече или рядом со своими друзьями.  На фоне лазурного неба виднеется вспышка – красная, слишком яркая, чтобы быть солнцем, слишком быстрая, чтобы быть самолетом. Она расползается, как капля крови в воде, и в следующую секунду все рушится.  Гром. Слепящий свет. Треск воздуха, будто ткань неба рвется на куски.  Я чувствую, как все вокруг начинает вибрировать, а затем – метеорит. Город захлебывается в крике, в панике, в ударной волне, которая сносит все. Я хватаюсь за перила лестницы, но тело теряет равновесие. Все цвета расплываются, небо будто обрушивается вниз, вместе с ветром, пылью, жаром.  Я не успеваю ни крикнуть, ни даже просто подумать, как все начинает темнеть. Перед глазами – белая вспышка, а в голове – резкая боль. Твердая ступенька встречает мой затылок, как камень встречает реку.  Тишина.  Глубокая, глухая, без воздуха, без света.  Пустота.  Я не чувствую тела, моя память рассыпается на куски, и я хватаюсь за обломки, которые исчезают, пока в голове эхом отдается мысль: «Надо бы поговорить с Чишией».  И она растворяется последней. 

***

Свет режет глаза сквозь веки, слишком яркий и живой. Я моргаю раз, потом другой, и все плывет. Пространство, словно рвется на куски, то приближаясь, то ускользая, будто мир не может решить, хочу ли я быть в нем.  Сквозь тяжелое дыхание я слышу тиканье кардиомонитора – ритмичное, механическое, как напоминание о том, что я еще жива. Из-за завесы размытых звуков пробивается голос:  – Пульс стабильный. Она должна скоро прийти в норму. Принеси мне отчет по ее анализам. – знакомый, мужской, уверенный и спокойный.  Поворачиваю голову – слишком тяжело, будто шея налита свинцом – и вижу, как он приближается, садится рядом на кровать. Его лицо знакомое, словно с другой точки зеркала.  – Мэй? Слышишь мой голос?  – Да, – говорю тихо, неуверенно, – Кажется… да.  Он облегченно выдыхает и отодвигает с моего лба прядь волос, как-то по-отцовски, и у меня возникает ощущение, что этот мужчина меня точно знает.  – Тебе нужно прийти в себя. Дать тебе воды?  Я киваю, и он тут же подает стакан, поддерживая меня под плечи. Пью жадно, как будто эта вода наполняет не только горло, а возвращает меня в этот мир.  – Что последнее ты помнишь? – он внимательно разглядывает мое лицо, пытаясь найти ответ.  Я на несколько секунд закрываю глаза. Тишина под веками вязкая, тяжелая, как туман, сквозь который приходится пробираться на ощупь. Я будто медленно опускаюсь внутрь себя, туда, где все должно быть знакомым, теплым, понятным… но нет. Там лишь зыбкие силуэты, скользящие вдалеке. Женское лицо с мягкими чертами – серьезное, уверенное, красные губы, каре. Мужской голос, какие-то фразы: «Тут чай с лимоном и пирог. Сказали, ты ничего не ела», «Да брось. Мы же… семья». Смех разлетается эхом, как звон колокольчика в горах. Чей-то взгляд, недовольный, но с долей насмешки и сарказма. Я почти их касаюсь, но пока сложно дотянуться.  Моргаю, возвращаясь в комнату, в яркий солнечный свет, пронзающий жалюзи, и чувствую, как сердце сжимается – в груди все еще пусто.  – Не знаю… пока что все мутно. – тихо говорю я, и даже свой голос словно узнаю заново.  Мужчина не удивляется, кивает с легкой, печальной улыбкой.  – У тебя… – он говорит мягко, как будто уже готовится к удару, – У тебя предрасположенность к амнезии, Мэй. Не пугайся. Ты работала здесь, в этой больнице, до того, как это случилось. Мы обязательно восстановим твою память, если она… ушла.  – Случилось что? – тут же выдаю я, даже не подумав.  Врач несколько секунд молчит, обдумывая, как подобрать слова, затем берет мою ладонь в свою – знакомый жест, но что-то мне подсказывает, что все совсем плохо.  – Упал метеорит. – осторожно произносит он, – Был взрыв, тебя задело. У тебя… была остановка сердца. Целую минуту. Но мы смогли тебя вернуть. Пострадал твой правый бок и голова немного, не критично.  Минута? Остановка сердца? Остановка сердца?! Минута?! Минута…  – Скажи, Мэй. – он наклоняется чуть ближе, – Ты что-то помнишь? Хоть что-то?  Я снова смотрю на врача, и внутри проскальзывает какое-то странное тепло – ощущение, будто я его знаю, и мы уже разговаривали, пили кофе в перерывах между сменами, возможно, он даже помогал мне, но все это словно под толстой пеленой стекла – близко, но не дотянуться.  – Вы… – голос звучит тише, чем я ожидала, – Вы мне кажетесь знакомым. Я не могу пока сказать, откуда, но… это чувство - оно слишком живое, чтобы быть случайным.  Он чуть улыбается, будто ему стало приятно от того, что он остался где-то в глубине моей памяти.  – Кажется, память рядом. – продолжаю я, – Просто… дайте мне немного времени. Я не хочу торопиться, если она сама на подходе. – Хорошо, Мэй. Я рядом, когда бы ты ни была готова.  Он отходит от кровати, на секунду оборачивается к приборам, проверяя что-то, и в этот момент в палату заходит молодая медсестра, темные волосы собраны в тугой хвост, в руках тонкая пластиковая пачка.  – О, Амаками, ты очнулась? – обращается ко мне, – Как ты?  – Она пока ничего не помнит, не будем ее торопить. – отвечает мужчина.  – Хорошо, – протягивает папку, – Тут отчет по анализам, как вы просили.  – Спасибо, Мисато. – он кивает, берет документы, затем снова поворачивается ко мне, – Отдохни пока. Я вернусь позже.  Он уже делает шаг к выходу, когда в проеме появляется фигура – светловолосый парень, с задумчивыми глазами, в мятой одежде и с легкой, почти невидимой настороженностью во взгляде. Он словно не уверен, может ли войти, но взгляд все равно прикован ко мне. Что-то в его чертах меня тревожит, как тихий звон колокольчика, который я слышала в детстве. И я чувствую, как мой пульс вдруг меняется – скачок, непонятный жар, как будто тело знает больше, чем разум.  – Доктор Хонда Акиюки, – он чуть кивает, – Можно навестить Мэй?  – Чишия. – произносит он почти как вывод или очевидность, – Твоя подруга сейчас в тяжелом состоянии. Ей нужен покой… но если хочешь, можешь попробовать помочь ей. Думаю, ты с этим справишься лучше любого из нас.  Чишия на мгновение замирает, его глаза немного сужаются, затем кивает, не говоря ни слова, и проходит внутрь, словно тень скользит по комнате. Я молча слежу за ним. Не знаю этого человека, точно не знаю, но внутри меня что-то сразу откликается. Сердце, будто сорвавшееся с цепи, начинает стучать громче, с каждым его шагом – все быстрее. Воздуха становится чуть меньше, а живот сжимается странным предчувствием, или волнением.  Почему? Почему от его присутствия у меня подкашиваются пальцы, будто я стою на краю чего-то важного?  Он останавливается у моей кровати, внимательно смотрит, но не приближается вплотную, словно не хочет нарушать мой покой. Потом осторожно присаживается на край, чуть склоняя голову набок, как будто пытается понять, где я – здесь или все еще далеко.  – Ты совсем ничего не помнишь? – тихо спрашивает, его голос чуть глуховатый, спокойный, но в нем звучит то, чего я не могу назвать.  Я медленно качаю головой, словно извиняясь перед ним за то, что пока все в тумане. Мне правда жаль, и я бы хотела все помнить.  Чишия несколько секунд просто вглядывается в мое лицо, будто всматривается глубже того, что я могу выразить словами, и я чувствую, как между нами натягивается что-то невидимое – невысказанное, словно он стоит на краю и не решается сделать шаг. Его взгляд мягкий, но за ним прячется вес груза, о котором я пока ничего не знаю. Он словно борется сам с собой, и я вижу: он сомневается – нужно ли, стоит ли возвращать мне все. Воспоминания, боль, страх, еще что-то. Не разрушит ли это меня снова. Не сделает ли хуже. И я, слишком хорошо понимая, что он может открыть во мне все забытое, тихо произношу:  – Скажи это. – Пограничье.  Одно слово, но оно ударяет, как удар током.  Я замираю, вжимаюсь глубже в подушки, потому что изнутри – сразу, резко, взрывом, будто срывает плотина. Лица, образы, слова. Смех Усаги; грубые шутки Куины; печальный, упрямый взгляд Арису; сильная, молчаливая Анн; просто Хаято. Наше прощание. Чишия. Его ладонь в моей, его глаза, его: «Я отказываюсь».  Все. Все возвращается.  Я прошла через это… прошла все. Мы закончили последнюю игру вместе, попрощались с ребятами и вернулись из Пограничья. Я снова в нормальном мире. Снова здесь, в своей больнице… Резко выдыхаю, глаза наполняются слезами, и я хватаюсь за край простыни, потому что мир внезапно обрушивается обратно – не новый, а тот, старый – весь, от начала до конца.  – Чишия… – выдыхаю еле слышно, как молитву.  Он смотрит на меня с той самой улыбкой – сдержанной, немного усталой, но с теплом в глазах, словно он рад, что я вернулась из очень долгого путешествия и снова стала собой. Только уже здесь, в нормальном мире, и с ним.  И это чувство – оно болезненное, нежное и слишком яркое одновременно. Я ловлю его взгляд, и чувствую, что твердо выстояла все испытания, которые уготовила нам судьба. Вместе с ним.  Шунтаро осторожно прикасается к моей руке, так, будто спрашивает разрешение, и я в ответ провожу пальцем по тыльной стороне его ладони. Тогда его улыбка становится шире, искренняя, красивая, настоящая, и он не может оторвать от меня глаз.  – Метеорит?.. – спрашиваю дрожащим голосом, но уже без страха, – Это и был ответ?  Чишия чуть приподнимает бровь, хмыкает – тот же знакомый жест, почти незаметный, но до боли узнаваемый.  – Еще страннее тот факт, – спокойно говорит он, – Что это длилось всего минуту.  Я медленно провожу рукой по лбу, ощущая, как по коже прокатывает тепло, не от боли, от чего-то другого. Может, от попытки понять, как такое вообще возможно. Как один удар сердца в реальности может вместить целую жизнь. – Чертова минута… – бормочу я, с легкой усмешкой, почти с уважением к тому, что случилось, – Но если мы все были там, и это не моя фантазия… значит, это было по-настоящему.  – Похоже на то. – он слегка пожимает плечами.  Между нами снова тишина, спокойная, не пугающая. Мы просто сидим рядом – два человека, переживших невозможное, и нашедших друг друга в этом мире.  Проходит несколько дней, и я впервые по-настоящему чувствую, что возвращаюсь к себе. Становится даже странно непривычно без продления визы и игр на выживание.  Раны почти зажили – врачи, как и обещали, сделали все, чтобы я быстро встала на ноги. Заботливо, осторожно, будто боялись, что я снова рассыплюсь, если крикнут слишком громко. Но теперь я крепче, чем была там, в Пограничье. Чище, полнее, как будто мне вернули не просто тело, а саму суть.  Я часто думаю о ребятах, о том месте, где нас больше нет, но которое навсегда со мной. В мыслях прокручиваю все снова и снова: поддержку, тишину, слезы, смех, наши завтраки и ужины. Что-то внутри звенит при воспоминании о каждом из них. Я все чаще ловлю себя на мыслях: где они сейчас? Помнят ли? Кто очнулся? Сколько нас вообще здесь?  Уверенно выхожу из палаты, уже без страха, словно сделала шаг не в больничный коридор, а обратно в жизнь. Солнечный свет из окон мягкий, теплый, настоящий. Впереди длинный коридор, дежурный шум аппаратов, от которого я так уставала, когда работала здесь, но теперь – это счастье.  И вдруг я замираю. У стены, чуть согнувшись над автоматом с едой, возится кто-то родной. Спина прямая, волосы чуть растрепаны, движения быстрые, цепкие, и я впервые вижу ее не в купальнике, а в нормальной одежде. Сердце вздрагивает, а ноги сами несут меня вперед, почти бегом, без предупреждения.  Я даже не думаю – просто бросаюсь и обнимаю ее со всей силы, будто боюсь, что она исчезнет, как и остальные, которых я пока что не нашла.  – Куина… – шепчу, почти не веря, что она передо мной, живая, настоящая. Но она чуть напрягается, отстраняется и хмурится, глядя на меня с легкой настороженностью.  – Лицо знакомое, но сути не улавливаю.  Я замираю на секунду, сердце проваливается вниз, но быстро собираюсь. Где-то внутри, очень точно, вспыхивает образ: яркая комната, косметика, зеркало, и ее голос, когда она заканчивает макияж. Я улыбаюсь, словно вспоминаю часть себя.  – Накрась меня снова… визажистка. – произношу с уверенностью, которая рвется сквозь слезы.  Ее глаза резко округляются – узнавание приходит мгновенно, как искра. Она медленно улыбается, будто сама не верит, что вспоминает.  – Ого… – выдыхает, хватая меня за плечи, – Похоже, девушкой с амнезией на этот раз была я.  Я смеюсь, через слезы, через все, что было, просто смеюсь, потому что это она, потому что мы.  – Добро пожаловать обратно. – говорю и обнимаю ее крепче, не отпуская.  Куина сжимает меня в ответ, почти не дышит, и кажется, что сейчас она не только вспоминает, но и осознает, как сильно скучала по этой нормальной, живой связи, без выстрелов, бега и боли. Только мы – в белом больничном коридоре, а не посреди карт.  – Где остальные? – спрашивает она чуть тише, отстраняясь, но не полностью, будто еще не до конца поверила, что мы действительно здесь.  Я пожимаю плечами с тихой грустью и чуть качаю головой.  – Чишия недалеко. Он помог мне вспомнить. Но остальных… я пока не нашла. – голос дрожит едва уловимо, потому что снова чувствую, как внутри скребется тревога.  Но в ту же секунду, как будто услышали нас, в конце коридора появляются двое. Арису и Усаги – улыбаются, о чем-то болтают, как обычные друзья после тяжелого дня, и этот контраст такой резкий, что я замираю. Сердце начинает колотиться, словно вот оно – то, чего я ждала. Мы с Куиной переглядываемся, и в глазах у нее почти искры.  – Они тут! – выдыхаем мы одновременно с ней.  – Арису! Усаги! – восклицаю я, срываясь вперед.  – Вспоминайте! – добавляет Куина, срываясь на полуслове.  Но Арису хмурится, Усаги останавливается, а их шаги становятся медленнее. Они смотрят на нас, как на незнакомых, хотя в их взглядах что-то дрожит, что-то тянется через пространство и время – тонкая нить, еще не узнанная.  Мы с Куиной останавливаемся перед ними, замираем лишь на миг, потом обмениваемся коротким кивком – все, как в игре, когда не нужно слов. Я кладу ладони на плечи Усаги и мягко, но настойчиво заставляю ее взглянуть мне в глаза. Куина делает то же самое с Арису, бережно, но решительно, как будто говорит: «Вспомни. Я здесь».  Мы обе произносим одновременно – одними и теми же голосами, как команда, как семья, как две точки одного целого:  – Пограничье.  И будто молния – Усаги дергается, ее взгляд срывается с моего, потом снова возвращается, но уже с другим – глубоким, полным всего. Арису отшатывается назад, широко распахивает глаза, словно весь воздух вырвало из легких, и я вижу, как он опускает голову, медленно сжимает кулаки, а потом поднимает взгляд – осмысленный, родной.  – Черт… – шепчет он, затем поворачивает к Усаги, – Я же обещал, что найду тебя.  – Арису… – она заглядывает ему в глаза, затем резко снова поворачивается к нам, – Мэй! Куина!  Я смеюсь, потому что ее реакция была слишком быстрой, а Усаги вдруг бросается ко мне, крепко обнимает, так, будто боится снова забыть. Я закрываю глаза и прижимаю ее к себе, а Куина тянет за собой Арису, и мы все оказываемся в одном объятии, посреди коридора, под холодным больничным светом.  – Минута… – тихо произносит Арису, – Одна чертова минута…  – И не говори, – бросает Куина, – Страшно представить, что было бы на второй. – и мы смеемся.  – Надо позвать Чишию. – я мягко отстраняюсь, – Он наверняка тоже будет рад видеть вас!  Мы почти бегом идем по коридору, и я не могу скрыть улыбку – чувствую ее буквально в груди, распирающую, легкую, теплую. Мы снова вместе. Все живые. Снова мы.  Подходим к палате, я останавливаюсь у двери, беру на себя инициативу и осторожно стучу. Почти сразу с той же стороны лениво раздается голос Чишии:  – Да.  Я толкаю дверь, заглядываю внутрь, и первое, что вижу, это он: растянувшийся на кровати в характерной своей манере, с книгой в руках, которую он лениво перелистывает, как будто не в больнице вовсе, а в какой-то уютной тишине собственной Вселенной. Когда он замечает нас, уголки его губ приподнимаются – это не улыбка, а скорее знание: «Ну вот, все по плану».  Чишия поднимает бровь и с усмешкой переводит взгляд на нас всех: меня, Усаги, Арису и Куину, стоящих в проходе как целый хор.  – Решила собрать кружок картежников? – лениво тянет он.  Я хмыкаю, едва сдерживая смех, и собираюсь ответить, но в этот момент мой взгляд цепляется за койку рядом с его. Мгновенно замираю, видя перед собой парня, который лежит весь в бинтах, с повязкой на лице.  – Нираги?! – втягиваю воздух.    Моя реакция получается громкой и слишком резкой, а Чишия, не отрываясь от книги, спокойно подносит палец к губам и качает головой, глядя на меня, молча, но очень понятно: «Тише. Он не помнит».  Нираги поворачивает голову, чуть прищурившись одним глазом, который выглядывает из-под бинтов, и смотрит на меня с той же своей полураздраженной, полу-скучающей ленцой.  – Знакомы? – спрашивает он, хрипло, будто это и не важно вовсе.  Я теряюсь, в глазах плывет целая лавина сцен: огонь, боль, выстрелы, страх. Но тут Усаги, без секунды заминки, делает шаг вперед и спокойно говорит:  – Просто в новостях показывали твою фотку, как одного из погибших при падении метеорита. Вот мы и удивились.  Чишия тихо прыскает, сдерживая смешок, но я слышу, как он захлебнулся собственной тенью улыбки. Я не выдерживаю – щеки вспыхивают, я отворачиваюсь и тоже прыскаю, сжимая губы. Арису вскидывает брови, как будто хочет уточнить: ирония или судьба. А Куина вообще поворачивается к стене, втягивая щеки, чтобы не расхохотаться в голос.  – Значит, меня уже по всей стране похоронили. – недовольно ворчит Нираги, – Им что, трупов не хватает?  Куина фыркает, наклоняется, будто сочувствует.  – Да это очень… несправедливо. – делает особый акцент на последнем слове, вытягивая его, как пружину.  И я вижу, как Арису чуть склоняет голову, пытаясь не рассмеяться, а Усаги прикрывает рот рукой. Я прищуриваюсь, глядя на Чишию – что-то тут не чисто. Он такой довольный, растянулся на койке, как кот в солнечном пятне, будто вовсе не участник падения метеорита, а местный завсегдатай больничных посиделок.  – А ты чего это разлегся? – спрашиваю, выгибая бровь, – У тебя же ни одного ранения. Максимум пара синяков.  Он даже не поднимает головы, только чуть отворачивает страницу в своей книге, и совершенно спокойно протягивает:  – Тсс. Я под наблюдением врачей.  – Даже так? – спрашиваю я.  – Лежать тут лучше, чем работать. Тебе ли не знать, доктор Амаками Мэй. – самодовольно заключает.  – Ну, с этим не могу не согласиться.  И на секунду становится так легко, по-настоящему, словно все это действительно могло бы быть обычным днем после школы или работы, если бы не шрамы, не память, не целая жизнь за гранью возможного. – Осталось найти Анн. – выдыхает Куина, затем делает паузу, нахмурившись, как будто прикидывает воображаемый список дел, – Ну и Хаято, пожалуй. От ее слов у меня внутри словно что-то дрожит. Имена, которые мы до сих пор не произносили вслух, потому что откладывали, боялись или не верили. Я смотрю на нее – она серьезна, и почему-то от этого становится теплее.  Да. Осталось найти Анн. И Хаято.  – Давай, вставай. – говорю, обращаясь к Шунтаро, – С нами пойдешь.  – Ты отрываешь меня от научной фантастики. – бросает, без капли сожаления, и я закатываю глаза.  – Как раз научную фантастику я тебе и предлагаю. – улыбаюсь уголком губ, – Пойдем, найдем Анн.  Он лениво потягивается, словно решает: стоит ли мир того, чтобы встать с кровати – и, кажется, приходит к выводу, что да, все-таки стоит. Поднимается, проводит взглядом по всем, и я замечаю, как в его глазах на секунду застревает что-то теплое.  Выходим в коридор, нас встречают яркий, белый свет и проходящие мимо люди, кто-то в халатах, кто-то с капельницами. Все так обыденно, но эта странная рутина напоминает мне, что теперь я снова в нормальном мире, и скоро придется вернуться к работе. Я замечаю проходящего мимо врача – среднего роста, с аккуратной прической, тонкими чертами лица, и узнаю его.  – Тоширо! – окликаю его, подходя ближе, – Привет, не подскажешь, в каких палатах лежат Анн Ризуна и Окамура Хаято?  – Амаками Мэй? Ты, что-ли? – он останавливается вглядываясь в мое лицо, а я киваю, – Я уже думал, что вы с Чишией никогда не помиритесь. А вот, смотрю, вы вместе опять! Как чудно! Переживал за ваши отношения больше, чем за свои.  Я уже и забыла, насколько у него развито чувство такта.  Арису и Усаги переглядываются – он с еле заметной усмешкой, она с приподнятой бровью. Чишия криво ухмыляется, будто это лучший спектакль, который он видел за последние сутки, а Куина смотрит на меня сияющим, смеющимся взглядом, будто говорит: «ну давай, выкручивайся теперь, звезда больницы».  – Так что, насчет палат? – выдыхаю, стараясь выглядеть спокойно.  – Ах, да, конечно. – он, наконец, вспоминает, зачем его вообще окликнули, и утыкается в свой планшет, – Анн Ризуна в девятой палате. Уже на поправку идет, кстати. А вот… Окамура Хаято…  Он медлит, и я чувствую, как внутри все замирает, словно сердце готово остановиться, лишь бы не услышать то, чего боится.  Нет. Только не это.  – …У нас не числится. Он не поступал в нашу больницу. Может, его перевели в другой центр, я могу уточнить позже.  – Понятно… – тяну я, хотя на самом деле ничего не понятно.  Где это он? С ним все хорошо? Он жив?  – Пошли. Анн ждет. – хватает меня за руку Куина.  Я едва киваю и следую за ней, но мысли все равно отрываются и уносятся куда-то далеко, к тому, кого мы еще не нашли, и не знаем, найдем ли вообще.  Где Хаято? Почему не здесь? Это ближайшая к площади больница. Как же странно.  Мы направляемся по коридору, и если кто-то и видит в нас обычную группу людей, то лишь до тех пор, пока не заглянет глубже. Я иду чуть позади, будто интуитивно. Мыслей слишком много, шаги тяжелые, словно каждый ведет за собой след от незавершенного.  Успокойся, Мэй, мы обязательно его найдем.  Я вздрагиваю, когда рядом появляется Чишия. Он не говорит ни слова, просто незаметно берет мою руку. Его пальцы переплетаются с моим, легко, но намеренно, как якорь в этом беспокойном, непонятном настоящем.  – Окамура в порядке. – шепчет он, не глядя на меня, – Он такая заноза, что еще появится. Слишком веселый, чтобы просто умереть.  Я с трудом сдерживаю улыбку, не от шутки, а от этой странной надежды, которая вдруг проснулась от его слов. Киваю ему с благодарностью, сжимаю его руку в ответ, но мысли все равно не отпускают.  Хаято, вернись…  Мы подходим к девятой палате, я замечаю, что дверь приоткрыта, и затем толкаю ее чуть сильнее. Анн стоит у окна, ровная, как всегда, будто бы не только выжила, но и нашла в себе ту же холодную ясность, что держала ее на ногах все то время в Пограничье. Она поворачивается к нам, проходит взглядом по каждому – внимательно, пристально, словно проверяет, точно ли это мы.  – Я все помню. – говорит она, голос ровный, без тени сомнений, – Вижу, вы тоже.  Мы киваем, почти одновременно. В палате становится тише, даже стены, кажется, слушают. Ее тон заставляет насторожиться, хотя в нем нет угрозы, просто что-то глубже, что-то, чего она еще не сказала. И вдруг – она улыбается, по-настоящему.  – Я рада вас видеть.  Я не помню, кто делает первый шаг, но в следующую секунду мы уже обнимаемся, все вместе. Куина смеется сквозь объятия, Арису неловко, но искренне приобнимает Анн за плечи, Усаги притягивает меня ближе, а Чишия кладет руку мне на спину. Ребята смеются, перебрасываются словами, кто-то вспоминает нелепые моменты из Пограничья, и на секунду кажется, будто мы в каком-то другом времени, в другой жизни, без боли и страха.  – А где наша заноза? – вдруг спрашивает Анн, оглядываясь, словно ожидает, что он вот-вот ввалится в палату с вечным выражением «вы тут без меня заскучали, да?»  – Его нет в больнице… – пожимаю плечами, опуская взгляд.  – Странно… Прогуляемся? – хмурится Анн, но не давит, – Может, найдем его на улице.  Ребята согласна кивают, и мы выходим из палаты. Коридор теперь пуст – тишина, только шорохи наших шагов по коридору. И вдруг я чувствую, как Чишия задерживает меня за руку. Остальные не сразу замечают, продолжая идти к выходу. Мы остаемся вдвоем в блеклом коридоре, между отблесков света от матовых ламп. Он разворачивается ко мне, его взгляд мягкий, без дежурной насмешки, и в нем что-то важное, почти трогательное.  – Ты волнуешься. – произносит Чишия.  – Конечно, волнуюсь. – выдыхаю, – Он же мой друг.  Чишия кивает, без ревности, без раздражения, он просто принимает и остается рядом. Пальцы крепче обхватывают мою ладонь, и это прикосновение будто заземляет, не дает утонуть в тревоге. Я поднимаю на него глаза, Шунтаро все тот же – немного отстраненный, ироничный, ленивый… но сейчас он смотрит так, будто слышит каждую мою несказанную мысль. И мне становится теплее, спокойнее. Несколько секунд я решаюсь, потому что до этого не говорила таких слов, но затем уверенно, на выдохе произношу: – Я люблю тебя, Чишия. Он приподнимает брови, немного удивленно, почти как будто не верит, что услышал это от меня. Мгновение, и уголки его губ поднимаются в той самой искренней улыбке, которую он показывает не всем.  – Я тоже люблю тебя, Мэй. – тихо отвечает он.  Он медленно наклоняется ближе, настолько, что я слышу его дыхание. Я сглатываю, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, а в голове тишина. Между нами всего пара сантиметров, а я волнуюсь, как в первый раз.  Чувствую, как его дыхание щекочет кожу, как его пальцы сжимают мою руку чуть сильнее, будто он тоже волнуется, но в своем тихом, почти незаметном ритме. Чишия смотрит мне в глаза, ни слова, ни намека на поспешность. Только взгляд, внимательный, тонкий, словно он перечитывает меня заново. И когда он наклоняется еще ближе, еще чуть-чуть – я замираю, впуская его в то место внутри, где он давно уже поселился. В сердце. Его губы касаются моих – сначала осторожно, едва-едва, будто он просит разрешения, а я отвечаю ему – мягко, уверенно, прижимаюсь ближе. Поцелуй становится глубже, нарастает, дыхание сбивается.  Чишия целует меня так, как тогда, в моей комнате на Пляже; так, будто все исчезнет – и свет, и стены, и боль, и чужие имена; так, будто ему не хватает воздуха без меня; и так, будто в каждом движении – извинение за молчание, за холод, за потерянное время. Будто губами он обещает: больше не отпущу.  И я отвечаю со всей полнотой чувств, которые носила в себе с того самого дня, когда он признался, что это была не дружба. Я целую его так, словно хочу раствориться в нем, чтобы он никогда не забыл, и чтобы никогда не забыла я.  Он не торопится, ни одной резкой ноты, только тепло, только дыхание, только то, как его губы жадно изучают мои, словно запоминают на вкус каждую эмоцию. Чишия целует не просто меня – он целует то, что я чувствую, то, что боюсь, и то, что хранила внутри, не зная, кому это может быть важно.  Моя свободная рука поднимается и касается его щеки, кожа теплая, такая родная, как будто я всегда знала, как она чувствуется. Я провожу пальцами вдоль его скулы, а он отвечает на это чуть более глубоким движением, и мне захватывает дыхание.  Этот поцелуй длится долго, мы теряем счет времени, и я не знаю, сколько проходит – секунды, минуты или вечность. Но мне не хочется, чтобы это заканчивалось. Потому что именно сейчас я чувствую: он здесь, рядом, и все, что было между нами – не случайность.  Когда Чишия медленно отрывается, его лоб прикасается к моему, и он закрывает глаза, наслаждаясь тишиной.  – Интересно… – шепчет он.  – Что?  – То что ты выбрала именно это место, чтобы признаться мне. – улыбается уголками губ, – Иронично.  – По-моему, это красиво. – усмехаюсь я, – Как раз там, где все началось.  Чишия улыбается шире, почти мальчишески, его взгляд смягчается, будто внутри что-то наконец встало на место. Он совсем чуть-чуть касается губами моего лба, призрачно, а потом выпрямляется, отступая на шаг.  – Пойдем. – мягко говорит он, и его голос - спокойствие, к которому я тянулась все это время.  Мы выходим из больницы бок о бок, солнечный свет бьет в глаза, но он живой, настоящий, а на крыльце – они, наши.  Анн усмехается, стоя у перил и опершись на них так, будто никогда не покидала этот мир; Куина и Усаги хохочут, словно делят один нерв, как всегда; а Арису размахивает руками, объясняя что-то невероятно важное.  – …И тогда Хаято сказал мне: «В том лабиринте я ориентировался по твоему запаху. Ты воды боишься?» – договаривает он, – Ну, подумаешь, пару дней не мылся, так он еще добавил: «Тебе поможет только кипяток».  Хохот накрывает всех, как волна, и даже Чишия усмехается себе под нос. И все было бы идеально, но в голове все равно звучит имя, которого здесь нет.  Хаято. Ну, где ты? Почему не с нами?  Даже в смехе, даже в этой почти волшебной картине – зияет дыра. И я не могу ее заткнуть, не могу не чувствовать, но держу Чишию за руку и улыбаюсь, несмотря на тревогу внутри, потому что мы живы, и мы найдем его. Обязательно найдем.  Мы подходим ближе, и Куина тут же замечает нас, бросает лукавый взгляд, а потом толкает меня в бок локтем.  – Ну что, присоски, нашли дорогу наконец? – хихикает она.  Я фыркаю, но не успеваю ответить, как в боку начинает простреливать резкая боль.  – Осторожно! У меня там рана, между прочим! – говорю с наигранным возмущением, морщась, но с улыбкой.  – Ай, прости, – смеется Куина и сразу приобнимает меня, – Забыла, что Пограничье буквально связано с метеоритом.  Мы смеемся, иногда тихо, искренне, иногда громче, чтобы заглушить что-то внутри. Кто-то вспоминает глупости с Пляжа, кто-то перебивает, рассказывая свою версию, а кто-то просто улыбается, как будто не хочет прерывать этот хрупкий миг. Чишия сжимает мою ладонь, уверенно и тепло, мягко улыбается, и разглядывает мое лицо на солнце, а я украдкой смотрю на него и думаю: если бы так всегда.  – Пойдем на поляну? – предлагает Арису, и мы все дружно киваем.  Медленно спускаемся вниз, кто-то шутит, кто-то переговаривается, воздух теплый, дневной, и, наконец, настоящий – без пепла, без огня, без фальши. Я смотрю на них всех и понимаю, что я дома, что счастлива, что можно просто начать радоваться жизни.  Но на полянке перед больницей, прямо на деревянном белом столе, лежит карта. Ветер слегка поддевает край, но не переворачивает ее. Я останавливаюсь, в груди что-то резко сжимается, и смех обрывается, как струна. Даже воздух, кажется, становится тяжелее. Чувствую, как в висках начинает пульсировать, в ушах звон, сердце будто ударяется об грудную клетку, пытаясь вырваться наружу.  Все замирают, инстинктивно хватаясь за руки, затем мы медленно переглядываемся, давай друг другу понять, что это не галлюцинация, и мы все видим это. Чишия спокойно подходит ближе, берет карту двумя пальцами, словно она может обжечь, а затем, глядя на нас, произносит без удивления и страха: – Джокер.  Я громко сглатываю, ощущая, как ладошки начинают потеть, всматриваясь в его лицо, пытаясь понять: сон это или реальность, и что-то мне подсказывает, что все еще впереди. В горле моментально становится сухо, я стараюсь усмирить дрожь, но она никуда не уходит, и ее слышно даже в голосе, когда я задаю вопрос:  – Значит, это еще не конец?