Первый год

Я был намного моложе,

Когда отмерял свою жизнь по твоей,

Но я ошибался.

Мой хранитель не сложен

Из света, бессмертия, силы и дней.

Он просто старался

Делить их со мной.

Первая весна Он собирается зайти, и я готов, как никогда. Добыча меня не заметит. Я невидим, сливаюсь с окружением, моя спина – гладкая и напряженная, она прижимает брюхо к полу. Уши ловят каждый звук: мне уже известно, что чужие лапы крепко защищены и кусать их неудобно, но я точил клыки целый день, и, кажется, они стали намного острее. Я прячусь. С презрением морщу нос на Бестолкового, который вылезает на самое видное место, будто хочет, чтобы его увидели первым. Пускай. На то он и Бестолковый. У меня за спиной ворчит Старый. Старый считает нас одинаковыми, но он ничего не смыслит, если приравнивает нас к одному, или слишком стар, чтобы разглядеть обратное. Бестолковый натыкается на Громкого, и тот заливается во всю глотку. Темные фигуры останавливаются за невидимой преградой. Это первый знак. Преграда обманчива: можно увидеть, что снаружи, только дотянуться нельзя. Проверял. Я вообще такое знаю, Бестолковому и не снилось. Второй знак – приглушенные звуки. Они так общаются, но хищник не обязан понимать язык добычи. Третий знак – звяканье металла. В горле рождается угрожающее рычание. Ничего не подозревающая добыча делает несколько шагов внутрь, хищник срывается с места! Обманывает маневром! Нападает! Острые зубы рвут заднюю часть лапы, чтобы обездвижить! Громкий подвывает, поддерживая игру, но они с Бестолковым не знают, что все серьезно. Никакая это не игра. Старый равнодушно отворачивается. Мне надо передохнуть всего секунду – челюсти очень маленькие, а лапа такая огромная, кусать ее неудобно. И в это время они нападают сами. – А это что за боец? – О, это Честер. Вот ты где, хах! Прошу прощения, он и правда любит задать шороху. Такая кроха, наверное, мнит себя охотником. Ботинок не пострадал? – Нет, нет, полный порядок. Ну-ка, Честер, иди-ка сюда… Только я свыкаюсь с одним поражением – и сразу наступает второе. Огромное нечто надвигается сверху – это у него такие лапы?! Шкура на шее натягивается, я теряю опору. Бешено кручусь, пытаясь вырваться, но дух внезапно перехватывает. Я забирался на Ленивого. Он крупный, и не сгоняет с бока, когда я учу Бестолкового атаковать (хотя этот ничего так и не уяснил). Но даже Ленивый не такой…большой. Надо было понять по лапе. У второго, которого я уже знаю – мы называем его Пахнет-Едой – лапы поменьше, я частенько на них практикуюсь. Этот же все никак не заканчивается, растет и растет ввысь, и только потом, когда я перестаю вертеться во все стороны – висеть, вообще-то, не так уж и неудобно – я понимаю, что движение остановилось, и на меня глядит чужая морда. Смотрю вниз. Высоко ужасно. Насколько же он громадный? Смотрю вперед. Глаза у Большого спокойные, шерсть не стоит дыбом. Ни у кого из них не стоит, так что это не считается, но в запахе агрессии тоже нет. Он подносит лапу к моему носу – медленно и осторожно. Я с триумфом ее кусаю. – Боже мой, простите! Честер! Давайте его сюда… – Тц-ц, обождите-ка, все в порядке. Совсем не больно. Не зубы еще – иголки. Наверняка один предупреждает другого, чтобы не подступался, ведь клыки у меня наточены, а один вид внушает если не ужас, то разумные опасения. – А ты, малыш, с характером? Чужая лапа снова тянется к моей голове, и теперь я не спешу нападать – скалюсь и принюхиваюсь. Выжидаю. Шерсти нет. Кожа выглядит ужасно уязвимой. Мне ничего не стоит ее прокусить, но я почему-то не спешу. А почему? Если от Пахнет-Едой пахнет едой, то от Большого… здесь я смущаюсь, потому что внезапно ощущаю себя Бестолковым, который никогда ничего не понимает. От Большого пахнет деревом, но не таким, как жерди, о которые я бегаю точить растущие клыки. Бывает ли другое? Жерди сухие, жесткие. От Большого пахнет иначе. Пространством… большим, большим пространством, которое я еще не покорил. И, пока я об этом думаю, он осторожно тыкает когтем мне прямо в лоб. Совсем не больно. Пф. Дурацкие у них когти. Даже приятно… – Смотрите-ка, затих. Вы ему, похоже, нравитесь. – Мм-м. Он мне, похоже, тоже. – Посмотрите еще? Лэс вот постарше, но общительный – сладу нет. Самое то для детей. У вас как, есть? – Хм. Он вообще издает много звуков, Большой. Отрывистых, иногда горлом, иногда пастью. Я поглядываю на него искоса, но, похоже, это не угрозы – просто его способ разговаривать. – Да, давайте гляну. Так же неожиданно, как подняли, меня опускают, и мне это не особенно нравится. Огромные лапы в твердой непрокусываемой броне проходят мимо. Самое странное – на лбу все еще остается приятное покалывание. А Пахнет-Едой тащит Большого вглубь. Со стороны заметно, насколько Большой крупнее. Еще заметно, что он не считает Пахнет-Едой врагом. Спокойно поворачивается спиной, позволяет Пахнет-Едой оставаться позади. Тот не нападает. Потому что знает, что проиграет? Или потому что Большой не пахнет злостью? Я непроизвольно рычу, наблюдая за выкрутасами Громкого, который так и чешет глотку. В стороне Бестолковый молотит хвостом. Старому на все это глубоко плевать. Пахнет-Едой часто приводит тех, кого Старый называет человек, но никто из них никогда к Старому не подходит. Наверное, он и сам привык. Не знаю, почему так: внимание в основном получаем мы втроем. Зато Пахнет-Едой подсовывает ему в миску куски получше, в этом я тоже удостоверился на собственной шкуре. Однажды своровал вкусное и отхватил лапой, а бьет Старый не больно, но так… унизительно. Как маленького. Тьфу. Так вот, возвращаясь к насущному. Я вдруг замечаю, что Большой направляется к выходу, и на руках у него… – Честер, фу! Теперь ты вздумал лаять? Только не Бестолковый! Чем это дурачье заслужило уходить с Большим, который пахнет пространством и чешет уши?! – Дайте-ка я кое-что проверю. Пускай хотя бы Громкий! Я бы даже переварил Ленивого! Но этот! – Вот так, подожди-ка… Бестолковый оборачивается на меня и ничего не понимает. Разумеется. Это не твое место, втолковываю ему. Ты не встречал опасность и не смотрел ему в глаза так, как я! – …посиди пока на полу. И это – не твой – Большой! Ух. Что-то в глотке мгновенно пересыхает. Я усиленно ворчу и царапаю пол, поднимаю загривок, надеясь, что до дурака дойдет. Но дурак здесь, видимо, я, потому что до меня смысл моих же претензий доходит дольше. Пахнет-Едой выходит за пределы помещения, но остается видимым, створка еще не закрыта. А Большой как будто хочет к нему присоединиться и вдруг на полпути передумывает. Он оборачивается и смотрит на всех нас по очереди. А потом издает странный звук. – Ну, который? Идите сюда, парни. Тц-ц. Бестолковый склоняет морду, а я… я знаю этот звук. Слышал его наверху, и я умнее этого пустоголового щенка. Я изучаю добычу абсолютно всегда. Она даже может гладить мой лоб, это ничего не меняет. Не знаю, что именно пытается сказать Большой, однако что-то он говорит, и я должен дать ему понять, что понимаю хотя бы это. Поэтому я подхожу к его лапе. Вблизи он кажется совсем огромным, у меня так не задирается морда. Наверное, Большой тоже это понимает, потому что он двигается, складывается, становится меньше ростом, и его морда оказывается в поле зрения. Лапы сгибаются. Он смотрит на меня очень внимательно. Я смотрю еще внимательнее в ответ. И у меня формируется полное понимание, которое пришло немного раньше, но до этого момента не оседало внутри чем-то оформленным. Как инстинкт, который не работает на развлечениях – только на окончательном, точном чутье. На знании. – Ты непростой, да? Хочешь пойти со мной? Понятия не имею, что он там болтает своим спокойным тоном. Знаю только одно. Это мой Большой. Первое лето Оказывается, у Большого есть Подруга. Она часто показывает зубы, но не думаю, что это со зла. Вообще, они все часто показывают зубы, и сначала это сбивает меня с толку. Потом я привыкаю, и мне спокойно. Когда они показывают зубы, их голоса звучат расслабленно, даже с восторгом. Подруга Большого в такие моменты лает особенно громко, а он кажется вполне довольным. Ну, и я тоже доволен. Ещё у Большого и его Подруги есть детеныш. Я зову ее Маленькой. Она и правда маленькая по сравнению с ними. Голос у нее тоньше, а шерсть длиннее, чем у родителей. Она пахнет ими обоими, но как-то иначе, с примесью своего. Откуда-то я понимаю, что она уже не совсем щенок. Я своих родителей не помню. Только если совсем смутно. Маленькая позволяет мне спать вместе с собой, а мне не сложно. Мягче, чем на полу, хотя подушка сильно пахнет – намного сильнее, чем ее шерсть. Очень горжусь тем, что я вообще знаю о существовании подушек. Это Старый трепался. Если долго лежать мордой на этой конкретно, я начинаю чихать. Время от времени Подруга Большого помогает поменять постель, и тогда пахнет меньше, но потом запах всегда возвращается. Все их подушки пахнут одинаково. Наверное, это потому что они живут вместе. Еще, и это самое приятное, у Большого просто невероятно много живых жердей! Не в доме, конечно, но почти сразу за ним. Пространство и дерево. Вот, чем он пах в первую встречу. Стоит спуститься с крыльца, как все вокруг становится зеленым, а от ветра дуреет голова и хочется бегать, пока не поймаешь каждый запах по отдельности, так их много. Я узнаю, что такое деревья, цветы. Какую кору лучше всего грызть, когда чешутся зубы, хотя они уже почти не чешутся. Просто иногда приятно их поточить. Некоторые деревья жесткие и грубые, а другие мягче. Такие пружинят, и когда отгрызаешь немного мякоти, зубы замечательно в нее погружаются. Правда, Подруга Большого всегда смотрит, чтобы я ничего не таскал в пасти. Несправедливо. Они сами постоянно что-то жуют. Первые несколько раз я рычу, когда она пытается залезть лапой мне между челюстей, но Большой укоряюще смотрит, и я сдаюсь. Не хочу его разочаровывать. Со временем я учусь ничего не набирать в пасть. Ну его, себе дороже. Я узнаю, что в траве прохладно, даже когда светит солнце. Заодно я узнаю про пчел. Это неприятно, и одна злюче меня жалит. Я гоняю их по всему пространству вокруг дома, пока Маленькая не начинает голосить. Тогда я останавливаюсь и слушаю. Что, и ее укусили? – Мам, у него вся морда распухла! – Том, заводи машину. – Это просто укус, Мэл, что может случиться? – А вдруг у него аллергия? – Х-фф. – Папа, скорее! Ты не слышал, как он взвизгнул? Ему же больно! – Ладно, лучше проверить. Честер! Тц-ц, сюда, мальчик! Пчел приходится оставить на потом, потому что Большой зовет меня, поднимает за шкирку и погружает в запах железа и обивки, в котором вез от Пахнет-Едой. Я упираюсь. Не собираюсь обратно. – Ай! Честер! Для твоего же блага, дуралей… – Я поеду с вами! – До города часа полтора пути, Лиз, путь неблизкий. – А вдруг ему будет страшно? Нос жжется. Я скулю, а когда облизываю его, жжется еще сильнее, и скулю я еще громче. – Мы справимся. Да, Чес? – Ну, нет уж. Маленькая залезает следом, и я решаю: ну, ладно. Раз не боится щенок, не боюсь и я. Я, конечно, взрослее. Большой ободрительно хлопает меня по боку. Маленькая берет на руки и держит лапы, когда я пытаюсь почесать проклятый укус. Печь начинает всерьез. Хуже солнца, когда засыпаешь на крыльце. Вскоре я узнаю, кто такой Холодные-Лапы. Он держит меня крепко, не вырвешься, и что-то кладет мне на нос. Становится приятно-прохладно. Поэтому я назвал его Холодные-Лапы. Боль понемногу проходит. Он тоже чешет мне уши. – Первый раз, да? Ничего, скоро пройдет, это такое посвящение в серьезных псов. Можешь собой гордиться. Как тебя зовут? – Его зовут Честер. Дергаю ушами. Знакомые звуки. Большой часто их повторяет. – Все-то ты слушаешь. Запишу тебя на пару прививок, Честер. Только, чур, не обижаться. – Я могу его возить, как только получу права. – Так я тебя и отпустил. Пока мы с Маленькой ждем снаружи, я разглядываю других вокруг. Замечаю множество своих – да, но и людей тоже. Некоторые их них пахнут старостью. Интересно, чувствует они себя так же, как пахнут? Некоторые – намного меньше Маленькой, и по запаху, и по размерам. Думаю, они ближе к щенятам. Обдумав, я все-таки отметаю мысль подобрать ей новое имя – успел привыкнуть к этому. Мы возвращаемся домой, и я сижу очень тихо, с подозрением принюхиваясь носом, с которого понемногу спадает мешающая припухлость. – Что ты, малыш? Больно? Руки Маленькой гладят меня по голове и чешут горло, а я не знаю, как ей сообщить о своем открытии. Первое: теперь я ненавижу пчел. Второе. Оказывается, в сравнении с другими, Большой не так уж молод. Первая осень Наконец-то я понимаю, чего от меня добивается Большой. – Сидеть, Честер. Опускаюсь, но не ложусь. – Место. Он отходит. Я порываюсь сделать шаг. – Нет, стой. Место. Наклоняю голову. Остаюсь сидеть – вроде бы он доволен. Показывает зубы, не угрожая. – Молодец. Теперь ко мне. Чего ему надо? – Ко мне-е. Давай, идем. Вопросительно лаю. Он мотает головой, но голос жестче не становится. Я знаю, как он звучит, когда устал, когда в хорошем или плохом настроении, когда чем-то расстроен, когда доволен. – Такое не забывается, да? Ладно уж, это будет наш особенный знак. Жду. Подруга Большого подходит поближе, и я отвлекаюсь на ее запах. В нем что-то поменялось. – Тц-ц. Так бы сразу и сказал. Подхожу к нему и опускаюсь рядом, готовый следовать куда угодно. – Хотел бы я знать, как у тебя работает память. Почему этот звук, а? Потому что я тогда тебя позвал? – Может, он просто невероятно умный. Или наполовину лошадь. Таким цоканьем лошадей зовут на фермах, Том. – Погоди, ты еще не знаешь, каким он вымахает. Они переговариваются. Большой смотрит на меня сверху вниз, а спустя мгновение опускается рядом. Лапы у него огромные, с мою морду. Тяжелые, но приятные. Каждая его часть огромна, и я не перестаю удивляться, сколько ласки может быть в таком громадном создании. Он гладит меня по спине, не переставая говорить. Мне кажется, он удивлен. Почему? Неужели он забыл? Облизываю ему лапу. Хотел бы я знать, как у него работает память. Он позвал меня тогда. Куда еще мне идти, если не за этим звуком? Я пойду за ним всегда.