Конца

Седьмая осень Жизнь входит в колею. Возвращается Крошечный – он здорово окреп с тех пор, как я видел его в последний раз, но так же дергает меня за усы. Старая возвращается с ним. Она теперь живет с нами. Мы с Быстрой снова неразлучны. Никто из нас больше не бегает стремительнее ветра, но она все еще меня обгоняет, а я рад уступить. Мы стареем, я ощущаю это в костях. Правда, я обнаруживаю, что вся мудрость достается ей. Когда по земле разливается первый хруст снега, мы навещаем Маленькую и Доброго. Удивительно, но люди везде одинаковые. Где их много – там шум. После долгой тишины мне очень нравится шум. Добрую его долю обеспечивает… как же ее назвать? У меня закончились слова. Совсем-Крошечная? Не то. Назову ее: Мягкая. Я почти забыл, какие у человеческих детенышей мягкие лапки без когтей. Эта норовит издавать громкие звуки, и всегда непременно мне в ухо. Впрочем, я не ворчу. Облизываю Мягкую, замечая, что в ее запахе больше от Маленькой, чем от Доброго. Мне это нравится. Ей тоже, а Большой впервые так громко и искренне смеется. Когда Маленькая говорит с Мягкой, нам с Большим иногда чудится голос его Подруги. Мы переглядывается, но ни с кем не делимся секретом. Ближе к закату позади дома я встречаюсь с молодым псом. Шерсть у меня на загривке мгновенно собирается в складки, а я оскаливаю клыки на такое вторжение и начинаю глухо ворчать, но тут моя мудрая, постаревшая со мной Быстрая бьет меня лапой по носу и предупредительно рычит сама. В полном замешательстве я принюхиваюсь. Потом принюхиваюсь снова, и узнаю легкий, очень знакомый шлейф. Ее, мой. И немного даже – Дождливого. Пес срывается с места, а мы смотрим ему вслед, дыша в унисон. Да, нам повезло с Хранителями. Вот уже три поколения нашей семьи живут с ними в безопасности. Девятая осень Я никогда не мог ее догнать. Льет дождь. Лапа ноет в унисон оконному стуку. Она скрылась среди печальных и тяжелых капель, чтобы переждать в них зиму и вернуться цветами, которые мы наблюдали вместе. Быстрая, как молния. Быстрая, как самая дерзкая пчела. Как любовь, ворвавшаяся мне в сердце и с тех пор его не покинувшая. Большой скорбит о потере вместе со мной, как я скорбел о Подруге. Прощай, моя Быстрая, прощай. Я, как обычно, немного за тобой не успел. Четырнадцатое лето Влажное тепло делает траву мокрой, а пчел – вялыми. Сдвинув морду, я посильнее выдыхаю. Одна из них неторопливо взлетает с моего носа. Мне этого достаточно. Я устал за ними гоняться, хотя все еще их не люблю. Мы с Большим сидим на крыльце. Вернее, он сидит, – перетащил туда старое кресло, чтобы ловить отблески заходящего солнца, – а я лежу в ногах. Иногда он опускает лапу почесать мне загривок. Так мы и проводим вечера, оставшись вдвоем. Вот уже несколько снегов, всходов, жары и ливней прошли по кругу, а мы остались. Большой дышит неглубоко. Ему тяжело дается время, да и мне – не легче. У меня есть предчувствие. Угнездилось во мне довольно давно, еще с прошлого лета, а потом вроде бы успокоилось, зато теперь снова поднимает знакомую голову. Сказать по правде, оно меня больше не терзает. Дело не в том, что я постарел, и не в том, что постарел Большой. Ему сложно садиться и вставать, поэтому большую часть времени мы выбираем место, где провести день. Мне тяжело ходить, поэтому я рад просто полежать бок о бок, никуда не перемещаясь. Нам обоим трудно гулять. Земля колдобится под лапами, а трава норовит их запутать, но дело – дело не в этом. Мы с Большим оба знаем тайну. Когда время дается с такой тяжестью, рано или поздно оно приходит. Мне по-прежнему вспоминается Старый. Теперь я уверен: он пережил своего Хранителя, и мне безмерно его жаль. Я никому не пожелал бы испытать такую связь, чтобы потом ее потерять. Помню, как он рассказывал нам истории. Думаю, я бы тоже рассказывал. Если бы я мог кому-нибудь объяснить то, что пережил сам, я бы сделал это в надежде, что новые щенята однажды узнают это чувство. Принадлежность. Любовь, если угодно. Я любил крепко и прожил долго. С гордостью говорю: Большой тоже. В золотистой дымке мы думаем о разном, или об одинаковом, но разными мыслями. Впрочем, в глубине они все равно сходятся. – Неплохо мы с тобой устроились, а, Честер? Добродушно ворчу на имя. Нахожу носом его лапу. Кресло низкое, ему удобно меня гладить. Он шевелит мои уши, карябает сточенными когтями мой лоб, пока от касаний не разливается блаженное спокойствие. Я впитываю его целиком, как земля, которой всегда хочется больше воды. Прохожусь в ответ шершавым языком. Слышу, как он смеется. Неплохо мы с тобой устроились, а, Большой? Никто не смог бы лучше. Забери ты тогда Бестолкового или Громкого… но не забрал бы. Ты позвал меня, а я пошел. В этом весь смысл. Там, наверху, он сонно вздыхает. Я тоже потягиваюсь, насколько позволяет ноющая лапа. До заката есть еще время, а веки тяжелеют от усталости и удовольствия. Дремота вьется, как ленивое насекомое, и я засыпаю, ворча на боль в сердце. Думаю: если завтра Большой будет еще со мной, я продолжу его охранять. Я первый из стаи, кто его узнал, и я буду любить его до конца. – Ну-ка, Честер, иди-ка сюда… Я просыпаюсь. Вокруг темно. Солнце давно погасло. Знакомый голос отдается болезненной приязнью в воспоминании, заполняя целиком мою собачью грудь и его человеческую. В конечном счете, это не такие уж разные вещи. Большой держит лапу на моем загривке, и я понимаю, что время пришло. Это был прекрасный вечер. Мое сердце дрожит.            Я облизываю его запястье напоследок, зная, что не почувствую там ударов жизни. А потом сажусь и долго вою изо всех сил, прощаясь с другом. Четырнадцатое лето – окончание – Ну же, Честер, хороший мой, идем. Пожалуйста. Маленькая нерешительно подходит. – Лиз, а что, если он не захочет? – Не могу же я его здесь оставить? У них с Добрым печальные взрослые выражения. Мягкая, игравшая с моей шерстью, вскарабкалась на отца. Крошечный приходил раньше. Он совсем вырос, его голос изменился, но я помню щенячий запах так же хорошо, будто облизывал его вчера. Я перевожу подслеповатые глаза на Маленькую, и зрение играет со мной странную шутку: в нечетких чертах я узнаю Подругу, хотя в интонациях слышу Большого. Она растирает глаза и всхлипывает. За столько лет это человеческое действие я выучил. – Я тоже по нему скучаю, Честер. Мне совсем не хочется ее расстраивать. Если бы я знал, как ей помочь, но я всего лишь пес, переживший бессмертного Хранителя, и больше не имеющий цели. – Разве ты не хочешь пойти со мной? Маленькая хлопает по себе, подзывая. Я думаю: она так на них похожа. Она такая грустная. А потом снова: она так на них похожа. И вдруг, неожиданно для себя, поднимаю голову. – Да? Что такое, Честер? Ты согласен? Люди, ставшие мне родными, живут в этом человеческом детеныше. В обоих своих щенятах. А раз так, разве Хранители могут окончательно умереть? И не в этом ли бессмертии я так сильно ошибся, что не заметил самого простого? Честно говоря, я бы сейчас все отдал за совет. Все, пожалуй, кроме них. Но они… Для них я и сам стал бы Хранителем. – Честер, Честер. Идем со мной, мой старый, любимый пес. Хороший пес. Самый лучший. Хороший пес. Слова величайшего доверия, когда-либо касавшиеся любого из нас, даются Маленькой так легко. Я встаю: почти решился, почти готов. Не знаю, какого знака я жду на самом деле. Может быть, что-то от моего первого Хранителя. От Большого. – А, ты ждешь команду, верно? Господи, как я могла забыть… – О чем ты говоришь? – Мама, почему песик не идет? – Мэтти, ты здесь? Лилз, если вы хотите увидеть чудо, то это оно. – Лиз… – Пойдем, Честер. Слышу свое имя. А потом Маленькая уверенно выпрямляется, отходит, и ее голос рождает самый долгожданный на свете звук. Самый желанный, несущий чистую надежду звук, верность которому я пронесу с собой куда угодно. – Тц-ц. И я иду.