Второй год

Вторая зима Иногда я думаю: как там Бестолковый? Как поживает Громкий? Что со Старым? Последний занимает меня все больше. Может, дело в том, что снаружи холодно, и я почему-то вспоминаю, что в самом начале, в то время, когда я еще не мог описать, что такое холод, тоже было холодно. Старый не любил говорить, но иногда вздыхал, понимая, что ответить больше некому, и рассказывал вещи. О том, что такое Снаружи. О том, что такое Кошка и что такое Белка. Мы тогда решили, что он придумывает, но теперь я точно знаю: и то, и другое существует. Белки мне нравятся больше. Они шустрые, и за ними интересно гоняться. Кошек я приравнял к пчелам. Когти у них такие же болючие, а удары проходят медленно, как ни зализывай. Ненавижу. Р-р. Чаще всего я думаю о Хранителях. Старому со своим не повезло, поэтому он очутился с нами. Однако теперь я удивляюсь вот чему: когда он говорил, в его утомленном ворчании не было злости, только тоска. О чем он тосковал? Дергая ушами, я представляю, как Большой отвозит меня обратно, как больше никогда не слышу голоса Подруги, зовущей за угощением, и не прихожу к Маленькой спать. В груди становится некомфортно, и в горле зарождается жалобное ворчание. Я не слишком жалую воду, а это ощущение похоже на то, будто меня окатили сверху донизу, и утягивают вниз. Жить без них было бы, как вечно ходить мокрым и задыхаться. Хранители – они как… не знаю. Если бы мне пришлось объяснять щенку, я бы сказал, что Хранители – это выдумка ровно до того момента, пока ты их не встретишь. Бессмертные создания, которые сопровождают тебя на протяжении всей жизни. Которых ты сопровождаешь на протяжении своей и уходишь, зная, что сделал верное дело. Что прожил правильно. Хранитель ведет тебя, а ты следуешь. И если очень повезет, а ваша связь особенно крепка, ты и сам как бы становишься его Хранителем. Он хранит тебя, а ты – его. Так бы я сказал. И снова думаю: почему Старый оказался один? Чувство, которого я не могу понять, наполняет горло тоненьким скулежом. Я лежу, понемногу выливая его из пасти в надежде на облегчение. – Что такое, Честер? Дурной сон? Подруга Большого ворочается, ее мягкая лапа спускается мне на шею. Раньше она накрывала всю мою голову целиком, даже притом, что у Большого лапы куда крупнее. Сейчас я тычусь носом в пропитанную сном кожу. Даже если бы Подруга постаралась, для таких трюков я уже слишком вырос. – Не хандри, мальчик. Зима никому не нравится. – Мм-м. – Спи, Том, все хорошо. – Я вроде Честера слышал? – Ты его среди ночи в другом городе услышишь, да? – Хфф-ф-ф. Возможно. – Два сапога. Я тоже его люблю, знаешь ли. Тихие голоса понемногу выстраиваются в темноте в нечто знакомое и такое крепкое, чего не сможет разрушить даже неожиданная тоска. Да и по чему тосковать? Они здесь. – Спи, мальчик. – Хороший пес. – Очень хороший пес. Вот так походя, мои Хранители окунают меня в величайшую гордость и честь, которые дозволено испытать псу, и которую, мне кажется, каждый щенок впитывает с молоком матери, а потом жаждет найти всю жизнь. Мы не знаем их речи, но узнаем интонацию. Любовь, заключенную в древней похвале, ни с чем не спутать. Ты хороший пес. Хороший пес. Я вздыхаю. Я слышал это много раз, но благоговение всегда настоящее. Ручей печали внутри меня успокаивается, и я укладываюсь поближе к свешенной лапе Подруги, которой она продолжает сонливо меня поглаживать. Я стараюсь проводить с ней больше времени. Думаю, я пока знаю об этом один. По крайней мере, никто другой не обращает внимания и не ведет себя так, будто знает, что в доме будет новый детеныш. Вторая весна Снова попал к Холодным-Лапам. НЕНАВИЖУ ПЧЕЛ. Второе лето Происходит два события: в моей жизни появляются Быстрая и Крошечный. Честно говоря, я не уверен, какое из них переворачивает дом сильнее. Крошечного я зову так, потому что уже есть Маленькая, а он в несколько раз меньше. Большой и Подруга уезжают на одну долгую ночь, когда я места себе не нахожу. Маленькая беспрестанно меня гладит и пытается накормить, даже когда я не очень хочу. Кажется, у нее хорошее настроение. Потом Большой ненадолго возвращается. Мы ходим гулять вместе, снова едим вместе, и у меня такое чувство, будто он что-то пытается мне втолковать, но я слышу только его радостное волнение. Замечаю, что и сам стал беспокойным. Мы словно все чего-то ждем. А через несколько дней он пропадает снова и возвращается уже с Подругой и Крошечным. Я ни разу не видел детенышей, но сразу понимаю – это он. В Маленькой почти не осталось того неуловимого запаха щенка, зато этот только его и испускает. Я радуюсь, потому что радуются остальные. Когда я бурно выражаю общее настроение, Большой кладет лапу мне на загривок и командует успокоиться. Крошечный почти всегда спит, а если не спит – то кричит, но когда я поднимаю встревоженный лай, Большой… снова кладет лапу мне на загривок и командует успокоиться. Их детеныши не любят шум? Интересно. Вот бы Большой умел рассказывать понятно. Они с Подругой переживают, я чувствую это в запахе. Я также чувствую, что они невероятно счастливы. Подруга теперь живет в новой комнате. Поначалу перестановки сбивают меня с толку, но потом все вроде бы приходит в норму. Часть вещей занимает место там, где раньше было пусто, часть – пропадает, появляются новые и незнакомые, но я доверяю Большому. Если он делает, значит, в этом есть умысел. Я сам впервые знакомлюсь с Крошечным на первый вечер после возвращения. Большой провожает меня в новую комнату, хотя раньше не пускал. Его Подруга лежит на кровати с детенышем вместе. Мне разрешают приблизиться, не одергивая. На всякий случай командуют вести себя потише. Я только вздыхаю. Уже понял. – Не бойся, он умный парень, не навредит. – Я и не боюсь. Смотри, Честер, это Мэтью… Добро пожаловать, Мэтью. Затем Крошечного опускают пониже, я вдыхаю его беззащитный детский запах, и у меня внутри что-то с грохотом перекраивается. Он слабый, сонный, и я точно знаю, что буду защищать его до последней капли преданности, которая скопилась во мне за всю жизнь, и еще больше. Я буду его защищать, потому что он – их, и потому что собачье сердце устроено так, что преданность рождается мгновенно и не умирает никогда. Поскуливая от нежности, я облизываю его крошечную лапку, закрытые глаза, крохотную бесшерстную мордочку. Он пахнет потомством. Я впервые думаю, что теперь понимаю такую важную вещь, как стая. У меня уже есть моя собственная, которая плотно укрепилась вокруг меня, а теперь начала расширяться. Я также впервые думаю о том, каким будет мое потомство, и будет ли оно вообще. Стая, потомство. Потомство, стая. Подруга гладит мое ухо, а Крошечный мерно дышит, и мы все одинаково прислушиваемся к звуку. Потом Большой треплет меня по лбу, цокает, и мы с ним уходим, ступая одинаково тихо, будто каждый опасается нарушить хрупкий покой. Снаружи он опускается на пол, а я подхожу облизнуть ему шею. Его усталость передается и мне, но вместе с ней – облегчение, и ощущение такое легкое, будто я прыгнул и завис в прыжке. Жизнь совершила цикл, изменив каждую составляющую привычного уклада. Большой обхватывает меня, прячет в меня морду. Мы оба предчувствуем, что новый период будет волнительным, и оба готовимся к нему по-своему. Перемены пускают в воздухе свои ростки. А спустя немного времени, когда солнце перестает быть палящим и смягчается, когда от земли все чаще поднимается прохлада, когда листья пахнут тяжестью и соком, а цветов становится меньше, когда темнота приходит каждый день немного раньше, чем накануне, и тени стелются чуть-чуть длиннее, а детеныш вырастает (но не так, чтобы всерьез) – тогда, на исходе тепла, у нас появляется Быстрая. И я влюбляюсь второй раз за лето. Вторая осень Грозы приходят часто, а вспышки молний хорошо мне знакомы. Они пронизывают целое небо ветвями и пропадают прежде, чем можно облаять их вслед, но она быстрее. Пчелы, которых я до сих пор иногда гоняю, ускользают от лап и кружатся, кружатся, не давая себя поймать. Их я порой могу настигнуть – но она быстрее. Я мчусь вдоль деревьев на пределе сил, шерсть взмокла от бешеной работы всего тела, лапы едва касаются схваченной первым морозом грязи. Она все равно быстрее. И точно так же, на сводящей с ума скорости, она вбегает мне в сердце, чтобы мгновенно там обосноваться. – Смотри-ка, Честер опять гоняет Дейзи. – Что? Где? – … – Ох, Том, ты иногда такой… мужчина. – Что я сказал не так? Ты же их видишь. – Это не Честер гоняет Дейзи. Это Дейзи гоняет Честера за собой. Мне никогда ее не догнать, поэтому я останавливаюсь. Смотрю, как она тоже замирает, грациозная и красивая, в каждом движении еще дрожит погоня. Я ложусь. Нет – обрушиваюсь на землю, зажмурив глаза перед солнцем, которое только слепит, но не греет. Чувствую пар, вырывающийся из пасти. Лежу на спине и открываю горло, признавая свое абсолютное поражение. Полный надежды. Полный ужаса, полный любви. В лапах колет от схлынувшего напряжения, а может, от разрывающей беззащитности. Она, она, она! Хруст инея. Волна горячего тепла. На меня падает тень, и я пропал. Она, моя Быстрая, возвращается ради меня, проходится языком под моей челюстью и ложится, кладя голову мне на шею. В груди колотит, как никогда раньше не колотило. Требовательно и ласково, триумфально. Я сам не верю своей удаче. Мне кажется, такого не бывает. Ее бок прижимается к моему, под шерстью тает наледь. Хочется бесконечно лежать так, а потом бежать за ней следом, куда ей только заблагорассудится. Она по-честному меня обогнала. Но я все равно чувствую себя победителем.