До самого

Шестое лето Крошечного забирает Старая, от которой отдаленно пахнет, как от Большого, поэтому я не возражаю. Детеныш не успокаивается. Он соглашается пойти с другой стаей, лишь когда Быстрая – часть нашей – запрыгивает в машину рядом с ним. Это его немного утешает. Она беспрестанно облизывает маленькую мордочку. Так, мы с ней надолго расстаемся, хотя я пока этого не знаю. Приезжает Маленькая. С ней какой-то другой Молодой, который, видимо, ей важен. Она никак не может его отпустить, кроме тех моментов, когда подходит к Большому, а Молодой старается ее поддерживать. Я распознаю эти движения как ласку, и тоже не возражаю. В другие дни появляется очень много людей, и я часто рычу, но если кто-нибудь влажный и соленый во мне нуждается… что ж. Я честно делаю, что могу. А затем опускается тишина. Распустившись вокруг, бьющая ключом летняя жизнь высосала наш дом досуха, до пустоты. Мы с Большим остаемся там вдвоем. Шестая осень Большой не разговаривает. Если я прошу еды, он выполняет движения так, будто спит на ходу, и больше ни на что не реагирует. Дверь почти постоянно открыта, чтобы я мог входить и выходить, не вынуждая его подниматься. Внутри понемногу становится холодно. Ему все равно. Старая с Крошечным так и не вернулись. Я приношу в лежанку его игрушку. Как он там? Седьмая зима Стала чаще приезжать Маленькая, и с ней Молодой. Я вьюсь под ногами, но в основном бестолково. Молодой часто меня гладит, и через несколько таких раз я начинаю определять его по шагу. У него добрые шаги. Не знаю, как описать. Легкие, мягкие. Я начинаю про себя звать его Добрым. Интересно, Быструю они тоже навещают? У нас изменений нет. С ними Большой ненадолго оживает, но стоит Маленькой и Доброму уехать, как все становится по-старому. Большой сидит в кресле, спит в кресле, и почти никуда не встает. Он выглядит съежившимся. Когда я кладу морду ему на ноги, он всегда реагирует одинаково. – Иди, Честер, поиграй сам. Не знаю, что он говорит, кроме моего имени. Звучит сонно, будто он меня даже не видит. Я тоже скучаю по Подруге, но Большой разучился меня понимать. По ночам у меня болит лапа, сломанная еще в молодости. Мне страшно, что я его подвел. Седьмая весна Новая весна, а у меня больше нет сил. В отощавших боках едва хватает упорства понуро бродить между стенами. Я стал замечать, что теперь сильнее хромаю. Шерсть свалялась. Больнее всего смотреть на Большого. Я думаю о многом, вспоминаю разное. Вспоминаю Старого – того, из моих первых дней щенячества. Снова грызу неотвеченный вопрос: как так вышло, что он остался без Хранителя? Может, его Хранитель тоже угас? Перестал вставать, потерялся в грусти так глубоко, что не нашел дороги обратно? Может ли такое быть, чтобы Хранители умирали? Разве они не бессмертны? Я видел смерть Подруги. Она была Хранителем, но первым, самым главным, навсегда останется Большой. Я вздрагиваю во сне, съедаемый заживо этим страхом. Смотрю в его опустевшие глаза, пока он размеренно разбирается с едой, едва ли ее замечая. Однажды я вижу, как он ходит в поисках припасов, а потом издает эдакий странный звук – раньше он сошел бы за смех, но теперь в нем отсутствует радость – и зачерпывает из моей миски. Больше он в тот день ничего не ел. И тогда я окончательно убеждаюсь, что должен его вернуть. Прошлой весной я не смог отодвинуть смерть, но этой я обязан придвинуть жизнь. – Отойди, Честер. Поиграй сам. Только на меня это больше не действует. Я вижу Большого, как не видел уже давно. Осунувшийся, худой и слабый, голос неверный, словно в нем оборвали все корни, по которым обычно сочится жизнь. Словно теперь она просто выливается наружу, ничего не питая. – Чего ты пристал? Когда он не реагирует на просьбы, я становлюсь настойчивым. – Сказано тебе, уйди, глупый пес. Он машет бледной лапой. Я кусаю его рукав и тяну. – Что ты?.. Прекрати. Тяну упорно, как будто моя жизнь от этого зависит. Может, так и есть. Ткань обрывается у меня в клыках, и я возвращаюсь закусить новый клочок. – Перестань, что на тебя нашло? Честер! Мое имя. Лучше того – доля живой эмоции. Неужели все это время нужно было так мало? Я мог пробудить его раньше? Меня снова захлестывает стыд, и я тяну втрое усерднее. Когда от рукава остаются ошметки, нахожу еще ткань, пока целую. Плевать, за что именно. У меня много ткани. Я должен вытянуть его хоть на себе. – Я не хочу на улицу, отстань от меня! Уходи! Он злится. Я с облегчением вздыхаю, потому что я тоже злился, когда мой Хранитель взваливал меня в свои огромные лапы и нес наружу. Я отлично помню себя в тот момент. В лапе отдается скупой болью. Он звал меня и не сдавался, пока не заставил меня снова ходить. – Марш отсюда! Честер, я не шучу! Я не хочу на улицу, не хочу!. Надеюсь, позже он меня простит. Я вцепляюсь зубами покрепче. – Ай!. Загребая лапами, тащу его вперед. Оборачиваюсь. Хватаю за сухую и беззащитную кожу. Он ругается так громко, что я готов взвыть от надежды. И с последним грубым тоном, с последним упором и мотанием хвоста, мое тощее тело перевешивает его, и он, наконец, поднимается. Меня шатает вперед. Радоваться рано, но я заливаюсь громким лаем. Мне кажется, что это самый громкий звук в моей жизни. Мне кажется, что в его – тоже. Быстро, пока он не упал обратно, я тяну его за полу туда, где в открытую дверь пробирается солнце, и откуда в наш замкнутый мир заползает свежесть. Большой делает один маленький шаг. Подобно Крошечному, когда тот подтягивался за мою шерсть и пробовал перебирать лапками, Большой шагает так осторожно, что нет сомнений – он учится заново, прямо со мной, сейчас. Я прожигаю все воспоминания, превращая их в упорство. Большой с Подругой провожают Снежную туда, откуда ей не вернуться. Крошечный путается в моих лапах. Большой смотрит мне в глаза, а я совсем маленький и невесомый. Еще, еще, еще… Мы оказываемся на солнце выдохшимися. Я оборачиваюсь. Большой потирает искусанную лапу. Он с удивлением смотрит вниз, на меня, и теперь видит – видит по-настоящему. Мы делаем несколько шагов по траве вместе. Потом Большой вдруг падает, обхватывает меня за шею и многократно содрогается всем телом. Я слизываю острую соль. Мы очень, очень долго так стоим, чтобы вернуться к жизни.