10. Королева крокета.

Легкий ветер проходится по улицам, задевая зеленые листья деревьев, мягко перебирает волосы и доносит запах пролитой крови, едва ощутимый, словно этот мир и сам устал от насилия и начал выветривать последствия. Мы с Чишией поднимаемся по ступенькам к апато, и я слышу, как внутри кто-то смеется. Голоса перемешиваются: Анн, Куина, Усаги, Арису, и… Хаято. Они о чем-то спорят на кухне, по-семейному громко, перебивая друг друга. Удивительно, но даже здесь, в Пограничье, где каждый шаг может быть последним, у них получается смеяться.  Мне хочется к ним. Посидеть, поболтать, послушать рассказы и шутки, вспомнить игры, прошлую жизнь, подумать о том, что делать дальше, когда выберемся отсюда. Просто насладиться нашей компанией хотя бы в последний раз.  Но рука Чишии останавливает меня прямо у двери и легко тянет на себя, заставляя обернуться. Он не говорит ни слова, просто смотрит, тихо, будто взвешивает «если», которые нас больше не спасут. А потом наклоняется ко мне, медленно, но решительно, и целует. Без вопросов и обещаний, будто это единственное, что еще можно унести с собой за грань.  Его губы мягкие, сладкие, горькие – я не знаю, сколько длится этот момент, но он точно останется в памяти. Даже если она снова будет против нас. Чишия едва отстраняется, но не отпускает полностью, лишь заглядывает мне в глаза.  – Так что, – произносит с заметной ухмылкой, – Теперь я твой парень?  Я улыбаюсь – широко, смело, без сомнений, которых раньше было слишком много. Сейчас на душе так легко, что я позволяю себе прижаться к нему ближе, и на выдохе шепчу:  – Да. Ты мой, Чишия.  Он кивает, склоняя голову так, что его подбородок касается моей макушки. Одной ладонью нежно проводит по моим волосам, играясь пальцами с прядями; другой чуть сильнее сжимает мою талию.  – А ты моя. – почти шепчет у моего уха, – Моя Мэй.  И я чувствую, как внутри все сжимается от счастья и боли одновременно, потому что это правда, но, возможно, ненадолго. И все равно: если это конец, то я хочу, чтобы он был таким. С его рукой на мне, с губами на моих, и с голосами тех, кого мы полюбили – по ту сторону двери.  Мы входим, держась за руки. С порога нас встречает волна тепла: запах еды, свет, и смех, от которого хочется задержаться в этом мгновении. Анн сидит на краю кухонного стола, Усаги что-то активно рассказывает, жестикулируя руками, а Арису кивает и улыбается. Куина хохочет, откинувшись на спинку стула, и держит чашку с чаем. А Хаято, как всегда, вытянул ноги прямо на проход, и с серьезным видом комментирует историю.  Но когда мы входим, все сразу на мгновение оборачиваются. Чишия не отпускает мою ладонь, и почему-то это особенно приятно – не скрываться, не притворяться.  – Ого, – протягивает Хаято, прищурившись с лукавой улыбкой, – Я уже подумал, что от недостатка пищи, вы там жареного Короля лопаете.  – А ты хотел, чтобы с тобой поделились? – смеюсь я, и даже Чишия усмехается, – Можешь вернуться к аптеке, там вроде остался еще кусочек.  – Обойдусь без такого счастья. – бурчит, и мы подходим к столу.  Еще несколько минут мы ждем, пока Усаги расскажет свою забавную историю до конца, а затем Анн поднимается и отряхивает свои черные шорты.  – Я приготовлю еду на завтра. – говорит, осматривая нас всех по-очереди, –  Наверное, последний раз в этом мире. Хаято, поможешь мне. – Я тебе что, повар? – закатывает глаза, но все же встает и, проходя мимо, бросает мне тихо, – Ну, счастья тебе с этой Царевной Несмеяной.  Я бросаю в него салфеткой и хихикаю, уже собираясь уходить, но в следующий момент Куина неожиданно быстро подходит ко мне и улыбается.  – Мэй, пойдем со мной. – говорит так, будто у нее в голове нехорошая идея, и я удивляюсь.  – Чего? – не успеваю возразить, как она уже берет меня под руку и тянет на выход.  Я оборачиваюсь на Чишию – он выгибает бровь, наверняка тоже удивленный жестом девушки, но лишь одними губами проговаривает: «Удачи тебе». И когда мы проходим в комнату, и дверь за нами закрывается, Куина тут же поворачивается ко мне и хитро ухмыляется.  – Хочешь, я тебя накрашу?  – Что? – моргаю пару раз, – Зачем?  – Мне кажется, тебе пойдет. – она легко смеется, – Будешь самой красивой, когда мы выберемся из Пограничья.  – Ого… – немного мямлю в ответ, но все же киваю, – Неожиданно. Ну, давай.  – Садись. – Куина уже вытаскивает из тумбочки свою косметику.  Я опускаюсь на край кровати, а она становится передо мной с сосредоточенным видом, будто собирается прямо писать целую картину.  – Закрой глаза.  Подчиняюсь и чувствую, как мягко ложатся кисточки по векам, как Куина аккуратно растушевывает тени, проводит подводкой.  – У тебя красивые глаза. – неожиданно говорит, – Тебе стоит улыбаться почаще.  Я молчу, чтобы не помешать ее движениям и не испортить макияж, просто ровно дышу, позволяя девушке закончить. Когда она прикасается пальцем к моим губам, я замираю и ощущаю, как ложится помада.  – Ну, – отстраняется, и я открываю глаза, – Теперь тебе нельзя целоваться с Чишией, иначе все испортится.  Я не сдерживаюсь – хихикаю, а потом Куина отступает на шаг, оценивает результат и довольно кивает.  – Вот теперь ты готова сразить даже Даму червей. – посмеивается, подавая руку, – Забери нам карту, чтобы мы выбрались.  – Обязательно. – поднимаюсь, все еще улыбаясь, – Спасибо, это было мило.  – Всегда пожалуйста. – легонько хлопает меня по плечу, – Если я вдруг забуду об этом, когда попаду в нормальный мир, то просто подойди ко мне и скажи: «Накрась меня снова, визажистка». Пускай, это будет кодовая фраза.  – Ну, хорошо. Если я, конечно, сама все не забуду. Тогда уже ты подойди ко мне и скажи: «Девушка с амнезией, сейчас я тебе все расскажу». Я пойму.  Мы смеемся, едва обнимаемся и выходим из комнаты. Когда возвращаемся на кухню, запах еды становится еще сильнее – Анн жарит что-то на сковороде, а Хаято, стоя рядом, ковыряется в миске с зеленью, явно изображая мученика. Чишия сидит на подоконнике, опершись плечом о стену, и лениво крутит в пальцах сгнившее яблоко.  – Ого, – первой меня замечает Анн, приподнимая брови, – У тебя теперь личный визажист?  – Ты что, накрасилась? – тут же оборачивается Хаято, пристально вглядываясь в мое лицо, будто ищет подвох.  – Это все Куина, – улыбаюсь, – Она настояла.  – Тебе идет. – неожиданно искренне говорит он, и даже не добавляет шутку, что, честно говоря, удивляет.  Ого, видимо, Анн немного усмирила его характер.  А Чишия смотрит, не отрываясь. Его взгляд, обычно отстраненный, теперь скользит по каждой детали – глазам, губам, щекам. И я чувствую, как мое сердце пропускает удар.  – Очень идет. – говорит негромко, почти спокойно, но в голосе проскальзывает что-то теплое и личное.  – Ты красивая, Мэй. – Анн тоже кивает, – Правда.  – Ну, перестаньте… – смущенно улыбаюсь, отводя взгляд, – Вы меня смущаете.  Я смотрю в окно – день уже клонится к вечеру. Солнечный свет становится мягким и теплым, тени удлиняются. В груди возникает странное чувство: словно все становится воспоминанием. Слишком красивым, чтобы быть настоящим.  Чишия неспешно встает с подоконника, подходит ко мне и, не говоря ни слова, берет за руку. Его пальцы касаются моих так легко, но от этого прикосновения будто пробегает ток. Я понимаю, что он хочет уйти, остаться наедине, без слов, и я иду за ним, не раздумывая.  – Только не порть ей макияж! – кричит нам вслед Куина, – Я старалась!  Я успеваю лишь обернуться и увидеть, как Хаято выгибает бровь с непередаваемо многозначительной миной, а Анн мягко улыбается, продолжая мешать что-то в сковородке.  – Обязательно испорчу. – тихо бросает Чишия, и я едва сдерживаю смешок.  Мы поднимаемся на крышу по уже знакомой лестнице. Шунтаро ведет меня за руку, не сжимая, не торопя, просто держит, будто напоминая: «я здесь». Вокруг становится тише, тень сгущается, а небо над головой постепенно начинает украшаться первыми звездами. Где-то вдали слышен звук людей под завалами, но я стараюсь не прислушиваться.  Чишия доходит до самого края, к обрыву, и останавливается, засовывая руки в карманы. Ветер слегка колышет его волосы, а свет луны ложится на плечи, делая его силуэт еще четче, еще нереальнее.  – Что, убить меня решил? – фыркаю, подходя ближе, и пытаюсь разрядить напряжение, сжавшее грудь.  Он лишь медленно оборачивается, бросая взгляд через плечо и вскидывая бровь. На губах появляется тень знакомой усмешки:  – Я не антивирус, Мэй.  Я не сдерживаюсь и смеюсь в голос, по-настоящему. Этот его тон, эти глаза, эта чертова саркастичная подача – умеют веселить.  – А я не вирус! – встаю рядом, почти плечом к плечу.  Он снова поворачивается к горизонту, но не отстраняется. Мы долго молчим, ветер становится чуть прохладнее, но мне не холодно – не рядом с ним. Я смотрю на его профиль, на эти спокойные, будто отточенные черты; на взгляд, устремленный в никуда.  – Что с нами будет, когда мы выберемся из Пограничья? – выдаю на одном дыхании, не выдержав напора мыслей.  Сердце в груди отзывается глухим ударом, не потому, что боюсь ответа, а потому, что боюсь не получить его вовсе. Чишия чуть наклоняет голову, обдумывая мой вопрос, затем снова устремляет взгляд ко мне.  – Не знаю. – наконец говорит, пожимая плечами.  И я понимаю, что в этом «не знаю» больше честности, чем во всех клятвах, которые я слышала когда-либо. Шунтаро долго молчит, его глаза изучают небо, тонкий лунный свет, пробивающийся сквозь легкую дымку облаков. Кажется, он собирается с мыслями, а я просто стою рядом, чувствуя, как сердце нарастает, как гром в груди.  – Раньше… я говорил это намеками. – тихо произносит он, почти лениво, но голос звучит особенно мягко, – Но теперь хочу сказать прямо.  Я замираю, поднимаю взгляд на него, и не могу ни дышать, ни думать. Только внимательно жду, что он скажет дальше.  – Я люблю тебя. – спокойно, без надрыва, но у меня все равно перехватывает дыхание, – И буду любить, даже если забуду Пограничье. – несколько секунд молчит, обдумывая собственные слова, а затем снова поворачивается ко мне, – А что насчет тебя?  Мои губы приоткрываются, но ответа нет. Сердце стучит так громко, что боюсь, он услышит. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь запомнить каждую деталь – линию подбородка, ресницы, как в глазах отражается луна.  Его фраза, будто ключ к моему собственному замку, который я все это время боялась открыть.  – Наверное… – начинаю с трудом, чувствуя, как в горле появляется ком, – Если я проснусь в нормальном мире, и вспомню только нашу ссору на крыше… если останется только злость и боль… я, скорее всего, буду тебя ненавидеть. Долго. Может, даже очень долго.  Он не перебивает, просто ждет и кивает, соглашаясь с моими словами. Чишия понимает, как мне будет сложно отпустить эту ситуацию, если она станет последним воспоминанием в моей голове.  – Но… – делаю вдох, – Если ты снова подойдешь ко мне. Если признаешься, что тот поцелуй был не ошибкой… не случайностью, что ты… действительно чувствовал ко мне все это время большее. Тогда возможно…  Я снова тебя полюблю.  – Возможно, я… – в горле пересыхает, – Между нами что-то изменится, и я испытаю все это снова…  – Испытаешь что? – он едва выгибает бровь, ожидая ответа, и я сдаюсь.  – Любовь. – говорю уже уверенно, – Влюблюсь в тебя. Как сейчас. И в глазах Чишии загорается что-то очень тихое, но невероятно яркое. Мы просто стоим и смотрим друг на друга. Все уже сказано – самое важное. И тогда он медленно приближается, будто дает мне возможность отступить, но я не двигаюсь. Шунтаро обнимает меня – аккуратно, но крепко – его рука ложится на мою спину, вторая на затылок. Я прижимаюсь к его груди лбом, закрываю глаза и просто дышу.  В его объятиях мне спокойно и надежно. Я впервые за долгое время ощущаю, что, возможно… даже если мы все забудем – это все равно оставит след. Где-то глубже памяти. Где-то в душе.  Мы долго не отпускаем друг друга, а потом наступает ночь, еще одна в этом странном мире, который стал для нас чем-то большим, чем просто игрой. Мы не спим. Слишком многое сказано. Слишком многое впереди.  Чишия меняет мне повязку, аккуратно, молча, как всегда. В комнате по-прежнему разбиты окна после выстрелов Короля пик, и ночной воздух холодом касается кожи. Но это не мешает – мы сидим на кровати, прислонившись к стене, иногда смотрим в потолок, иногда друг на друга.  – Поспишь? – в какой-то момент спрашивает он. – Неа. – тут же отвечаю, – Не засну.  Я пытаюсь закрыть глаза, но мысли не дают. Страх, который прячется под ребрами, вопросы без ответов. И все же рядом с ним я не чувствую себя потерянной.  Может быть, нам и не нужно засыпать. Достаточно просто быть – рядом, здесь, сейчас. Пока еще можно. 

***

На утро кухня оживает от голосов, запах еды наполняет комнату – Анн подогревает еду на сковородке, Хаято рассыпает что-то по тарелкам, Куина рассказывает шутку Усаги, а та тихо смеется. Мы с Чишией сидим рядом. Я краем глаза все время поглядываю на него, будто не хочу упустить даже мгновение.  – Осталась последняя игра. – вдруг говорит Усаги, и ее голос звучит тише обычного, – Дама червей. – она упирается взглядом в чашку перед собой, – Я боюсь…  – Все будет хорошо. – тут же успокаивает ее Арису, хватая за руку, – Мы справимся. Вместе.  – Я пойду на нее. – спокойно встревает Чишия, – Вместе с Мэй.  Я киваю, уверенно, без колебаний, потому что верю в него. И в себя тоже верю. Но в комнате повисает тишина, и все переглядываются.  – Вы уверенны? – спрашивает Арису, глядя на нас обоих.  – Я здесь самый умный. – слегка ухмыляется Чишия, пожимая плечами, – Кто еще, как не я, заберет карту?  Хаято тут же закатывает глаза, издавая смешок, поправляет очки и хмурит брови.  – Тебе только короны не хватает. – бормочет, глядя на светловолосого, – Может, украдешь ее у Королевы червей?  Я не сдерживаю улыбку, и от того, как язвит Окамура, и от того, с каким невозмутимым видом Шунтаро игнорирует его.  – Тебе бы она подошла больше. – вставляет Куина,  складывая руки на груди, – Прямо павлин.  Хаято вскидывает брови, поворачиваясь к ней и осматривая ее с головы до ног. Остальные прыскают от смеха, наблюдая за картиной, и даже Усаги расслабляется.  – Нашелся здесь орнитолог. – недовольно бормочет, – Тебе бы в зоопарке работать.  – Я и так в зоопарке. – парирует Куина, делая глоток кофе, – Только ты тут самый вредный.  – Ну все, – качает головой Арису, улыбаясь, – Сейчас начнется рэп-баттл.  – Зато я красивый. – не унимается Окамура, с тем самым выражением: «ну вы же знаете, что я шучу», – А вы все такие серьезные, строите из себя не пойми что. Кроме Мэй. Хорошо, хоть она адекватная.  Ого, Хаято даже на такое способен. Удивительно. Этот человек из вредности сделает комплимент, скорее, кирпичной стене, чем другим. – Ах, вот оно как. – продолжает Куина, с азартом и весельем в глазах, – Тебе солнце не припекает? Наверное, уже солнечный удар получил, вот и выпендриваешься.  – Расслабься, солнце встает только для того, чтобы посмотреть на меня. – фыркает, откидываясь на спинку стула с таким видом, будто точно родился с короной на голове.  – Господи… – шепчу, закатывая глаза, – Это невозможно.  Чишия тихо усмехается, наблюдая, как кухня превращается в маленький театр иронии, шуток и странной дружбы. Мы доедаем завтрак, кто-то доливает кофе, кто-то уже лениво потягивается. И тут за окном медленно, как всегда беззвучно, проплывает тень.  Дирижабль, а на нем – червовая дама. Я сглатываю, ощущая, как сердце на секунду замирает. Все переглядываются, взгляды теперь напряженные, серьезные, все веселье куда-то в миг уходит.  – Пора. – тихо говорит Чишия, поднимаясь с места.  – Удачи. – сразу откликается Анн, глядя на нас внимательным взглядом.  – Возвращайтесь. – добавляет Куина.  – С картой. – шепчет Усаги.  – Мы верим в вас. – говорит Арису.  Я встаю из-за стола, ощущая, как воздух становится чуть плотнее. Мы все смотрим друг на друга, не как участники случайной команды, а как… семья. Слишком странная, разношерстная, но настоящая. И, возможно, это последний раз, когда я вижу их.  В груди поднимается тревога, не о том, что нас ждет впереди, а о том, что, может быть, назад дороги уже не будет. Что этот завтрак – наш прощальный.  Я медленно обвожу взглядом их лица. В каждом – своя сила, своя история, своя надежда. И вдруг становится легче: эти люди верят в нас, в меня. И это греет сильнее любого солнца.  Я подхожу к Анн и обнимаю ее первой. Она немного удивляется, но тут же крепко прижимает меня к себе.  – Вернись. – шепчет.  Обнимаю Усаги – она чуть дрожит, но улыбается; затем Арису – он хмур и сосредоточен, но тепло кивает мне в ответ; Куина хлопает меня по плечу, а потом все-таки тянет в крепкие, короткие объятия. И почему-то это тоже страшно важно.  – Чишия вывезет. – говорит она мне на ухо, – А ты просто строй глазки Даме.  – Я, вообще-то, тоже не глупая! – я хохочу, слегка толкая ее в бок.  И, наконец, подхожу к Хаято. Он театрально вздыхает, закатывая глаза, будто это самая последняя вещь на планете в списке его желаний, но все-таки широко раскрывает руки для объятий. Я прижимаюсь. Он, оказывается, даже теплый и живой. Окамура ехидно поднимает брови, словно сейчас скажет что-то глупое и, конечно, говорит:  – Давай-ка не подведи, Мэй. Я ставлю на тебя. Ты у меня в фаворитках. – в его голосе едва ощутимое тепло, и доля шутки.  Я смеюсь – искренне, легко, звонко, так, будто он самый смешной в этом мире; будто этот один его выпал выбивает страх из-под ног.  – Постараюсь не разочаровать. – отвечаю, глядя в глаза, – Но если проиграю, то из тебя фиговый не только навигатор, но и букмекер. Он усмехается и кивает, словно знал, что получит от меня именно такой ответ. А потом я поворачиваюсь к Чишии – он стоит рядом, спокойно и уверенно, будто все под контролем. И почему-то именно это дает мне силы. Я беру его за руку, и мы вместе покидаем кухню.  Выходим на улицу. Мир кажется почти настоящим – утро светлое, небо ясное, где-то вдалеке по улицам гуляет ветер, цепляясь за уголки домов. Я глубоко вдыхаю и наблюдаю за дирижаблем, который медленно рассекает небо над головой, словно исполинская птица, и мы направляемся туда, где заканчиваются игры, и начинается последняя.  Высотка возвышается над остальными зданиями, как серый гигант с крышей, на которой развевается мягкая трава. Ветер касается лица, но все в этом утре кажется вычурно спокойным.  Слишком тихо.  Мы с Чишией поднимаемся по лестнице, он идет чуть впереди, но оглядывается через плечо, и я понимаю, что он держит меня в поле зрения, как всегда. Когда мы доходим до последнего пролета, он замечает, как я дрожу. Не от холода, а от напряжения, и того, что впереди.  – Мэй… – тихо говорит, и в его голосе не только уверенность, но и забота, – Мы справимся. Я с тобой.  Я молча киваю, выражая лишь взглядом всю свою благодарность и веру, и мы выходим на крышу. Сначала я вижу небо – огромное, пустое, голубое; потом поле – настоящее, покрытое мягкой травой, колыщущейся от ветра, и обрамленное кустами красивых белых роз; и в центре него – она. Девушка в черном, красивом, длинном платье, и таких же элегантных перчатках. Спокойная, с тонкой улыбкой на лице, будто все происходящее – простое чаепитие. И я узнаю ее.  Мира. Я видела ее на Пляже – она всегда казалась далекой, другой, слишком утонченной, чтобы быть частью Пограничья. Мы никогда не говорили, но я запомнила ее взгляд. Теперь он направлен прямо на нас.  Я замираю, сердце сжимается от чего-то непонятного, будто то, что было всего лишь частью прошлого, вдруг обретает осязаемую силу. Чишия тоже на секунду останавливается, но его лицо остается невозмутимым, и он делает шаг вперед. – Какие люди. – тянет он, с насмешкой не только в голосе, но и во взгляде.  – Я думала, ты сам догадаешься. – наконец подает голос девушка, – Ты ведь такой умный. И если бы ты обращал внимание не только на Мэй, то понял бы раньше. – в ее глазах блестит нотка превосходства, и она высоко задирает подбородок.  – Не мог же я уследить за всеми на Пляже. – спокойно отвечает Чишия, – Ты меня даже удивила.  – Я рада. – улыбается Мира, – А теперь позвольте познакомить вас с моей игрой. – вскидывает руками в стороны, словно это представление, – Та игра, в которую мы сейчас сыграем называется «Королева крокета».  Чишия выгибает бровь, почти лениво, будто оценивает не только абсурдность происходящего, но и саму Миру. Я хмурюсь, втягивая воздух, и чувствую, как в боку вновь отдается острая, почти жгучая боль. Рана, закрытая под бинтом, начинает напоминать о себе, и я понимаю, что забыла принять обезболивающее перед выходом.  Прекрасно. Очень вовремя. Браво, Мэй, теперь надо думать, как бы продержаться до конца игры.  – Не волнуйтесь. – продолжает Мира, ее голос такой ласковый, словно она предлагает нам чашку чая в саду, – Не важно, кто из нас победит.  Улыбка у нее мягкая, почти материнская, но в ней есть что-то такое хрупкое и тревожное, что я непроизвольно делаю шаг назад. Шунтаро лишь чуть прищуривается, а я замираю, чувствуя, как внутри что-то напрягается.  Слишком просто и мирно. Она реально предлагает нам… игру в крокет?  – Условия очень просты. – говорит девушка, медленно прогуливаясь по полю, – Нужно всего лишь сыграть три маленьких раунда в крокет, не сдавшись.  Она на секунду замолкает, поворачиваясь к нам с таким выражением лица, будто только что рассказала нечто гениальное.  – Если решите бросить - игра окончена. Оружие тоже разрешено. Элементарно. Всего лишь три раунда в крокет.  Она делает жест рукой, указывая на маленькие деревянные арки, молоточки, мячики – все выглядит странно нереальным, будто эта сцена уже когда-то происходила, как сон.  Может, дежавю… Я бросаю взгляд на Чишию. Он смотрит на Миру почти так же, как в те моменты, когда у него в голове что-то начинает складываться. А у меня внутри растет ощущение, что все это не так легко, как кажется на первый взгляд.  – Просто три раунда? – уточняет он, словно не веря в легкость игры.  – Именно. Просто, да? – она задорно улыбается, подходя ближе к стойке с мячами, – Итак, давайте приступим. Мы с Шунтаро переглядываемся – в его взгляде нет страха, но есть осторожность. Он, кажется, уже просчитывает все возможное исходы, ищет подвох между словами Миры. Я чуть качаю головой и опускаясь на белую бетонную панель сбоку, поверхность слишком гладкая, холодная от утреннего ветра.  Я непроизвольно сжимаюсь, прижимая ладонь к боку. Под футболкой ощущается влага, теплая и липкая. Поднимаю ткань и вижу, как бинт медленно пропитывается алым.  Иронично.  Когда я бежала от Короля пик, перепрыгивала баррикады, прыгала из окна – все было нормально. Организм будто знал, что еще нельзя сдаваться. Но теперь, когда мы почти у финиша, он позволяет себе угасать. Может, тело чувствует, что конец близок. Пограничье рушится. Или рушусь я.  – У каждой стороны по два мяча, – звучит голос девушки, и я поднимаю голову, наблюдая, как она берет в руки синий шар, – У одной - синий и черный, у другой - красный и желтый. Нужно провести свои мячи через шесть калиток, в определенным порядке, а потом задеть финишный колышек раньше соперника.  Она бросает на нас улыбку, и Чишия коротко кивает, без лишних слов берет красный мяч и становится чуть поодаль от Королевы. Он с самого начала готов был вступить в эту игру первым и пройти ее. Его лицо по-прежнему спокойно, но я знаю: он внимателен к каждой детали.  Мира слишком долго примеривается, выставляет ноги, поправляет перчатки, держит молоток с театральной аккуратностью. Первый удар звучит почти лениво, но шар катится аккуратно ровно.  Чишия делает ход, точно, выверенно, без суеты. И снова ждет – Королева будто медлит. Специально. Мира снова долго настраивается. Ход, взгляд, ход, улыбка – все затянуто, как в замедленной съемке.  Я не отрываю от них взгляда, но в груди начинает нарастать что-то тяжелое, будто, чувствую себя лишней. Словно это их игра, их разборка, а я просто наблюдатель, приставленный со стороны, слишком слабая, чтобы участвовать. Мне хочется встать, что-то сказать, вмешаться. Но я сижу, сцепив пальцы, ощущая, как кровь под бинтом медленно растекается дальше.  Мира выигрывает у Чишии всего на один ход. Ее мяч с глухим стуком ударяется о финишный колышек, и она довольно улыбается, выпрямляясь.  – Первый за мной. Удачи в следующий раз. – говорит, бросая на нас взгляд, будто мы только что проиграли партию в шахматы, а не что-то большее.  Чишия молчит, он не злится, но я вижу, как на его челюсти напрягаются мышцы, и он смотрит не на Миру, а на меня. И в этом взгляде – ни капли раздражения из-за проигрыша, только тревога. Он все замечает: мою бледность, то, как я едва держу спину прямо, как прижимаю ладонь к боку.  Мира словно этого не видит, или делает вид. Она снова берет мяч и произносит с легкой, почти радостной ноткой:  – Итак, второй раунд.  Они играют быстрее: реже тянут время, меньше улыбаются, ходы становятся точнее, взгляды внимательнее. Чишия передвигается точно, выверенно, без единого лишнего движения. Мира же играет с тем же театральным увлечением, будто каждое ее действие – часть большого спектакля.  – Как же весело-то! – на очередном ударе восклицает она, запрокидывая голову, – Чудно!  Ход за ходом, и Чишия выигрывает. Его шарик легким щелчком ударяется колышка. Он не празднует, просто опускает молоток, делая шаг назад.  – Похоже, я проиграла второй раунд. – театрально вздыхает, склоняя голову, – Видимо, ты умеешь не только умничать, Чишия.  Мира поворачивается ко мне, и я вижу, как ее взгляд медленно скользит с головы до ног, будто оценивает не просто мое состояние, а гораздо глубже. Я замираю, сжимаю пальцы на ткани у раны – боль ноет на постоянной основе, но я не отвожу взгляда.  – Хм… Я так утомилась. – вдруг говорит она, – Давайте-ка, выпьем чаю, а? – Чаю? – я моргаю, не сразу понимая, что это не шутка, – Но… игра не закончена.  Мира с мягкостью улыбается, жестом приглашая нас к круглому белому столу под навесом. Он выглядит так, будто его выдернули из какой-то веранды в префектуре Канагава: гладкая поверхность, белоснежные чашки с изящным цветочным узором, блюдца, ложечки. В центре – фарворовый чайник с гнутой ручкой, почти старинный. Он словно не отсюда, как и сама Мира.  – Но чаепитие - это традиция. Часть крокетного этикета. – отвечает она.  Я делаю шаг и сразу подкашиваюсь, Чишия ловит меня, мягко подхватывая под локоть. Он ничего не говорит, просто помогает дойти и сесть. Я прячу боль за дыханием, стараясь держаться ровно, будто я здесь по своей воле, а не доживаю последние резервы. Он садится рядом.  Мира же, не теряя ритма, наливает чай – аккуратными, неторопливыми движениями. Пар поднимается над чашками, словно это обычное утро где-нибудь в загородном доме. И я ловлю себя на том, что думаю про ребят. Это похоже на наш завтрак с кружками кофе и болтовней, вот только сейчас компания отличается.  – Итак, прошу, угощайтесь. – произносит она, глядя на нас с легкой полуулыбкой. Я смотрю на чашку, как на что-то подозрительное – слишком аккуратную и правильную, как часть игры. Пальцы дрожат, когда я обхватываю фарфор, но подношу к лицу только для того, чтобы вдохнуть аромат.  Жасмин? Или зеленый с цветами? Какая, к черту, разница.  Я поднимаю глаза и смотрю прямо на Миру, ища ответы в ее чертах и выражении, но там ничего. Одна пустота, маска, наигранная улыбка, фальшь в каждом слове. Не выдерживаю – хочется узнать все прямо сейчас, пока я еще жива, пока дышу, пока чувствую.  – Если ты Королева, – медленно произношу, не отрывая взгляда, – Значит, ты знаешь. О Пограничье. О том, что это за место, и почему мы здесь. Может, уже хватит притворяться и делать вид, что ничего не происходит? Лучше расскажи, что нас ждет.  – Мэй… – шепотом произносит Чишия, так, чтобы расслышала только я, – Она будет пудрить тебе мозг.  Мира отвечает не сразу, ее глаза цепляются за мои, и в них нет привычной насмешки, только тишина, холодная и долгая. Ее лицо будто застыло, взгляд сосредоточенный, очень живой. Слишком живой для той, кто носит титул Королевы. Под столом Чишия незаметно берет меня за руку. Его теплые пальцы немного сжимают мои – поддержка без слов. Но я не отступаю, только крепче держу взгляд.  – Вот в конце и узнаете. – наконец произносит Мира, с загадочной улыбкой на губах.  Я моргаю и чувствую, как во мне тут же просыпается раздражение, негромкое, но острое, как укол под ребра.  Надоела.  – Расскажи сейчас. – говорю жестче, – Хватит играться в эту вежливую ложь.  – Почему ты так сильно хочешь знать? – она слегка наклоняет голову, разглядывая меня под другим углом.  – Потому что здесь все хотят знать. Где мы. Почему. За что. Или я не права? – я выгибаю бровь, чувствуя, как в голосе прорывается злость - усталая, накопленная.  – Ты хочешь знать, – она чуть улыбается, повторяя мои мысли, – И ты хочешь вернуться в свой мир. К тому, что оставила.  Я замираю, но не отвожу взгляд. К горлу подкрадывается тихое возмущение и ком, от того, что Мира убегает от ответа.  – Боюсь, я не могу тебе сказать, Мэй. – тихо добавляет она.  – Ты так говоришь, потому что сама не знаешь. – вмешивается Чишия, его голос спокойный, ровный, но в нем скользит холод. Он берет ее на понт.  Мира встречает его взгляд, и на ее лице появляется серьезное выражение, будто ей не понравилось такое предположение.  – Нет, знаю. – резко выдает она, а затем выдыхает, чуть опуская плечи, – Так уж и быть. Если вы так хотите знать, то я расскажу все. Всю правду о том, где мы.  Мира растягивает слова нарочито медленно, явно наслаждаясь ожиданием, как актриса, уверенная в эффектности своей реплики. Я поднимаю на нее взгляд, прищуриваясь, и чувствую, как внутри все протестует – не может быть, чтобы она вот так, спокойно, взяла и рассказала.  Слишком просто, чтобы Королева вдруг решила выложить все карты на стол.  И я уверенна: Чишия думает о том же. Мира поворачивает голову, и теперь смотрит сквозь меня.  – Однако, если начну… – говорит и делает короткую паузу, как перед прицелом, – Пути назад не будет. – чуть склоняет голову в сторону, – Не забывай, что ты сама спросила. Ты сама захотела, Мэй.  Я молча киваю, в горле пересыхает, сердце грохочет, будто прямо сейчас нужно бежать, а не слушать. Но я не двигаюсь, только жду, как на краю чего-то важного. Мира смотрит в чашку, словно там скрыта целая вселенная, и вдруг говорит: – Скажи, ты когда-нибудь воображала, как будет выглядеть будущее?  Я моргаю, теряюсь на секунду, затем перевожу взгляд на Чишию – он, как всегда, внешне невозмутим, но в его глазах вижу сосредоточенность. Он изучает Миру, пытается распознать ложь и ждет подвоха.  – Будущее? – переспрашиваю я, нахмурившись.  – Да. – девушка медленно кивает, и ее голос становится почти гипнотичным, – Нанотехнологии, возобновляемая энергия, плюрипотентные клетки, виртуальная реальность… – делает вдох, – Наука и технология вашей эры фонтанируют надеждами и потенциалами. Пожалуй, вы должны праздновать, потому что все это превратилось в реальность.  У меня внутри все сжимается, и я не понимаю, куда она ведет.  – Мало того… – продолжает Мира, – Технология пошла вперед семимильными шагами. В течении тридцати лет выросли экономики развивающихся стран, и неравенство уровня жизни со временем было устранено. Через пятьдесят лет генная инженерия продлила срок человеческой жизни.  Я сижу, затаив дыхание. Все звучит, как сказка, но говорит она настолько уверенно, будто видела сама. Шунтаро сжимает челюсть, и его пальцы сильнее обхватывают мою руку, словно он хочет сказать: «не верь».  – О чем это ты? – спрашиваю, не выдержав.  – А ты о чем? – тут же бросает Королева, – Я всего лишь предоставляю информацию. Рассказываю о тысяче лет человеческой истории.  Боль в боку становится почти невыносимой. Кажется, она пронизывает все тело, от пальцев до темени, напоминая, что я все еще жива. В ушах начинает звенеть, и голос Миры теряет четкость, будто сквозь воду. Все становится приглушенным, смазанным.  Я уже не слушаю. Сосредотачиваюсь на дыхании, на боли, на собственном теле – оно словно кричит, выворачивается изнутри. Я стискиваю зубы и пытаюсь не потерять сознание. И только спустя какое-то время ее слова все же прорываются сквозь гул в голове:  – …Еще через пятьсот лет люди способны жить до тех пор, пока принимают дофамин. Это - мир через тысячу лет.  Я вздрагиваю. Воздух будто становится ледяным, по коже проносятся мурашки, по позвоночнику колючий холодок. Оглядываюсь, взгляд цепляется за красивый куст белых роз, растущий рядом, за спиной Королевы. Слишком идеально. Слишком неживое.  Опускаю взгляд вниз на свою руку – вся в крови, пальцы дрожат, но стоит мне моргнуть, как кровь начинает растворяться прямо на моих глазах, словно ее никогда и не было. Ни раны, ни боли – только теплая пульсация в пустоте.  – Чишия… – я резко поворачиваюсь к нему, но тут же замираю.  Мы больше не на крыше. Мы висим в воздухе. Я в каком-то странном, обтягивающем теле-костюме, чувствую, как от затылка вниз по позвоночнику тянутся холодные провода. Рядом Чишия, его глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию. Он тоже осознает.  Вокруг – черная бездна. В этой тишине и темноте пульсируют десятки, сотни экранов. На каждом – вспышки игр, участники, страх, крики, смерти, победы, кровь и отчаяние. Мира говорит, ее голос звучит теперь отовсюду и ниоткуда, как будто льется прямо в голову:  – Сейчас вы играете в эту игру в виртуальной реальности. Вас так сильно затянуло, что вы забылись.  Я забываю, как дышать, будто легкие внезапно стали стеклянными, хрупкими, и я боюсь вдохнуть слишком резко, чтобы не расколоться изнутри. Слова Миры отдаются глухо, как выстрел в подвале, гулким эхом отскакивая от черепа. Все тело сжимается, словно пытается стать меньше, спрятаться, исчезнуть, не быть.  Затянуло. Забылись.  Будто все это – вымысел, будто страдания были просто сценой, будто я не падала, не кричала, не молчала от боли, не срывалась в бездну. Как будто Чишия… будто и он был просто программой.  – Это конкретная симуляция - самый популярный пакет виртуальной реальности через тысячу лет. – голос спокойный, почти ласковый, – После того, как люди достигли вечной жизни… они начали терять к ней вкус. И все же, нас очаровывает эпоха тысячелетней давности. – продолжает она, – Время когда люди боялись смерти и конца света.  Я не чувствую пальцев, сердце бьется слишком медленно, словно не верит в то, что слышит. Я пытаюсь найти что-то внутри себя – гнев, отрицание, хоть что-нибудь, но нахожу только холод.  – Нет… – шепчу одними губами, – Это не игра. Это было по-настоящему…  Я моргаю, и все исчезает: чернота, костюм, провода, экраны. В одно мгновение все возвращается обратно: свет, небо, легкий ветер, крыша. Я резко втягиваю воздух, будто вынырнула из-под воды. Рядом Чишия, он все еще держит меня за руку, сжимает крепче, чем раньше. Его глаза теперь устремлены не на Миру, а на меня. И он едва заметно качает головой: «не верь ей».  Опускаю взгляд на свою ладонь – кровь никуда не исчезала, она снова здесь. Настоящая. Боль возвращается, будто волна, прошедшая сквозь все кости.  Все реально? Или… кажется реальным?  – И кстати говоря, – произносит она, легко, будто мимоходом, – Я администратор этой системы.  На лице утонченная ухмылка, в глазах довольство. Она наблюдает за мной, как за куском мрамора, в который только что врезалась скульптура. А потом вдруг – звонкий, откровенный смех, слишком живой и человеческий.  – Я шучу. – бросает сквозь хохот, – Все это неправда.  Мира делает глоток чая, словно ничего не случилось, а я смотрю на нее, не в силах пошевелиться и возразить. Чувствую, как внутри разрастается неприятное чувство: злость, гнев, даже агрессия от того, что она просто играется и тратит время.  Возможно, мое последнее время.  – Вот вам правда: все это дело рук пришельцев. – с невозмутимым видом сообщает девушка, будто говорит о прогнозе погоды.  Я хмурюсь. Чишия чуть откидывается на спинку стула, коротко хмыкает, и на его лице появляется усталая насмешка.  – Пришельцев? – спрашивает он, подчеркивая слово с ленивым скепсисом.  – Разумеется, – кивает Мира, – Вы всего лишь андроиды с набором искусственных воспоминаний. Интересный эксперимент, правда?  Слова бьют не как пуля – хуже. Как медленный яд, который разливается по венам и отравляет воздух. Мир вокруг дрожит, словно начинает трескаться по швам. В груди будто загорается огонь. Я не знаю, что это – боль или ярость, или их смесь, но все во мне кричит: «не дай ей себя обмануть».  Я резко выпрямляюсь, почти с трудом, почти вслепую, но с гневом и усталостью, будто в этом движении – мой последний шанс отстоять себя.  – Это же бред. – бросаю, срываясь.  Мира долго смотрит, ее взгляд сосредоточен, почти изучающий. Затем снова улыбается:  – Да. Я пошутила.  Тишина становится ощутимой, словно воздух стал плотнее. Все внутри начинает срываться с цепей, сердце бьется слишком громко, а в голове шум.  Я резко поднимаюсь, не задумываясь, будто тело решило само. Боль пронзает бок, как раскаленная игла, но я заставляю себя ее не чувствовать – не сейчас, не в этот момент. Молнии пробегают по позвоночнику, мурашки срываются с кожи, но я стою. На ногах. Злая, дрожащая от напряжения, и почти готовая убить.  – Может, хватит играться, а? – голос звучит грубо, с надрывом, – Тебе нравится просто наблюдать за нами?  Королева как будто на секунду задумывается, кладет чашку на блюдце, поправляет складку платья.  – Может, ты и права. – отвечает она наконец, глядя прямо на меня.  – Расскажи все. – я сжимаю кулаки до боли и дрожи, – Без шуток и этого цирка.  – Ты так сильно хочешь узнать правду, Мэй? – с театральной грустью произносит она, – Хочешь узнать причину, по которой оказалась здесь? Может, ты сама избегаешь этой правды? Мое тело напрягается. Я будто собираюсь изнутри, как сжатая пружина. В груди давит, а взгляд цепляется за Миру, я прожигаю ее глазами, пытаясь понять, что стоит за этими словами, за этой полуулыбкой, за ее игрой.  – Почему ты так говоришь? – вырывается с нажимом.  – Ты ведь стерла себе память. – продолжает она, с издевкой в голосе, – Или память сама стерлась от такого груза. – нарочно растягивает слова, ухмыляясь, – Парень тебе изменил, друг предал. – бросает короткий взгляд на Чишию, – Ты не выдержала таких эмоций и все забыла. Воспоминания исчезли вместе с виной, страхом и болью. Ты не хочешь признавать, что поступила, как эгоистка.  Чишия, не проронив ни слова, медленно поднимается и подходит ко мне. Его ладонь ложится на мою талию – спокойная, уверенная, поддерживающая. Он мягко склоняется, шепчет, почти не слышно:  – Не ведись, Мэй.  Но Мира не останавливается. Она продолжает говорить, спокойно, расчетливо, как будто режет меня скальпелем, и ее голос капает на нервы, как яд. Слово за словом. Секунда за секундой. Где-то внутри меня трещит, не просто контроль, не просто терпение. Ломается что-то гораздо глубже. Будто мое сознание рассыпается на острые осколки, каждый из которых режет в груди.  – Может, тебе было больно от того, что ты больше никому не нужна? – дальше провоцирует Королева, – Привязанность к своему другу и погибшему парню съедала тебя каждый день, и ты просто отключила мозг. Видишь, как просто получилось уйти от проблем.  Каждое слово, как плевок, как пощечина, как приговор.  Вырваться. Закричать. Уничтожить.  Прежде чем я успеваю себя остановить, рука сама тянется к карману Чишии – резким, выученным движением. Пальцы нащупывают металл. Пистолет. Я выхватываю его, почти с наслаждением ощущая тяжесть в ладони, и тут же направляю дуло прямо в лицо Мире. Сердце стучит так, будто хочет вырваться из груди. В ушах гудит кровь. Зрение сужается, и я вижу только ее – спокойную, коварную, будто она этого и ждала.  – Хватит! – почти шепчу, но в этом шепоте больше угрозы, чем в крике.  Чишия реагирует мгновенно: резко встает между мной и девушкой, закрывая ее собой. Он знает, что я не выстрелю.  – Мэй. – его голос тихий, но твердый, – Так мы не пройдем игру. Опусти пистолет.  – Все хорошо. Не мешай ей. – встревает Мира, с приказным тоном, – Пусть ненавидит. Ненависть - это прекраснейший мотиватор.  Шунтаро медленно поднимает руку, игнорируя ее слова, и аккуратно отводит ствол в сторону. Его ладонь накрывает мою, легко, но неумолимо. Я еще секунду держу оружие, а потом выдыхаю. Рука дрожит. Я позволяю ему забрать пистолет, отпускаю, понимая что это не выход.  Он прав. Нужно настроиться и пройти игру. Она просто манипулирует мной.  Мира поворачивает лицо к Чишии, ее бровь поднимается едва заметно, взгляд становится пронзающе прямым, и голос звучит уже без маски игры:  – Скажи мне кое-что. – обращается к нему, – Пока ты играл в игры… тебе вообще было дело до остального мира? Ты думал, как устроен этот мир и для чего предназначен? Каковы ваши цели? Или ты утратил интерес, а? Холодный Чишия Шунтаро. Светловолосый медленно поворачивает голову, его ладонь все еще на моей талии. Он молча смотрит на нее с холодом, почти равнодушием, которое на самом деле куда глубже, чем кажется. В его глазах пронизывающая тишина, как в день перед бурей.  – Ответ неважен. – мягко, почти с сожалением произносит она, – И я думаю, ты это знаешь.  – Заткнись уже. – вырывает у меня, грубее, чем я хотела.  Но я не могу больше слышать этот голос, эту снисходительность. Мира хмыкает, ее глаза загораются чем-то игривым, как у актрисы, получившей овацию.  – Ты в этом уверена? – в голосе почти смех, – Судя по всему… ты готова принять реальность.  Я смотрю на нее слишком долго, потому что хочу понять: она говорит правду, или просто в очередной раз играет с нами? Где ложь, где трюк, где она сама? Мира откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы перед собой, улыбаясь.  – Так тому и быть. Я перестану уклоняться и расскажу то, что ты хочешь знать. – она делает паузу, и на краткий миг все затихает, только гудение сердца в ушах и пульс в висках, – Начнем с главного: мир. Этот мир у вас перед глазами - ненастоящий. Это иллюзия.  Я чувствую, как во мне все сжимается – грудная клетка, горло, сердце, даже пространство вокруг. Будто что-то невидимое схлопывается внутри, как звезда, превращаясь в черную дыру. Мир глохнет – резкий, чужой, ослепленный внезапной тишиной, как после выстрела в упор.  Я смотрю на эту женщину с пустыми глазами и ровным голосом, будто ее слова ничего не стоят. И вдруг внутри меня что-то срывается. Не выдерживает. Рвется. Горит.  – Что ты несешь? – со злобой спрашиваю я.  – Мэй, а сама ты не подозревала с тех пор, как прибыла? – тут же откликается она, – Пустынный город и немыслимые технологии, таинственные игры, люди, пришельцы… Зачем это могло им понадобиться? А даже, если это устроили они, то почему выбрали такие игры? Я слушаю, чувствуя, как гнев и раздражение пульсируют внутри, но вместе с тем появляется и насмешливый интерес. Мне становится больно любопытно, что она выдумает на этот раз. В груди щемит, боль в боку не утихает – кровь еще течет сквозь пальцы, но я не могу отвести взгляда от Дамы червей. От этой женщины, которая говорит сейчас с таким спокойствием, будто читает заключение. – Суд совести, твои знакомые, которых ты не помнила… – продолжает она, чуть наклоняя голову, словно изучает мою реакцию, – Тебе не показалось странным, что все эти люди собрались в одном месте? Здесь не бывает ничего за пределами твоего воображения.  На этот раз каждое слово врезается в сознание, оставляя острые зарубки. Я сглатываю, непроизвольно хмурясь. Внутри меня поднимается волна: сначала возмущение – горячее, дикое, отчаянное. Гнев, инстинктивное сопротивление. Потом сомнения, потому что это звучит слишком правдоподобно. Я цепляюсь за реальность, как могу, пытаясь вытряхнуть из головы ее слова, но они впиваются внутрь, глубоко, под кожу.  – Неудивительно, что ты прошла все игры. – ее голос ровный, чуть с оттенком сострадания, – Ты должна была выжить до самого конца. Все очень просто: ты воображаешь себе все это. Это происходит у тебя в голове. В мозге весом едва ли полторы тысячи граммов.  – В таком случае… – вмешивается Чишия, выгибая бровь, – Меня здесь не существует. А мне что-то подсказывает, что я очень даже живой. – в его тоне слышится насмешка.  – Само собой. – Мира смотрит на него и кивает, будто ожидала такой реплики, – Разумеется, ты существуешь. Только не здесь. Не в той реальности, что видит Мэй.  Я не дышу, просто не могу вдохнуть. Воздух не проходит сквозь горло, словно он стал вязким и тяжелым, как смола. Все, во что я верила, все, что еще хоть как-то удерживало меня на плаву в этом безумии – вдруг начинает трещать. Медленно. Глухо. Как лед под ногами.  – Мэй, что было в тот момент? – голос Миры становится мягче, почти сочувствующий, – Ты помнишь, правда? Когда его не стало. Рэна, который был тебе дорог. На фоне этого, ты потеряла память. Я инстинктивно отступаю на шаг. Руки дрожат. Боль усиливается, но теперь я почти не чувствую ее – паника заполняет все, размывает силуэты. Голова качается в стороны, я не хочу этого слышать, я не могу.  – Нет… – вырывается хрипло, – Нет.  – Я твой врач. – спокойно говорит девушка, – Меня зовут Мира Кано. Помнишь меня? Твой психиатр. Я помогаю тебе. Мы занимаемся психотерапией. Просто ты забыла. Ты забыла все.  Она делает паузу и смотрит прямо мне в глаза.  – Ну? А сейчас? Твои воспоминания… они возвращаются?  Я опускаю взгляд на повязку под футболкой, на последнюю ниточку, что все еще связывает меня с этим миром. Ткань липнет к коже, будто не хочет отпускать, как если бы память сопротивлялась забвению. Засохшая кровь – темное пятно на белом, как след от боли, которую я все еще несу.  Я прикасаюсь к ней… в последний раз. И в ту же секунду все исчезает.  Я не на крыше. Не с ним. Не с ней. Нигде.  Вокруг только холод, такой резкий, что он проникает под кожу, пробирается к костям, заполняет изнутри, словно меня замуровали в снег, в лед. Не по колено – полностью.  Я открываю глаза и вижу перед собой стол, мертвый, ровный; женщину напротив в медицинском халате, что изучает меня холодным взглядом, будто ждет чего-то. Оглядываюсь и замечаю: светлые стены, ровное освещение, легкий запах антисептика, такой пугающе знакомый. Но в этом месте нет ни тепла, ни надежды. Только пустота и эхо.  Я узнаю его сразу. Больница. Та самая. Моя.  Но все ощущается чужим. До боли чужим.  Мое тело облегает смирительная рубашка, и я морщусь от одного осознания, куда загнала меня сейчас эта Королева. В мой самый худший кошмар. Руки почему-то свободны, что со стороны выглядит крайне неправдоподобно, они дрожат, заметно и уловимо. Я смотрю на них, как на что-то чужое, неподконтрольное, и замечаю, что боль ушла. Вместо нее – что-то намного страшнее.  Тишина. Мертвая. Глухая. Давящая.  Утыкаюсь взглядом в пустое пространство, туда, где в прежнем мире была надежда, выход, хоть какая-то трещина в стене. Но там только белый туман, обволакивающий мое сознание.  – Ну, что? – спрашивает она, с заметной хитростью, будто сейчас должно произойти что-то очень важное, – Ты что-то чувствуешь?  Этот голос тоже знаком. Слишком. Пронзительно до боли в груди, до едва уловимого дрожания в кончиках пальцев. Он как эхо, отзывается внутри меня, будто позванивает где-то глубоко, в тех частях души, которые я еще помню. Но я все равно медлю.  Мир вокруг кажется слишком гладким, слишком блестящим. Как будто я внутри стеклянного шара, отрезанная от реальности тонкой, но непроницаемой стеной. Все выглядит настоящим, и в то же время – поддельным, словно кто-то нарисовал эту реальность поверх прежней, и теперь я живу в чьей-то выдумке.  Я отчаянно пытаюсь зацепиться за мысли, за себя, за то, что было. Игры. Карты. Город. Пограничье. Лица, вспышками в темноте: Усаги, Арису, Куина, Анн, Хаято. Чишия... Сердце замирает, когда думаю о нем. Я прикусываю губу, сжимаю ее пока не чувствую вкус крови. Все это, как обрывки сна, слишком яркого, чтобы быть ложью, и слишком странного, чтобы быть правдой. Я вижу их всех, но не могу дотронуться. Вытягиваю руки, а они проходят сквозь. Все ускользает. Я теряю их.  – Нет… – шепчу, хватаясь за голову и закрывая глаза, – Нельзя…  И вот тогда начинается самое страшное: я чувствую, как забываю. По-настоящему. Не как обычно – не просто провал в памяти. Это как медленный, мучительный разрыв с чем-то живым внутри меня. Как будто теплые руки, что держали мою душу на месте, отпускают. И я начинаю тонуть.  – Что ты со мной делаешь? – почти срываюсь на хрип, но Мира лишь довольно ухмыляется, наблюдая за мной.  – Скоро все закончится. – спокойно произносит она, – Потерпи, тебе недолго осталось мучаться.  – Не забирай их… – сжимаю виски, ощущая жгучую боль, – Нет… пожалуйста… Чишия…  Чишия? Помоги. Пожалуйста, помоги, прошу…  Дышать становится трудно, воздух есть, я вдыхаю, жадно, глубоко, но легкие будто не хотят работать – не отдают силы телу, не отдают надежду. Только пульс в ушах и медленно нарастающая пустота.  Пустота. И больше ничего. Все исчезло.  Что исчезло?  Я медленно выпрямляюсь, открывая глаза и утыкаясь взглядом в пол, и долго не могу понять, что произошло. В голове пульсирует ужасающая тишина, ни одной мысли, ни одного обрывка. Все как-то пугающе странно, словно я робот без эмоций. Словно я – пустой лист со стертыми следами карандаша, пустая доска с царапинами от мела, и пустое сердце со шрамами.  Мира несколько секунд молча наблюдает за мной, и на ее лице играет удовлетворенная, почти торжествующая улыбка. Она тонкая, хищная, не для чужих глаз, будто сладкое послевкусие победы. Я не вижу ее, но она смотрит на меня, как режиссер на актрису, которая сыграла по сценарию до последнего слова.  А потом словно щелкает переключатель. Мира надевает маску, ту самую, холодную, идеальную, врачебную. Безупречная ровность лица, никаких эмоций. Только искусственное сочувствие и стерильное спокойствие.  Как будто все идет точно так, как она и планировала. Как будто я не человек, а эксперимент.  – Мэй, как ты? – голос мягкий, ровный, словно профессионально поставленный, – Расскажи о своей памяти. Она возвращается?  Я пытаюсь заговорить, но язык словно прирос к небу. Воздух вязнет в горле, будто я тону. Все слова распадаются в голове, как пепел. Все… кроме одного.  – Чишия… – вырывается из меня почти беззвучно, хрипло, как стон, как зов.  И я пару раз моргаю. Фамилия. Она вылетает прежде, чем я успеваю ее осознать. И не понимаю, почему именно он. Почему его лицо – бледное, с прищуром, сдержанно-теплое – вспыхивает первым среди тьмы, когда вокруг не осталось ничего?  Словно это имя – последняя искра из другого мира. Словно он – моя последняя нить к тому, чего я не знаю. И именно это делает воспоминание мучительно теплым, и невыносимо далеким.  Забудь о нем, Мэй. Он предал.  Мира Кано чуть склоняет голову. Ее глаза полны профессионального сочувствия, а губы трогает легкая, почти грустная улыбка. Все в ней говорит: «Я понимаю. Это нормально.»  – Вы с ним не разлей вода. – произносит она спокойно, – Он всегда приходит. Очень волнуется за тебя. Ждет, пока к тебе вернется память.  Я не отвечаю, только губы дрожат, пальцы сжимаются в кулаки, и ногти чуть впиваются в ладони, не потому что больно, а потому что пусто.  Слишком пусто.  Я смотрю в пространство, в эту белизну, обволакивающую все, как густой туман. И где-то там, в этой тишине, внутри меня, что-то медленно кричит. Словно я стою у закрытой двери, за которой кто-то стучит – настойчиво, яростно – но не могу повернуть ручку.  – А теперь, Мэй, давай. – просит врач, с легким напором в голосе, – Скажи, что случилось с тобой в тот день когда был салют? Ну же, вспоминай.  Салют.  Слово падает в меня, как камень в воду, с глухим всплеском, и идут волны: страха, дрожи, непонимания. В груди словно гаснет что-то важное, сердце замедляется, будто боится выдать себя.  Салют…  Я хмурюсь, пытаясь сосредоточится. Пальцы леденят, плечи сжимаются сами собой, тишина вокруг меня становится плотной, как ватное одеяло, заглушающее дыхание. Мир вокруг перестает дышать вместе со мной, он уводит меня туда.  Туда, откуда все началось. 

***

Яркое солнце безжалостно выжигает улицы главной площади. Асфальт дрожит от жары, как будто плавится реальность. Люди вокруг, как из другого мира: смеются, бегут, обнимаются. Кто-то держит в руках мороженое, кто-то руку любимого, кто-то фотографирует небо, уличный музыкант играет что-то бодрое, легкое.  А мне словно выдернули звук. Все вокруг двигается, но я этого не слышу, как в замедленной записи. Только глухой гул внутри – плотный, тяжелый, как будто в голове бетон.  Ветер играет с моими волосами, несет с собой запах жареного мяса, сигарет и чужих духов. Воздух густой, будто я дышу сквозь стекло. А внутри – пусто, обугленно.  Рэн мертв.  Не только телом. Он умер для меня раньше. Когда предал. Когда смотрел каждый день мне в глаза и врал, а потом еще целовал, будто имел право. А потом он погиб. На самом деле. Совсем.  А Чишия…  Тот, кому я доверяла, кто казался опорой. Тот, чья молчаливая, острая, как скальпель преданность грела. Он тоже исчез. Он ушел тогда, когда был мне нужен. И, может быть, я его понимаю. Но легче не становится. Так тоже бывает.  Я иду, словно по чужому городу, а не по родному Токио. Ноги несут меня к метро, к маленькому кафе, куда я всегда ходила на обед. Все по привычке, по инерции, потому что если остановиться, то можно начать кричать.  Я уже почти спускаюсь под землю, когда в кармане начинает вибрировать телефон, и мне приходится остановиться и посмотреть на экран: неизвестный номер. Я не думаю – просто провожу пальцем по экрану и подношу к уху.  И тишину прорезает голос – мужской, четкий, холодный, как лезвие по коже. Он говорит ровно, каждое слово, будто отрезает. Как хирург, которому не нужно объяснять, что делает. Он просто делает.  – Добрый день. Говорит следователь Иноуэ, отдел внутренних дел. Подтвердите, пожалуйста, имя: Амаками Мэй?  – Да… Это я. – выходит неуверенно, будто я сама уже не знаю, принадлежит ли мне это имя.  – Мы расследуем дело по поводу вашего погибшего парня. Куросавы Рэна. И пришли к выводу, что это было самоубийство.  Мир замирает.  В груди будто что-то беззвучно разрывается, и тишина накрывает меня с головой, как снегопад. Сердце перестает биться, или просто замирает на миг, словно не справляется с этой информацией.  Самоубийство.  Слово пролетает мимо сознания, как ворон над землей – черное, чужое, пугающее. Я не могу поверить.  Нет, не так. Я не хочу верить.  Все это время я винила других: документы, заговор, Чишию. Фушимуру Наоки, того, кого Рэн ненавидел так яростно, что это становилось навязчивым. Я была уверена, что эти бумаги стали концом. Но нет же, теперь этот сухой, официально обернутый в тишину голос утверждает: он покончил с собой.  – У погибшего была обнаружена записка. Согласно содержанию, мотивом является личная драма. Цитирую: «Я больше не могу жить после того, как она бросила меня. Я все разрушил. А потом она целовалась со своим другом. Я все видел. Я доверял ей. Мне не за что больше держаться». Последние слова будто прорезают пространство, как лезвие, ровно, холодно. И оставляют после себя пустоту. Я не слышу, как заканчивается разговор. Возможно, человек на другом конце что-то еще говорит – объясняет, извиняется, предлагает помощь, но это уже неважно.  Телефон выскальзывает из моих пальцев, словно руки перестали быть частью меня. Он ударяется о землю с глухим звуком. Гул города, как под водой; лица прохожих расплываются; цвета тускнеют.  Все вокруг – как бледный сон, пережитый на жару. И только одно ощущение – ледяное, разъедающее – занимает все внутри: вина.  Я не чувствую ног, иду автоматически, будто в бреду, будто кто-то управляет мной извне, а я всего лишь оболочка. Слезы текут по щекам сами, не спрашивая разрешения. Мне все равно, кто смотрит, кто говорит что-то вслед. Я вижу только дорогу – шоссе впереди, быструю, агрессивную реку из фар и металла.  Просто один шаг. И все кончится.  Делаю шаг, медленный, тяжелый, затем второй. Передо мной свет фар, который становится все ближе. Я не кричу. Не пугаюсь. На губах появляется улыбка, как у человека, который сдался, который больше не может бороться. Горькая, уставшая, почти детская.  Наконец-то все закончится.  И в этот момент – как вспышка, как выстрел, как крик – рука хватает меня. Рывок – резкий, сильный до боли. Меня оттаскивают назад, и я падаю почти на колени, в глазах вспыхивают пятна, от неожиданности перехватывает дыхание. Я в замешательстве, в панике, даже не понимаю, что происходит.  Но затем поднимаю взгляд и вижу его.  Чишия.  Он стоит передо мной, дышит тяжело, будто сам только что едва не сорвался. Лицо не то напуганное, не то рассерженное, в глазах гнев, но этот гнев не с ненавистью, а с ужасом. Ужасом от того, что он мог меня потерять. Что я могла погибнуть у него на глазах. Что он не успел бы. И это было бы все.  – Ты что, черт возьми, делаешь?! – его голос дрожит, но он не срывается.  Чишия держит себя, сжимая зубы. Пальцы впиваются в мою руку так, что у меня белеет кожа на запястьях. И так, будто он боится, что я снова выбегу на дорогу, если отпустит.  – С ума сошла? – его взгляд бегает по моему лицу, с каким-то особым страхом и болью.  Я не выдерживаю. Слезы льются еще сильнее, я прижимаю ладонь к лицу, почти скрываясь за ней, не в силах смотреть ему в глаза, потому что мне стыдно. Перед ним. Перед Рэном. Перед собой. Мне хочется провалиться, исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто и никогда меня не нашел. Я всхлипываю, и голос рвется наружу, надломленный, неуверенный, болезненный, будто сквозь слезы я выговариваю приговор: – Это я… я виновата в его смерти… он из-за меня… я убийца… Между нами повисает молчание, которое пугает меня больше слов. Он просто стоит и смотрит некоторое время, а потом… делает шаг, подходя ближе, не с упреком, не с яростью. А с чем-то гораздо более страшным: с пониманием. Чишия тянется ко мне, осторожно, словно я могу рассыпаться, и обнимает, прижимая к себе. Чтобы дать хоть что-то, за что я еще могу зацепиться.  – Тебе нужна помощь, Мэй… – он произносит это тихо, почти не дыша, – Профессиональная. Специалистов. Пожалуйста, пока еще не поздно.  И я иду за ним, потому что он все еще держит меня, потому что я больше не знаю, куда идти. И, может быть, этого достаточно, чтобы не сдаться до конца.  С разбитым сердцем, с виной, которая пока не отпускает, с надеждой, такой крошечной, что ее можно потерять при следующем вдохе. Я все-таки делаю шаг – за ним, вперед. 

***

– Рэн умер из-за меня. – шепчу, не моргая.  Я не отрываю взгляда от этой бесконечной белизны, будто произношу приговор самой себе. И с этими словами в воздухе что-то словно разваливается на части, весь мир вокруг рассыпается в зыбкую пыль, а яркие, жгучие воспоминания вдруг тают, растворяясь в пустоте и оставляя после себя необъяснимую боль, ту, что не имеет ни края, ни дна, ни формы – лишь глухое, давящее ничто, которое будто пытается выжать из меня последние капли жизни.  Время теряет смысл, расползается и течет одновременно, и я не могу сказать, сколько прошло: секунда или вечность. Потому что голова становится тяжелой, будто наполненной свинцом, а грудь сжимает с такой силой, будто внутри меня замуровали пустую клетку, где уже давно что-то умерло и забылось.  Предо мной сидит Мира Кано, неизменно спокойная, как всегда безупречно уверенная, как врач, который видел слишком многое и научился прятать эмоции за маской равнодушия.  – Похоже, что ты вспомнила. – произносит почти мягко, – Ответ, который ты ищешь касается не этого мира. На самом деле ты хочешь узнать, кто такая ты сама. Ты хочешь знать, почему жива, когда он умер.  Я не могу поднять глаза, не чувствую ни рук, ни ног, словно все мои конечности превратились в тяжелые камни, которые меня тянут вниз. Все тело – как кусок мрамора, неподвижное и холодное, а мой разум – выжженное поле, где теперь лишь сухая пустота.  – Ты ищешь этот ответ уже давно. – продолжает она, – Искала еще до того, как попала сюда. И что же ты сделала? Ты придумала эти игры в своих фантазиях.  Я моргаю всего один раз, медленно, словно снова учусь дышать, как будто воздух здесь, в этом белом пространстве, тяжелый и густой, и каждый вдох – подвиг.  – И по мере прохождения этих игр, ты загорелась желанием узнать правду об этом месте и это совпало с поиском смысла собственной жизни. Они переплелись у тебя в голове.  Я все еще молчу, глядя мимо нее, будто вглубь стен, в ту пустоту, где никто и ничто уже не ждет меня. Где в моем сознании остался лишь тусклый гул, без мыслей, без образов, без прошлого – только эта холодная, звенящая тишина.  Я верю ей. Черт возьми, я верю, что она пытается мне помочь.  Но вера – это слабое спасение, когда тонешь в собственной вине, когда каждое мгновение превращается в груз, который давит все сильнее и не отпускает.  – Скажи, Мэй. – слышу ее голос, ровный и слишком вежливый, – Во всем этом мире есть кто-нибудь, кому ты нужна?  Я пытаюсь вспомнить, перебираю в голове пыльные страницы книг, тонкие листы старых бумаг, лица людей, голоса, может быть, хоть один звук, который остался со мной, оставил след. Но все исчезло, словно сгорело дотла. Не нахожу ничего, память будто стерта.  – Анн… – слово вырывается из глубины моей души, едва слышно, почти шепотом, и в тот же миг я замираю.  Пытаюсь понять, почему оно вдруг всплыло на поверхность, словно призрак, зовущий из прошлого, которого я не в силах полностью воссоздать или вспомнить.  Что это было? Кто это?  – Арису… Усаги… – слова срываются с губ будто из давно забытой части памяти.  Словно внутри меня все еще живут эти голоса, эти лица, но я не могу до конца ухватить их силу или смысл. Не могу объяснить, почему они так важны, и почему они появились именно сейчас.  – Куина… Хаято… – продолжаю, и в голове тут же вспыхивает недовольное лицо в очках.  Я непроизвольно хмурюсь, испытывая непонимание, хватаюсь за него, но оно мгновенно исчезает, не давая мне возможности вспомнить.  – Хаято… Кто эти люди? – спрашиваю, чувствуя безысходность. Откуда они… взялись? Что меня с ними связывает?  – Этих людей не существует. – спокойно отвечает Мира, без эмоций, будто проговаривает диагноз, – Ты их придумала.  Слова падают, как камни, на дно. И я опускаю взгляд в пол, чувствуя, как сжимаются кулаки, костяшки белеют, по ним пробегает дрожь, как отражение внутреннего шторма, что разрывается где-то глубоко внутри меня.  Нет. Это не может быть правдой. Не может.  Но голос внутри слишком тихий и неуверенный, а вина – слишком громкая, она умеет говорить, она шепчет прямо в сердце, разрывая его изнутри. Я наконец поднимаю глаза – пустые, измученные – и чувствую, как все внутри словно разваливается на маленькие кусочки.  – Жить должен был он. – произношу, почти неслышно, – Рэн. Но живу я.  Мир вокруг едва шевелится, как застекленная вода. Я ощущаю, как во мне рушится то немногое, что было. Воздух в кабинете плотный, как вата. И я понимаю, что не живу, а просто существую.  Овощ.  В этот самый холодный, давящий момент, когда кажется, что внутри меня не осталось ни капли сил и надежды, я слышу, как дверь тихо скрипит и медленно приоткрывается. Сначала один шаг, затем второй – осторожный, едва слышный, но каким-то чудом знакомый до боли. Я знаю эти шаги. Слышу их, но не поднимаю головы, словно боясь, что если повернусь, то меня снова накроет волной боли и разбитых воспоминаний.  – Мэй… – звучит голос Чишии, он говорит мягко, почти робко.  Но я не двигаюсь, будто камень, затаив дыхание. И мое сердце сжимается в тугой узел, словно в нем поселилась вечная усталость и пустота. Шунтаро замолкает, и в тишине слышится его тихий вздох, а затем он медленно поворачивается к Мире Кано. И в этом движении: разочарование, тревога, но и стремление не оставить меня в темноте, даже если я сама пока не могу найти в себе силы.  – Как проходит терапия? – спрашивает сухо, по-деловому.  – Сейчас она пытается вспомнить все произошедшее. – отвечает она, – Мэй вспоминает свое прошлое, чтобы поправиться. Хочешь ей в этом помочь?  Девушка произносит это сдержанно, профессионально, но я чувствую: как будто на короткое мгновение в ее голосе что-то щелкает, и ее взгляд загорается на долю секунды.  – Что я могу для нее сделать? – спрашивает он, почти с жалостью.  – Скажи, чтобы она сдалась. – уверенно произносит Мира, – Ей нужно прекратить бороться. Выйти из игры.  Чишия выгибает бровь, будто эта фраза не такая как нужно – неправильная, странная, и совсем не про медицину. Он медленно переводит взгляд с Миры на картину в кабинете и хмыкает, разглядывая изображение. На ней трое людей: девушка, стоящая среди травы, и еще двое. Крокет. – Интересно… – шепчет он, слегка нахмурившись, – Почему эта картина?  – Мне она просто понравилась. – тут же отвечает Мира, точечно следя за каждым его движением. Шунтаро подходит ближе, всматриваясь в силуэты с легким прищуром несколько секунд, а затем замирает. Его лицо смягчается, он едва заметно выдыхает, опуская глаза в пол.  Потом Чишия резко поворачивается ко мне. Его взгляд темнеет, щеки слегка напрягаются, челюсть сжимается, глаза – как ночь, без отражения.  – Что ты с ней сделала? – хмуро спрашивает, обращаясь к Мире.  – Ничего такого. – едва с весельем отвечает она, – Мы просто работаем над ее памятью.  И в этом слышится скрытый смысл.  Он делает шаг ближе, опускается передо мной на корточки и берет меня за руку, уверенно, тепло. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь, просто… остаюсь. Пустая.  – Мэй, – шепчет он, очень серьезно, – Мы все еще играем. Я не отвечаю, не поднимаю взгляда, мои пальцы бессильно дрожат, словно пытаются удержаться за что-то невидимое, а голова тяжело наклонена вниз, будто сама пытается спрятаться от мира.   Я не могу… не хочу верить… ни в одно из этих лиц. Я просто устала. Хватит.  – Он меня пугает. – говорю совсем тихо, – Я хочу, чтобы он ушел.  – Не трогай ее, ты ей мешаешь. – кивает Мира, и ее тон становится слегка раздраженным, – Дождись своей очереди посещения пациентов за дверью.  Но Шунтаро не двигается, не моргает, только сунется ближе, убирая прядь с моего лица за ухо. Его руки нежные, почти умоляющие меня посмотреть на него. Но я не шевелюсь и взгляд не поднимаю.  – Мэй, прийди в себя. – его голос напряженный, – Ты не вовремя. Мы в игре. Я резко поднимаю голову и впиваюсь в него глазами, словно ищу там ответ или оправдание. «Что ты несешь?» – звучит в моей голове, пока внутри все трещит и рушится. Безжалостная волна вины накрывает, затапливая разум и чувства. Дыхание становится прерывистым, горло сжимается до боли, и кажется, что каждое движение отдается скрипом где-то в груди.  Уйди.  – Это он… – выдыхаю, – Он сказал мне поговорить с Рэном. Из-за него я узнала об измене. Из-за него… А еще… он поцеловал меня. – голос срывается, но я заставляю себя договорить, – Я его ненавижу.  Слово «ненавижу» вырывается из груди, почти как больной стон. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони – хочется выплеснуть всю эту боль, направить ее прямо в его лицо. Сердце колотится, будто сейчас разорвется, а внутри – только тревога и ярость, которые не могут найти выхода.  – Он и есть твой триггер? – спокойно спрашивает Мира, внимательно наблюдая за нами.  – Да. – я коротко киваю, ощущая, как все во мне дрожит от злости.  Чишия громко выдыхает и опускает голову, как будто не знает смеяться ему или плакать. Его губы складываются в горькую усмешку, словно все это – невыносимо абсурдно и слишком знакомо.  – Какой к черту триггер, Мэй? – его голос звучит хрипло, глухо, – Вспомни все. Тебе нужно вспомнить Пограничье.  Пограничье?  Это слово ударяет в череп изнутри, как раскат грома застревает в ушах, словно металлический звон после взрыва. Я рефлекторно сжимаю плечи, отстраняюсь, и не сразу понимаю, что сглатываю, пытаясь избавиться от сухости во рту. Голова начинает слегка кружиться, и я мотаю ею, будто прогоняю это ощущение. Мои глаза находят взгляд Миры, все еще спокойный, слишком уверенный.  – Я не понимаю о чем он говорит. – произношу, словно защищаясь, – Я… не хочу его видеть. Он мешает мне.  Мира кивает, удовлетворенно, как учитель, которому ученик дал правильный ответ. Ее губы растягиваются в тонкую, змеиную улыбку, но в глазах сталь.  – От твоей сильной любви ничего не осталось, Чишия. – холодно произносит она, с каким-то театральным презрением, – Я думала, ты достаточно умен, чтобы понять: всему приходит конец. Похоже, я ошиблась.  Я моргаю – раз, другой. Мир вокруг словно становится гуще, тяжелее, как вода, в которой я задыхаюсь. Грудь сжимается от давления, и в голове ноет навязчивое чувство: я должна что-то помнить. Но я не помню. Я просто здесь. Внутри. Заперта.  Чишия ничего не отвечает и не смотрит на нее, только в пол, сжимая зубы так сильно, что я слышу хруст в своей голове. Его пальцы все еще держат мою ладонь. И вдруг я понимаю, как это странно. Будто он держит меня на краю чего-то ужасного. Чего-то, что я сама не вижу.  – Я просто… хочу, чтобы мне помогли. – тихо говорю, слыша, как голос дрожит, – Я хочу встать на ноги.  Мира наклоняется чуть ближе. Ее голос становится почти ласковым, тягучим, как яд.  – Тогда давай покончим с этим. Тебе нужно всего лишь сказать, что ты сдаешься. И игра кончится.  В этот момент Чишия сжимает мои пальцы сильнее, резко, словно пытается выдернуть меня из омута.  – Не говори. – шепчет с таким раздражением, что я вздрагиваю, – Не говори этого, Мэй.  Я не понимаю, чего он от меня хочет.  – Твой бок. – добавляет он, вспомнив что-то, – Посмотри, там кровь. Видишь ее? Чувствуешь?  Я уже открываю рот, чтобы сорваться и заставить его уйти, уже на грани, чувствую, как гнев разрастается во мне все больше. Но вдруг, будто по его желанию… Острая боль, будто лезвие, вонзается в живот. Я почти вскрикиваю, инстинктивно сжимая правый бок. Горячо. Резко. Обжигающе. Мгновенно чувствую, как что-то теплое пропитывает ткань, и взгляд опускается вниз.  Алое пятно расцветает на белой смирительной рубашке, как цветок смерти. Я прижимаю руку к ране и не сразу понимаю, что по щекам текут слезы. Не от боли, а от чего-то другого, большего, будто сама реальность трещит под давлением.  – Я еще никогда не был так рад тому, что тебе больно. – с облегчением выдыхает Шунтаро.  Я медленно поворачиваю голову к нему, хмурясь, и не понимаю как это возможно. Что вообще происходит и что с ним, черт бы его побрал, не так? Я сплю?  – Как ты… как ты это сделал? – голос дрожит, но мне больно интересно услышать ответ.  – Это не реальность. Вернись к игре, Мэй. – говорит он серьезно, даже требовательно.  Я качаю головой – слабо, устало, словно у меня больше нет сил даже не протест. Мира тут же подается вперед, ее лицо – обеспокоенное, врачебное.  – У тебя опять галлюцинации? – мягко спрашивает она, будто боится напугать, и протягивает мне таблетку и стакан с водой, – Тебе полегчает, если примешь лекарство. Давай. А после можешь ответить.  Я смотрю на ее руки, на таблетку, на стакан. Пальцы сами тянутся, я хватаю его, дрожащими руками, приподнимаю к губам, чтобы облегчить боль. И вдруг Чишия отталкивает стакан прочь с такой силой, словно от этого зависит жизнь. Его глаза горят уже не усталостью, не отчаянием, а яростью.  – Ты неплохая Королева червей, – говорит холодно, глядя на Миру, – И хорошо манипулируешь. Но я не дам тебе запудрить Мэй голову. Какая еще гребанная Королева червей? Мне с каждой минутой все больше кажется, будто лечится здесь надо ему.  Мира Кано выпрямляется. Ее улыбка никуда не исчезает, но становится чуть шире, злее. Как маска, за которой прячется что-то другое.  – Итак, Мэй. – говорит, словно не слышала его вовсе, – Позволь мне все же уточнить: ты сдаешься? Ты выходишь из игры, так?  Я медленно поднимаю взгляд на Миру. Голова тяжелая, будто набитая ватой, мысли тонут в каком-то сером киселе, но я все равно смотрю. Прямо ей в глаза. Они такие внимательные, терпеливые, ждущие. Будто она уже знает, что я скажу.  – Я обещал, что расскажу тебе все, если ты потеряешь память. – внезапно говорит Чишия, и его слова звучат так четко, что у меня по коже пробегают мурашки.  Я на секунду хмурюсь, переводя взгляд на него. Мне не хочется отвечать, но все внутри ждет, что он продолжит. Каждая клеточка моего тела тянется к этому голосу – холодному и теплому, раздраженному и мягкому, такому… родному.  Что это со мной?  – И я расскажу. – твердо говорит он, глядя мне прямо в глаза, – Доверься мне и ответь своему «доктору», что продолжаешь игру.  – Не встревай. – тут же бросает Мира, – Мэй, он снова пытается заманить тебя в этот злой мир. Не верь ему. Ты же знаешь, он один раз уже предал тебя. – она делает паузу, ухмыляясь, – Сдайся, и тебе станет легче. Ты выходишь из игры?  – Нет, она не выходит. – продолжает Шунтаро ровным тоном, и мне кажется, что я точно сошла с ума.  Он тянется еще ближе, заглядывает мне в глаза с такой решимостью и надеждой, что я вздрагиваю, сама не понимая почему. Его ладонь неожиданно ложится на мою талию, и я чувствую, как внутри меня что-то дрожит, как будто он делал так уже много раз до этого.  – Я ничего не понимаю… – шепчу, дрожащим голосом, сквозь слезы, – Перестаньте.  – Ты сказала мне, что если забудешь Пограничье, то возненавидишь меня. – тихо произносит он, – Но если я снова подойду к тебе. Если признаюсь, что тот поцелуй был не ошибкой, не случайность. Что я действительно чувствовал к тебе все это время большее… – делает паузу, и я замираю, – То ты снова влюбишься в меня.  Я не в силах даже пошевелиться, будто все мышцы окованы, будто сама тишина в комнате стала тяжелой. Просто смотрю на него, не отрываясь, словно пытаюсь разглядеть что-то сквозь толщу времени и забвения. В груди медленно нарастает ощущение необъяснимого узнавания, словно его слова – не просто признание, а отголосок чего-то, что когда-то принадлежало мне самой.  Будто Чишия цитирует мои собственные слова, украденные из другой жизни, той, что ускользнула, исчезла, но не до конца. Я не знаю, когда могла бы это сказать, но что-то в его голосе, в тоне, в дрожащих нотах правды заставляет мое сердце сжаться.  Я вглядываюсь в его глаза, и нахожу там не просто уверенность или нежность, но ту редкую, хрупкую искренность, которая не может быть подделкой. Там тепло. Там любовь. И меня пугает, как сильно это кажется настоящим.  – Тот поцелуй был не ошибкой и не случайностью. – на одном дыхании произносит Чишия, – И я хочу, чтобы ты снова влюбилась в меня.  Мне хочется верить ему.  Я еще несколько секунд рассматриваю его нежные черты, а затем медленно киваю – почти незаметно, только для него. Он тянет меня за руку на себя и помогает подняться со стула, придерживая, чтобы я не свалилась от боли прямо на пол.  Но внезапно – что-то сдвигается. Меня словно отрывает от тела, и я перестаю видеть кабинет. Он уходит расплывается, растворяется… и я оказываюсь везде.  Я стою в здании старого суда. Ряды кресел, затхлый воздух, правила игры, крошечные комнаты с записками и больше никого.  Я стою в ангаре с огромным лабиринтом, по стенам которого зеркала, тусклый свет неоновых ламп, что разливаются по потолку болезненно-белыми красками.  Я стою на Пляже, в отеле, снаружи горит священный костер, так и манящий своими оранжевыми искрами подойти к нему.  Я стою в заброшенном научно-исследовательском центре, где меня окружают капсулы, размером с человека. Я стою посреди старого театра, вокруг постеры, маски, декорации, огромная сцена за кулисами, какой-то куб, старая лампа, пьедестал, что наполовину погрузился в пол, и большое старинное зеркало с кривым отражением.  Я стою в разрушенном здании аптеки, где повсюду металлические баллоны, выпускающие газ, не дают вдохнуть полной грудью.  Я стою в своей комнате, в апато. Все на месте: кровать, тумбочка, маленькое зеркало, кресло у окна. Только я здесь совсем одна.  И наконец – я стою на крыше. Вокруг трава, шарики, финишные колышки, круглый стол с чашками и старинным чайником, а над головой – дирижабль. Карта. Королевы. Червей.  Шунтаро не нужно лечиться. Он говорил правду.  Мир выстреливает перед глазами, как вспышка. Один кадр сменяет другим, вонзается в сознание с болью, треском и одновременно – мучительной тишиной, что давит на уши.  Чертово Пограничье. Она взяла и стерла все и всех из моей памяти.  Когда оказываюсь снова в кабинете, то резко выдыхаю и обессилено падаю, ноги подкашиваются, как у куклы с обрезанными нитями. Но прежде чем коснуться пола, он ловит меня – руки теплые, знакомые. И я уже чувствую, как моя голова ложится ему на колени.  – Мэй… – почти шепчет Чишия, и гладит меня по волосам, – Скажи, что ты вспомнила. Все пульсирует где-то вдалеке, как сигнал с другого берега. Я чувствую, как грудь снова распирает от чувств, сердце не выдерживает – начинает биться слишком громко, слишком сильно. Осознание ситуации вонзается в меня с такой скоростью, что я едва не падаю в обморок, но заставляю себя не закрывать глаза.  Не сейчас. Мы почти… почти у цели.  Он помог. Чишия помог, как я просила его в своих мыслях, когда память медленно угасала от меня.  Мира смотрит сверху вниз, ее голос становится еще тверже, с победной ноткой между строк.  – Ах, ты моя бедняжка. Похоже, я победила. – произносит она с улыбкой, и эта улыбка холоднее всего, что я когда-либо знала, – Сейчас ты бросишь игру, не так ли, Мэй? И тогда наша игра завершится.  Я поднимаю на нее взгляд – медленно, мучительно, с печалью и горечью. Мира стоит с той самой своей улыбкой – хищной, ледяной – она ждет, пока я отвечу.  Ждет, пока я сломаюсь.  Я чувствую, как внутри все ломается само: грудь, клетка дрожит, сердце сжимается, руки кажутся чужими. Но я перевожу взгляд на Чишию – он рядом, держит меня, будто боится отпустить. И в его глазах только страх и любовь.  Я тяну дрожащую руку и медленно прикасаюсь к его щеке – осторожно, словно боюсь, что он исчезнет, как и все остальное. Пальцы почти не слушаются, но я провожу по его коже, мягко, со страхом. Он тут же накрывает мою ладонь своей и прижимает к себе, к сердцу. Я чувствую, как оно бьется. Для меня. Сильно и безудержно.  Мира перестает улыбаться, ее лицо темнеет, становится почти каменным. Она молчит, смотрит – в ее глазах что-то меняется.  – Чишия… – выдыхаю, едва слышно, – Я хочу быть с тобой… – запинаюсь, глотая воздух, – Поцеловать тебя… в последний раз. – по щеке течет слеза, и я говорю это так искренне, что каждая его клеточка откликается, – И разделить с тобой этот мир… Какой бы он ни был.  Он улыбается, тихо, нежно, и проводит ладонью по моим волосам, так бережно, словно я хрупкая.  – Я тоже, Мэй. – шепчет, и в его голосе - все, – Я тоже тебя люблю.  Я чувствую, как эти слова зажигают что-то внутри, будто у сердца снова появляется пульс. Вижу, как по щеке Миры скатывается слеза – ее лицо все еще строгое, почти суровое. Но слеза настоящая. Она уже знает исход.  Чишия помогает мне подняться, осторожно, но с силой. Мир вокруг качается, но я стою уверенно. Смотрю прямо на Миру. Эта женщина безжалостно забирала мои воспоминания, пока я просила ее остановиться. Она заставила меня испытать такую невыносимую пустоту, что мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки от гнева.  Но игры вернулись. Пограничье вернулось. И мы все еще не прошли Королеву крокета.  – Играем. – твердо говорю, – Последний раунд.  В один миг мы снова оказывается на той самой крыше, где трава хрустит под ногами, как стекло, а в воздухе разливается странный покой. Только теперь уже темнеет, небо синеет, как старая гематома, и ветер чуть сильнее, чем раньше, прохладный, вечерний.  Я стою, держась за бок, где все еще пульсирует боль, будто напоминает: я еще жива. Рядом Чишия, он придерживает меня, не отпуская. Мира приближается и, как ни в чем не бывало, протягивает мне белоснежную салфетку.  – На, возьми. – говорит спокойно, словно мы действительно просто вышли погулять.  Шунтаро берет салфетку и аккуратно, с почти пугающей деликатностью, прижимает ее к моей ране. Его пальцы едва касаются кожи, и я вижу, как он сдерживает дыхание – боится причинить боль, хотя она уже давно здесь, со мной, неизбежна.  – Как это было прекрасно. – говорит Мира, словно вздыхает о старом фильме, – Я серьезно. Давай доиграем. Доиграем ради нее.  Чишия молча кивает, его лицо – каменное, сдержанное, но в глазах все так же пульсирует огонь. Он помогает мне сесть на низкий бетонный выступ, я почти не чувствую ног, но в груди горит.  Он поднимается, берет крокетный молоток, как будто оружие, и игра продолжается. Королева шагает по траве легко, словно танцует. Я сижу, наблюдая, как два мира сталкиваются друг с другом – молча, в крокете.  В какой-то момент Чишия, не отрывая взгляда от поля, говорит негромко, почти со смехом:  – Все-таки я достаточно умен, чтобы понять: такая сильная любовь живет вечно.  Он поднимает на нее глаза с легкой ухмылкой, Мира тоже на секунду улыбается – иначе, не холодно – и молча кивает. В ее глазах – уважение, и, может быть, капля сожаления.  Игра идет дальше.  – Есть! Хорошо! – бросает девушка после очередного точного удара.  Чишия отвечает тихой фразой, я не слышу – ветер заглушает, но чувствую: он держится за нас, за меня.  – Да, ура! Я победила! – восклицает Мира, когда завершает последний удар.  На крыше уже совсем темно. Вечер опустился мягко, как вуаль. Над нами – небо, звезды, словно впервые настоящие. Мира поворачивается к нам, и ее лицо снова становится врачебно-спокойным, как в той ненастоящей больнице, где сидела я.  – Молодцы! – говорит она, – Вы закончили три раунда. Не сдались и не бросили играть. – она улыбается, на этот раз по-настоящему, – Поздравляю, Мэй и Чишия.  Механический голос раздается откуда-то сверху, глухо, холодно, безэмоционально, как всегда:  – Игра завершена.  Эти два слова звенят внутри, как колокол – не отгремевший, а расколовший воздух. Я чувствую, как дыхание на мгновение замирает, будто жду чего-то… ответа, откровения, конца или начала – не знаю. Смотрю на Миру – она стоит прямо, ладони спокойно опущены, на лице выражение света. Не победы, нет. Чего-то глубже. Согласия.  – Ну, что это за место? – спрашиваю, мой голос хриплый, как после долгого молчания, но не дрожит.  Королева переводит на меня взгляд, мягкий, почти материнский. И голос ее звучит так, будто мы стоим не посреди крыши, а в старом доме у камина.  – Мэй, ты скоро узнаешь. – говорит спокойно, – Тебе предоставят выбор. Что бы ты не выбрала, все равно получишь ответ и узнаешь кто ты такая на самом деле. Скоро ты поймешь: жизнь - это лишь наша совместная игра. Попробуй насладится ей.  Я хочу спросить еще что-то – все, что не успеваю. Но в следующую секунду Миру пронзает лазерный луч, что падает откуда-то сверху, с характерным звуком, яркий, красный, и все кончается. Она лишь замертво падает с улыбкой на лице.  Мое тело дергается, и я застываю, вцепившись в руку Чишии. Ветер становится тише, механический голос снова раздается, теперь громче, отчетливее:  – Поздравляю. Все игры наконец-то были пройдены.  И тут небо над нами взрывается. Дирижабль с грохотом летит вниз, карта червовой дамы падает вместе с ним. А затем – фейерверки – огромные, цветные, как в тот день, когда все началось.  В тот день я не получала ни звонка из полиции, ни желания наложить на себя руки – это сделала со мной она. Королева. Пробралась в мое сознание и поменяла все местами, чтобы сорвать игру.  Если бы не Чишия… Фейерверки разрывают небо, один за другим, без паузы, без пощады, как будто сам мир хочет сказать последнее слово, отпустить последнее дыхание. Цвета – яркие, обжигающие, живые – рассыпаются над нами мириадами искр, словно звезды решили упасть все сразу, чтобы осветить эту минуту.  Поднимаю взгляд вверх, и в этих вспышках вижу не только огонь. Я вижу лица, которые мне дороги, даже если я не сразу это поняла. Анн, чья сдержанная сила всегда придавала мне уверенность; Усаги – с ее громким смехом и тихой стойкостью; Арису – с упрямой верой в людей; Куина – огненная, бесстрашная; и даже Хаято – в его забавной вредности и шутках, в которых тоже была любовь. Они все – здесь, в этих огнях, в этих звездах, что горят для нас.  И рядом Чишия. Не образ, не призрак, а настоящий – теплый, молчаливый, спокойный. Такой, каким он всегда был, когда я нуждалась. Даже когда не хотела этого признавать. Он держит мою руку, крепко, так, что я больше не боюсь упасть. Его плечо рядом, и я чувствую, как в груди разливается тихое тепло, как будто внутренний холод, державшийся во мне так долго, наконец уходит.  Мы оба наблюдаем за этим прощанием. Или приветствием. И тогда снова:  – Всем выжившим игрокам будет предоставлен выбор из двух вариантов. Все игроки должны принять решение: получить вид на жительство в данной стране или отказаться от него.  Я чувствую, как меня бросает в дрожь, будто все вокруг: слишком ярко, громко, живо. И сжимаю пальцы Чишии, крепко, как якорь в этом небе, а затем перевожу взгляд на него.  Он смотрит только на меня, и его глаза – спокойные, темные, но горящие изнутри, как угли, что долго тлели под пеплом. Шунтаро улыбается – медленно, тепло, с такой нежностью, от которой внутри все сжимается. И тут же притягивает меня ближе, сильнее, не желая отпускать ни на секунду. Его дыхание касается моей шеи – горячее, обжигающее, и я замираю. В груди что-то переворачивается, сердце колотится, как в первый раз.  Мир рушится, все меняется, но только сейчас я чувствую: я счастлива, здесь, с ним.  И, пожалуйста, пусть, моя память меня больше никогда не подведет.  – Повторяю, игроки должны принять решение: получить вид на жительство или отказаться от него.