Часть 1 Напарник

      Густой и тёмный, лес вокруг не шумел, он дышал: тяжело, влажно, словно в каждом дереве прятались лёгкие, набухшие вековой тьмой.       Женщина-шаман шла по растоптанной тропинке как по тонкому льду. В её движениях не было присущей ей уверенности. Плечи были чуть приподнятые в напряжении, а пальцы рук сжимали складки накидки, ища в ней безопасность. Она цеплялась взглядом за каждое дерево и тень, проверяя, не шевельнулось ли что.       Света было мало. Кроны, сплетающиеся над головой, не пропускали даже тусклый дневной свет. Казалось, сам лес прятал от неё лишнюю правду: лучше не видеть то, что скрывается здесь, в глубине.       Чем дальше она шла, тем яснее было ощущение, что лес дышал вместе с ней, но не в такт, а чуть медленнее. Наблюдая.       Ветви тронулись над головой, но не от ветра, она была уверенна, потому что вышло слишком синхронно. Под ногой хрустнула ветка. Звук был тонкий, но в тишине леса он раздался оглушительно, ударяя по напряженным нервам.       Она остановилась. Пальцы сжали амулет у груди. Проклятая энергия внутри него откликнулась дрожью и тяжёлым пробуждением. Сделала ещё шаг — и ветер, скользнув между деревьев, донёс до неё мягкий и обволакивающий голос:       — Ты пришла ко мне, айриси       Женщина остановилась. Слова были нежны как шелк, но в их ласковости звенело что-то чужое.       — Покажись, — тихо потребовала она, нахмурившись.       Её тело напряглось, когда из-за ствола показался силуэт. Мужчина. Юный и прекрасный. С безупречными чертами лица, словно с картины художника: высокие скулы, тонкие губы, точная линия челюсти без излишней грубости. Он был красив, прекрасен. Ни морщинки, ни изъяна. И глаза — зелёные. Как мох. Как гниль.       Она посмотрела на него на секунду дольше положенного. Его красота ослепляла. Энергия, собранная в амулете, распалась, стоило вниманию хозяйки соскользнуть на лицо юноши, но и это бы её не спасло.       Мужчина усмехнулся, почувствовав её колебание, и в следующую секунду оказался прямо перед ней. Его пальцы сомкнулись на её запястьях, холодные, как у мертвецов. Она выронила амулет. Он упал у её ног, к тонким корням деревьев. Те шевельнулись, и обвили предмет тонкими щупальцами, утягивая артефакт под землю. В глубину и темноту.       — Тише, — шепнул мужчина. Его голос был глубокий, низкий, обволакивающий, как дым от тлеющих трав. Так шепчут не когда хотят утешить, а когда очаровывают, медленно затягивая в петлю.       Он внезапно рассмеялся. Негромко, коротко, и наклонился к её лицу так близко, что их носы соприкоснулись на долю секунды. Это был интимный жест, почти нежный, но в глазах его не было ни капли нежности. Только хищная тьма, холодная и голодная.       Голос его резко изменился с ласкового на грубый:       — Хотя без разницы. Можешь кричать. Так даже забавнее.       В глазах её застыл ужас осознания. Она дёрнулась. И лес дёрнулся вместе с ней, будто и был телом этого существа.       Крик женщины пронесся по лесу и вспугнул птиц.       Корни деревьев пропитались пролитой на землю кровью.       Лес стал сильнее.

***

      Неделю спустя       Токийская столичная техническая школа магии       — Напарник? — в голосе звучала нарочитая вежливость, сдобренная каплей яда.       Годжо приподнял бровь, посмотрел на Масамичи. Может, ослышался? Или, что ещё нелепее, Яга научился шутить. Плохо и бездарно шутить.       — Напарник, — спокойно подтвердил его бывший учитель с легким кивком, словно речь шла о погоде, а не о предстоящем задании.       Кондиционер жужжал в углу, перегоняя сухой поток воздуха. Шум был низкий, вязкий, и именно он подчеркнул тишину, повисшую между ними.       Тёмная повязка скрывала глаза Сатору, но воздух вокруг уже изменился. Уплотнился, отозвавшись его недовольством. Напряжение ощутилось, как едва уловимый импульс давления. Слабый, но директор понял: продолжение будет.       Годжо коротко и нарочито шумно выдохнул, почти театрально-комично. Откинулся на спинку дивана, раскинувшись так, будто ему только что сообщили о сговоре вселенной против него.       — Я ведь был хорошим мальчиком, зачем вы так со мной? Ничего крупного не ломал... в этом месяце. — слова звучали почти игриво. Но лёгкость держалась лишь мгновение: голова откинулась к потолку, и в этой позе чувствовалось не беззаботство, а мрачность, которая поднималась изнутри. Мысли скрипели, как ржавые шестерни: лица старейшин и их гнилая привычка дёргать чужую боль ради собственных игр.              — Это важное задание.       На втором слове было ударение. Масамичи редко ставил ударения в словах. Ладно, подумал Годжо с кривой усмешкой. Совет снова решил поиграть с ним в грязные шахматы.       — И кто же моя вторая половинка?       — Иори.        В комнате повисла тишина. А потом Годжо рассмеялся.       — Какой интересный выбор.       Его рука легла на папку. Бумага шероховато зашуршала под пальцами. Отчет был скуден:       «Деревня находится на юго-западной окраине Японии, глубоко в лесу. Население около 180 человек. За последние три месяца там пропало пять женщин, троих нашли мёртвыми. Среди умерших была зарегистрированная шаманка второго ранга. Предположительно, в местности обитает проклятие, чья агрессия направлена исключительно на женщин. Уровень проклятия не определен».       — Только на женщин? — произнёс вслух. — Это у него целевая ненависть?       — Не исключено, — отозвался Яга. — Но это часть проблемы. Вторая в самих местных, что живут в деревне. Они немного странные... словно знают что-то, но молчат. И ещё, чужих мужчин боятся. Хорошо бы выудить из них хоть какую-то полезную делу информацию, но с тобой говорить не будут. И само проклятие избегает контакта, если рядом кто-то вроде тебя.       — Вроде меня? — Годжо усмехнулся, перекладывая вес с ноги на ногу. — Сильный и...       — Мужчина, — перебил Яга, глядя строго.       Годжо поднял руки, словно сдавался:       — Вы хотите, чтобы она разговаривала с жителями, а я...       Он сделал неопределённый жест рукой, словно стряхивал с пальцев несуществующую пыль.       — ... декоративно стоял в сторонке?       — Иори будет ушами, а ты — руками. Соберёте нужную информацию, а когда проклятие появится, ты ликвидируешь.       Сатору фыркнул.       Утахиме…       Имя мелькнуло — и сарказм ослабел на секунду.       Она была одной из немногих, кому он доверял. Даже если каждая встреча с ней превращалась в словесный поединок, где финалом всегда становилось её искреннее желание запустить в него чем-то тяжёлым. И всё же, доверие оставалось. Вот только, делить задания шаман не любил. Не делал этого ни с кем... разве что, с одним человеком в далёкие школьные годы...       Голос директора вывел его из раздумий:       — Тебе стоит быть ближе к Иори во время этой миссии.       — Вы пытаетесь нас тайно свести? — насмешливый тон. Годжо любил использовать этот тон. Знал, что им можно было довести до белого коления, подняв себе настроение. Иногда использовал его стратегически. А иногда, чтобы самому не беситься. — Я предпочитаю женщин менее темпераментных, чтобы вы знали.       Годжо не хотел казаться грубым по отношению к Масамичи, но сама мысль, что надо делить с кем-то задание открыто щекотала его нервы.       Яга посмотрел на него пристальнее обычного.       — Это проклятие не просто убивает женщин, — сказал он негромко. — Оно их насилует. Последняя жертва умерла именно по этой причине.       Тишина впитала каждую букву. Годжо всё ещё сидел, но плечи напряглись.       — Поэтому, во время задания, не спускай с неё глаз. Все шесть.       В это мгновение утренний свет прорезал жалюзи тонкими полосами. Они легли на его плечо и руку, словно метки, но Сатору не щурился: повязка спасала.       Спустя пару секунд, он медленно встал и выпрямился. Руки убрал в карманы. Не любил, когда кто-то видел, как он сжимает пальцы в кулак.       Масамичи знал, что Годжо это не понравится. Потому и говорил спокойно, но раз он предупреждал быть осторожнее — значит, за этим заданием стояло что-то с явной гнильцой. В отчёте об этом, конечно, не напишут.              Утахиме.       Годжо знал, что она ещё не успела полностью оправиться от предыдущего задания. Старейшины уже швыряли её в новое.       Дверь в кабинет чуть приоткрылась. Девушка невысокого роста прошла внутрь. Она вежливо поздоровалась по этикету, и положила бумаги на стол директора. Взгляд её цеплялся к Годжо.       Сатору заметил. Слегка приподнял уголок губ в улыбке. Этого хватило: её глаза засияли. Он знал, что даже с повязкой всегда ловил такие взгляды. Женщины любили дарить ему внимание: сильнейший, красивый, богатый. Он иногда позволял им это — протянутая улыбка, лёгкий флирт, не больше. Её взгляд скользил по нему сверху вниз. Голодный. В нём не было места тому, что сейчас теснило его грудь.       Секретарь не заметила его напряжения так же, как он не заметил её завитые локоны, свеже отсриженную челку и яркую помаду на губах.       — Я разберусь, — сказал коротко, и развернулся, чтобы выйти из кабинета. Папку с документами к делу он захватил с собой. Прочтёт детали позже.       Шаги его были лёгкие, почти неслышные, но они не смягчили тяжесть, что осталась в комнате.

***

      Тем же днем.       Киотская техническая школа магии.       Иногда это возвращалось — вкус соли на языке, от которого живот сводило в болезненный спазм. Кровь никогда не была откровением для шамана, но тело сейчас реагировало иначе: на запах, на вкус, на каждую красную тень под веками.       Раньше она просто морщилась и отводила глаза. Теперь же приходилось замирать, приказывать телу оставаться неподвижным, чтобы дрожь не прорывалась наружу.       Повязка тянула кожу на щеке. Под ней был свежий, тяжёлый шрам. Прямой, как разрез в её биографии. Он шёл от виска к скуле, пересекал лицо под углом, и даже в тишине казалось, что он пульсирует собственной памятью. В зеркало она почти не смотрела: там жило напоминание.       Никто не сказал ни слова о том, как теперь выглядит её лицо. Сёко, туша сигарету, выдохнула с усталостью:       — Ты живая.       Выжившая.       И это слово жгло сильнее, чем сам шрам.              Утахиме кивнула тогда. И сейчас — перед директором — тоже кивает. Вдыхает глубоко, чтобы напомнить себе, что может. Что лёгкие, если постараться, вместят достаточно воздуха, чтобы перестало трясти. На выдохе она почти верит, что справляется.        Голос директора мягок, даже осторожен. Он говорит, что сожалеет тревожить её так скоро, но задание требует. Слова падают ровно, но в них слышится приговор. Лицо Утахиме напрягается: серьёзное задание? После того как она едва вернулась живой?       Последнее задание Утахиме Иори закончилось провалом и оставило в ней зияющую трещину. И теперь каждое новое было не просто обязанностью, а попыткой забрать у себя обратно имя шамана. Отказ с её стороны — признание. Того, что она больше не в строю, что её выбросили за край. А согласие позволяло дышать вместе с другими.       Но Утахиме не была глупой. Должен быть подвох, подумала она. А потом, когда директор произносит имя её напарника, мышцы снова сжимаются — на этот раз не от тошноты, а от раздражения.       — С кем?       Она сделала вдох. Медленно, через нос, чтобы выровнять дыхание. В висках стучало. Наверное, от нехватки кислорода… или от шока.       Иори подняла глаза на Гакугандзи, цепляясь за надежду, что это ошибка или, в редкой для него манере, неудачная шутка, но кабинет был нем, и тишина давила. Лишь старые часы на стене отсчитывали секунды глухими ударами. Каждый щелчок отзывался, как капля в глубокой пещере. Директор только ввёл её в ещё больший стресс.       — С Годжо.       Звук имени ударил сильнее, чем любой щелчок. Бумага в её пальцах смялась в уголке. Совсем чуть-чуть. Никто бы не заметил, но сама Утахиме знала: если начала мять, значит, точно всё.       — А вы уверены, что это не… ошибка? — напряжение в голосе натянулось так явно, что его почувствовал бы даже первогодок, ещё не умеющий слышать подтексты.       На хрена Годжо напарник? Это же... Годжо.       Она старалась держать тон вежливым. Хотя внутри закипал ураган эмоций и вопросов.       — Не ошибка.       — Он же… он же… — она запнулась, сделала вдох. Тяжело было подобрать слова, когда она пыталась скрыть возмущение за стеной, об которую ударилась её внутренняя логика. — Он же один ходит. Всегда.       — В этот раз ему нужна будет помощь.       После слова "помощь", Утахиме еле сдержалась, чтобы не уставиться на директора, как на человека, сказавшего дичайшую глупость.       — Моя помощь?       Язык едва не сорвался в крик: это же безумие, он выведет меня в первый час, и всё рухнет, но слова остались внутри горьким привкусом на языке.       Мужчина кивнул.       — Жители деревни могут обладать важными знаниями для выполнения задания, но они боятся посторонних мужчин. Одного его туда отпускать... мы так только паники создадим. А с тобой они на контакт пойдут. Ты нужна для спокойствия местных жителей и добычи информации, которая поможет ликвидировать проклятие.       Её дыхание чуть сбилось. Вот оно что. Её зовут не как шамана или специалиста, а как голос. Информацию — собери. Атмосферу — разряжай. Сиди рядом, пока настоящая работа будет на чужих плечах. Конечно. После её провала доверять могли только так.       Но и отказаться значило согласиться с тем, что она стала никем. Для неё было мало остаться в живых.       Её пальцы на мгновение сжались сильнее, чем нужно. Она всё ещё не сказала семье о шраме.       Каждый раз, когда представляла этот разговор, внутри поднималось плотное, вязкое отвращение. Не к ним, но к самой необходимости объяснять. Её бабушка бы тяжело вздохнула и холодно плюнула: "теперь тебе точно не выйти замуж".       Ей двадцать восемь, и это звучало как приговор: "почти тридцать", будто календарь обрушивался на голову быстрее, чем годы. Возраст в их глазах измерялся не прожитыми годами, а количеством оставшихся шансов. После тридцати женщина "уже не то", не такая свежая, не такая выгодная.       Утахиме ненавидела это слово — выгодная.       Для родни ценность измерялась кольцом на пальце и ребёнком на руках.       Шрам стал бы для них окончательным приговором.       Красота была её капиталом в их мире.       Теперь — спорный актив.       Горло сжалось. Она сглотнула, выпрямилась чуть сильнее, чем требовалось. Спина стала прямой, как линейка. Это происходило каждый раз, когда внутри появлялся страх. Тело вставало на защиту, даже если разум колебался.       Она знала: если не вернёт себе хотя бы место шамана, то потеряет всё. Шла к этому слишком долго, сбивая руки в кровь, выбирая путь, который никто из её семьи не понимал.       Иори перевела взгляд на директора, кивнула коротко; бумага перестала шуршать в пальцах, движения стали точными.        Потом взгляд вернулся к документу. Строчки плыло одна за другой, пока взгляд не остановился на последней. Глаз дёрнулся.       — Притворяться семейной парой, — в голосе не было удивления. Только обида, завуалированная хладнокровием.       Слово "семейной" отозвалось в памяти голосами родственников, запахом благовоний в родительском доме, тяжёлыми взглядами соседок, оценивающих её как товар на витрине.       — Так будет спокойнее. Если местные увидят вас как пару, то доверия будет больше.       Годжо.       Сильнейший.       Тот, кто в одиночку справляется с тем, что другим не под силу.       И она как дополнение и способ сделать его присутствие приемлемым.       В груди поднялось жёсткое, почти металлическое ощущение. Уязвлённая гордость.       Утахиме понадобилось пару секунд, чтобы убедить себя, что это задание может стать новой точкой отсчета для неё.       Перед тем, как дать окончательный ответ, она мысленно начала складывать пачки успокоительного в аптечку: на случай раздражения, на случай тревоги, на случай Годжо, потому что это будет — она уверена — худшая миссия в её жизни. Сразу после той, что оставила шрам на пол лица, конечно.       — Я выполню задание, — сказала она.       Через широкое окно разливался утренний свет. Он ложился на лист в её руках, подчеркивал дрожь пальцев, высвечивал повязку на щеке. Свет был тяжёлый, но именно в нём она стояла прямее, чем обычно.