Часть 2 Деревня

      Аэропорт Осака.       Потоки людей двигались плотной рекой, чемоданы стучали по плитке с сухим, равномерным ритмом, а объявления в динамиках разрезали пространство женским механическим голосом. Запах кофе смешался с холодным воздухом кондиционеров.       Годжо заметил её сразу. Утахиме стояла у стойки регистрации, чуть в стороне от толпы. С идеальной прямой спиной, словно кто-то вставил ей в спину линейку.       Про семейную пару Сатору прочитал позже и усмехнулся. Широкой, довольной усмешкой. Он представлял себе, как будет подшучивать над Утахиме. Ему нравилось, когда она взрывалась маленьким вулканчиком, краснела до кончиков ушей, а пальцы её искали что-то пригодное для броска. И чем больше был предмет, тем ярче и честнее была её эмоция. Он считал это традицией, которая не менялась. Времена года сменялись, ученики сменялись, всё вокруг менялось, ломалось, а реакция Утахиме Иори на него оставалась константой вот уже несколько лет.       Иори не знала, что это было одним из нескольких вещей, которые держали его на плаву. Годжо был привязан к её крикам и ворчанию, потому что они напоминали ему о беззаботных временах. И, возможно, потому что она не смотрела на него глазами женщины-секретаря. Утахиме видела идиота. И это давало ему редкую возможность просто быть собой.       Оттого, когда он подошёл к ней лёгкой, расслабленной походкой, его клоунада была особенно яркой:       — Надеюсь, ты не будешь храпеть ночью, а то семейная жизнь быстро даст трещину.       Ещё и комнату с ним делить... пронеслось у Утахиме в голове загробным тоном. Она потратила около часа, добираясь до Осаки. В Киото, несмотря на всё его величие, аэропортов не было. В висках её уже пульсировала усталость, а повязка тянула кожу как тонкое напоминание. Утахиме не трогала её, уже успев выработать привычку: не напоминать себе лишний раз. Она только крепче сжала ручки чемодана и двинулась с места.       Он двинулся следом, не торопясь. Сатору принял молчание Утахиме спокойно. Он скользнул взглядом по её пальцам на ручке чемодана, и продолжил нести чушь. В конце концов, Годжо всегда считал, что игнорирование — это приглашение продолжить.       — А кровать у нас будет большая? — продолжил он, на этот раз не глядя ни на кого. — Ну, знаешь, чтобы у нас была зона тактической дистанции. Это важно в семейной жизни.       Утахиме подняла на него взгляд. Спокойный, почти сдержанный. Только один мускул дёрнулся у скулы.       — Я сплю, не издавая ни звука, — сказала она. — В отличие от тебя.       — Откуда ты знаешь, как я сплю?       — Ты самый шумный человек в радиусе ста километров. Сомневаюсь, что спишь иначе.       Он довольно прищурился.       — Это даже комплимент, знаешь?       На нём были тёмные очки вместо повязки. Конечно. Утахиме слышала, что он предпочитал очки, когда встречался с девушками или ехал отдыхать. Она была в одной категории с отдыхом. Иори слегка сдёрнула нос в раздражении.       — Это диагноз. Что ты вообще здесь делаешь, Годжо? Ты ведь можешь просто телепортироваться.       — И оставить свою слабую жену одну и без защиты? Я хороший муж, знаешь ли.       Слово "слабую" ударило по ней точнее, чем он рассчитывал. Место её шрама болезненно кольнуло, но она не позволила себе дёрнуться, только мрачно произнесла:       — Не называй себя моим мужем.       — Какая грозная, ай!       Утахиме поняла, что три баночки успокоительного, ничтожно малы. Ведь первые две она явно разобьет об его голову (читай: бесконечность), а третью — об стену с дуру. Итого: запас на половину дня.       Они прошли к посадке. Люди вокруг торопились, звучали сигналы сканеров, пахло чужими духами. В самолёте они сели рядом. Подлокотник между ними делил пространство с точностью хирурга. Утахиме смотрела в иллюминатор на серый бетон взлётной полосы. Подождала, пока Годжо устроится, подождала ещё. Потом заговорила почти в стекло:       — Ты когда-нибудь сталкивался с проклятиями, которые нападают только на женщин?       Годжо слегка повернулся к ней, без своей обычной ухмылки. Очки отражали холодный свет салона. На лице была редкая замудчивость. Перепалки перепалками, но оба могли говорить на серьёзные темы.       — Нет.       Пауза.       — Но ты не плачь, Утахиме, ведь рядом с тобой сильнейший.       Она не смотрела на него, просто сидела. Спокойно и ровно. Значит — волновалась. Он ответил чуть тише:       — Ты просто собираешь информацию. Остальное на мне.       Самолёт оторвался от земли. Давление изменилось: в ушах, в груди, где-то глубже. Утахиме не ответила. Она понимала, что он прав. Арифметически, по рангу, по логике задания. Большая часть этой работы будет его. Она это знала ещё до вылета, но знание не спасло её от тягучего ощущения внутри. Ей хотелось большего.       — И если хоть что-то почувствуешь — звони... Или кричи. Тебя сложно не услышать.       Утахиме смотрела в иллюминатор. Земля уходила вниз. Она ждала, сама не зная чего. Это была их первая встреча после её последнего задания. Она была готова к фразе про лицо, к шутке, которая полоснула бы по свежему шраму и дала бы повод вспыхнуть по-настоящему, выпустить что-то, но её не последовало. Его клоунада шла по старым рельсам. Ничего не изменилось. Будто он отказывался видеть в ней раненую.       Облака закрыли землю. Утахиме не знала, напрягла ли её его неожиданная сдержанность.

***

      Деревня Аямори*       Деревня лежала в горах, отрезанная от всего мира. Дорога к ней вилась серпантином и исчезала за перевалом. Утахиме смотрела на неё из окна машины.       Место выглядело почти наивно-сказочно. Для неё, родившейся в Киото, впечатление было особенно острым. Киото она считала городом строгости и правил: храмы с точной геометрией линий, каменные ступени, стерильно выметенные сады, звон трамваев, запах жареного угря и сладостей от уличных торговцев — всё существовало в отлаженном порядке. Даже красные ворота тории стояли так, будто измеряли пространство.       А эта деревня жила иначе.       Лес больше всего бросался в глаза: зелёный, густой, он держал деревню в кольце и подходил вплотную к домам. Поглощал. Кривые ветки склонялись к крышам. Тени ложились длиннее, чем позволял вечерний свет.       Некоторые дома выглядели осевшими и склонившимися к земле словно прислушивались к ней. Крыши едва уловимо тянулись в сторону леса. Это можно было списать на старость дерева.       Прибыли они ближе к вечеру. Фонари загорались один за другим, бумажные абажуры ложились на крыльца мягким жёлтым цветом. Утахиме слышала звон колокольчика у храма и стрёкот сверчков. Из домов тянуло соевым бульоном.       Женщин на улицах почти не было. Она увидела одну и то, в сопровождении мужчины. Неудивительно, конечно, с учётом событий.       Иори чувствовала проклятую энергию в воздухе. Деревня пульсировала страхом людей, что ощущалось как давящая тяжесть, от которой тело хотело сжаться, но она не позволила себе этого сделать.       Утахиме пыталась прочувствовать и другие источники проклятой энергии, которые бы могли указать источник проклятого духа, но их не было. Утахиме знала, что контроль проклятой энергии – это навык. Опытные маги умели её подавлять, как и проклятия высокого уровня. Оттого, даже если в докладе не был прописан ранг проклятия, Утахиме понимала, что это особый уровень.       В центре располагалось единственное трехэтажное здание — отель. Вывеска висела криво, извиняясь за внешний вид. К отелю вёл деревянный мост, краска на перилах мостика была выцветшей как роза, оставленная на солнце. Мост был перекинут через пруд, густо затянутый круглыми листьями кувшинок. Ветки деревьев по краям сада сливались в густые силуэты. Рядом со входом стояли фонари. Свет в них был тусклым и жёлтым, как разлившийся мёд.       Внутри было тихо. Им быстро помогли расположиться. Комната была застелена татами. Плотными и чуть пружинящими под шагом. Запах сухой рисовой соломы был едва уловим. Раздвижные перегородки-сёдзи пропускали сквозь себя свет и каждый звук. Казалось, стены не защищают, а наоборот, выдают всё наружу: дыхание, движение, тишину.       Низкий деревянный столик стоял ближе к окну, а рядом — плоские подушки для сидения. На стенах висели две бледные акварели с пейзажами.       В углу комнаты был аккуратно сложенный футон. Один. Утахиме он показался слишком узким. Тот, что для пар, привыкших теряться друг в друге: в дыхании, в теле, в ночных разговорах. Идеально подходящая для тех, кто любит тесноту. И совершенно непригодный для тех, кто дорожит личным пространством.       Утахиме замерла.       Как, чёрт возьми, мы это будем делить?       Она услышала, как за её спиной Годжо бросил сумку в угол с показательной небрежностью. Он уже всё оценил.       — Вот это комната! — сказал он с той самой радостью, с какой объявляют о бесплатных напитках в баре. — Экономия пространства, сближение партнёров.       Он специально сделал паузу, ожидая её реакции, и добавил:       — Думаю, это отличный шанс проверить, насколько мы совместимы.       Она не обернулась. Стояла неподвижно, хотя прекрасно слышала каждое слово.       — Или можем составить график, — продолжал он. — Полночь до трёх — твоя смена, с трёх до рассвета — моя. Правда, мне больше нравится идея, что ты вечно пытаешься отодвинуться, а я всё равно рядом.       Он подбрасывал слова в воздух легко и игриво. Его можно было сравнить с жонглёром, выступающим перед королём, при этом полностью уверенном в своих навыках.       Утахиме сделала вдох. Глубокий, ровный, но не вспылила, не дала ему насладиться её реакцией. Просто решила, что об этом подумает потом. Сейчас лучше сосредоточиться на деле, а именно — пойти в дом старейшины деревни. Чем раньше начнут, тем быстрее всё это закончится. И тем быстрее она сможет вернуть себе свой статус шамана.

***

      Дом Старейшины.       Дом стоял на краю деревни. Узкие проёмы окон, что были меньше, чем у соседних построений, со стороны напоминали настороженный прищур пожилого человека, недоверчиво смотрящего на незнакомцев. Утахиме удивилась собственному сравнению, но на окна больше не смотрела.       Когда они подошли к веранде, половицы тихо отозвались под шагами. Запах встретил раньше слов: слабый, почти угасающий аромат ладана и влажная прохлада, въевшаяся в балки.       Дверь отодвинулась с мягким шорохом. Старейшина поклонился, приветствуя их. Он был невысоким, плотным в плечах мужчиной. Тёмные волосы с обильной сединой было небрежно убранные назад. Широкое лицо с глубокими морщинами у глаз и складками у рта. Руки были загрубевшие, с короткими пальцами, как у человека, привыкшего к земле.       — Спасибо, что приехали, я вас ждал, моё имя Окумура Рэйсин*. — Сказал он с лёгким поклоном. Голос его был хрипловат. — В нашей деревне… творится черт знает что.       Утахиме поклонилась в ответ, Годжо лишь кивнул. Мужчина провёл их внутрь. Татами тихо пружинили под ногами. Где-то в глубине дома поскрипывала балка. Свет от бумажных ламп ложился мягкими прямоугольниками на пол. Рейсин предложил им сесть за Чабудай*.       Взгляд Годжо скользнул по мужчине, по стенам, по углам. Проклятая энергия чувствовалась липкой как мёд. Она цеплялась к балкам и к старым трещинам. Годжо понимал, что такое возможно, с учётом количества стресса, пережитого старейшиной.       На Утахиме дом давил иначе, чем снаружи, не страхом, а чем-то старым. Усталостью, которая живёт в стенах дольше, чем люди.        Годжо первым нарушил молчание.       — Расскажите по порядку, — сказал он спокойно.       Старейшина медленно кивнул.       — Сначала пропала одна девушка. Молодая невеста, прям в день церемонии. Её искали всей деревней. Весь лес перерыли. Потом вторая, дочь охотника.... и так до пяти. — Его пальцы сжались на ткани кимоно. — Троих нашли мёртвыми. Что с оставшимися двумя никто не знает, да и думать бояться. Вы ведь знаете, в каком виде нашли труп последней...       Сатору слушал, склонив голову чуть в бок. Троих нашли, двоих нет. Значит, проклятие движемо не голодом, а чем-то интереснее. Он покатал эту мысль, как косточку от сливы.       — Люди напуганы, — продолжил Рейсин. — Дочерей растить здесь уже никто не хочет. Говорят, уедут. Но если уедут, деревня сгниёт. Кто останется?       В голосе слышалось отчаяние. У Утахиме на секунду сдвинулись брови в знаке сочувствия.       Годжо одновременно читал пространство. Энергия концентрировалась не равномерно. Где-то плотнее, где-то чище. Могло означать, что человек возвращался взглядом к одному и тому же месту снова и снова, и место это помнило. Годжо думал: человек, в чьём доме так оседает энергия, либо очень долго боится, либо очень долго виноват. Иногда это одно и то же.       — Мы теперь женщин лишний раз не выпускаем, да и они сами боятся выходить. Только с мужчинами. И чужих здесь не любят. — Он бросил короткий взгляд на Годжо и неловко усмехнулся. — Но с вами проблем быть не должно. Разве что ваш рост может привлечь внимание.       Он попытался пошутить, разрядить атмосферу. Годжо улыбнулся.       — Постараюсь не слишком возвышаться.       Старейшина кивнул, благодарный за лёгкость, и перевёл взгляд на Утахиме.       — Вам будет проще поговорить с местными, но последняя женщина, что хотела помочь… тоже пропала.       Слова повисли в воздухе тяжело.       — Поэтому прошу вас, — он посмотрел на Утахиме особенно внимательно, — не ходите по лесу одна.       Утахиме кивнула.       — Через три дня у нас фестиваль, — продолжил старейшина. — Это важное событие. Люди ждут его каждый год. Я хочу, чтобы к тому времени они чувствовали себя в безопасности.       Голос его стал тише. В деревнях не любили отменять традиции. Даже когда что-то шло не так.       Утахиме слушала, но взгляд, как и у Годжо, скользнул по комнате — привычка, выработонная годами работы. Зацепился за фотографию на низком комоде. Мужчина и женщина в старых одеждах. Между ними — двое мальчиков, похожих друг на друга.       Старейшина проследил её взгляд. Его лицо на мгновение изменилось.       — Близнецы в деревнях, — сказал он. — К несчастью. Глупое старое поверье. Мои мальчики всегда были хорошими. Всегда помогали, но им всё равно досталось от этого мира...       Утахиме слышала, что раньше в Японии отношение к близнецам было преимущественно негативное. Считалось, они сеяли несчастье и от них чаще избавлялись. Сейчас такое редко встретишь в крупных городах, но... судя по тому, как дрогнул его голос, в некоторых деревнях так и не перестали выносить приговоры.       Он провёл пальцем по стеклу рамки. Утахиме почувствовала, как тяжесть в комнате сдвинулась, став плотнее. Горе перемещалось вслед за вниманием человека, который его нёс.       — Один умер.       Пауза.       — Второй остался. Я им очень дорожу.       Седина у висков блестела в ламповом свете. Под глазами залегли тени. Утахиме слушала его голос и чувствовала истощение.       — Мне жаль, — сказала Утахиме.       Пауза осела. Осела в деревянных балках, в трещинах старого лака, в стекле рамки, к которому всё ещё прикасался его палец. Слова старейшины впитались в дом, как вода в сухую землю. И дом принял их. Дом знал эту историю. Слышал её раньше.        И в эту плотную, натянутую, как влажная ткань тишину вплелись шаги снаружи. Деревянные доски крыльца отозвались негромким стоном. Сёдзи мягко скользнула в сторону, впуская вечерний воздух и фигуру, заслонившую свет фонаря.       В комнату вошёл молодой мужчина. Высокий, хоть и голову ниже Годжо, и без нарочитой лёгкости. Тёмные волосы спадали на лоб. Утахиме привлекли его глаза оттенка молодой травы после дождя. Он был очень красив. Она задержала на нём взгляд, и отвела, ощутив, как собственная строгость кольнула изнутри. Не время пялиться.       — Простите, что задержался, — сказал он на мягком деревенском диалекте. — Работа в поле.       Голос его был низким и спокойным. Слова растекались иначе, чем в столице или крупных городах. Местные обороты цеплялись за слух. Утахиме пришлось напрячься, чтобы уловить смысл.       Прежде чем мужчина успел заговорить ещё раз, старейшина негромко представил его. Окумура Кагэри*.       Кагэри сел рядом с отцом, и старейшина вновь заговорил:       — Мы полагаемся на вашу помощь, — сказал он спокойно. — Предоставим всё, что нужно. Сегодня отдохните. Дорога утомительна.       — Спасибо за заботу, — отозвался Годжо прежде, чем Утахиме успела открыть рот. Голос был лёгким. Он потянулся — лениво, как кот на солнце — и произнёс с той интонацией, которая звучала одновременно как любезность и как приговор:       — Не переживайте. К фестивалю ваши женщины будут скучать по другим поводам.       Старейшина смотрел на него секунду. Потом что-то в его лице чуть отпустило.       Его сын кивнул.       — Уже вечер. Отдохните.       Дом снова скрипнул. Ветер коснулся бумаги сёдзи, и тень от рамы дрогнула. Иори встретилась взглядом с сыном старейшины ещё раз. В его взгляде было осязаемое внимание, от которого Утахиме не знала, куда деть руки.

***

      Вечером их усадили в маленькой общей зале при отеле. Хозяин гостиницы оказался мужчиной высоким и красивым, с густыми волосами, собранными в хвост. Рядом стояла его жена: склонившись над столиком, с перевязанной рукой, расставляла пиалы. Движения её были осторожные, но привычные. Видно, не в первый раз работала с болью. Утахиме картина не удивила: в деревнях женщины часто тянули на себе многое.       Хозяин принёс еду: мисо, жареную рыбу, рис. Он задержался у дверей чуть дольше, чем следовало. Его взгляд скользнул от Утахиме к Годжо и обратно, потом губы растянулись в улыбке.       На стол лег аккуратный узелок из шёлковой ткани.       — Для молодой пары, подарок от отеля, — сказал хозяин, кивнув. — Чтобы ночь была тёплой.       Он ушёл, но в воздухе осталось что-то интимное. Обычно, в подобных мешочках, парочкам давали попробовать ароматические смеси, распологающие к "приятной ночи". Годжо рассмеялся. Его смех привлёк взгляды в зале, и Утахиме захотелось провалиться сквозь пол.       — Великолепно, — негромко усмехнулся Годжо, подхватывая свёрток и крутя в руках, как трофей. — Ты видишь? Нас уже благословили. Теперь мы официально должны радовать хозяев отеля.       Утахиме не ударила его только потому, что бить горе-мужа на людях по этикету некрасиво. Вместо этого, она сжала палочки чуть сильнее и уставилась в тарелку с рисом, вдыхая аромат блюда.       Вдох. Второй. На третьем его рука легла ей на талию. Лёгкий жест, от которого она чуть вздрогнула, почувствовав, как бесконечность мягко обвела её, отделяя его тепло пальцев от её тела. Касаний не было, но она всё равно застыла на пару секунд, и Годжо наклонился к самому уху. Голос его прозвучал так, как говорят только любовники ночью:       — Расслабься. Мы играем в счастливую семейную пару. Подыгрывай.       Её затылок вспыхнул жаром. Она чувствовала его близость и одновременно отсутствие прикосновения. Это сбивало с толку. Его чертовы техники всегда сбивали с толку.       Она сделала вид, что поправляет чашку. Это работа. Для жителей деревни они муж с женой, что приехали сюда отдохнуть от городской суеты, насладиться природой и горячими источниками. Только старейшина деревни и его сын знает, кто они.       И всё же мысль кольнула: интересно, а другим женщинам он так же шепчет? Тем же низком, мягким тоном? Она резко проглотила её, как горькое лекарство. Ей нет дела. Ей не должно быть дела, но румянец предал её, полыхнув на скулах.       Она вспомнила давнюю ночь в общежитии, когда они, ещё подростки, играли в бутылочку. Гето тоже был там. Сёко с досадой наблюдала за происходящим. Бутылка крутилась по кругу, а Годжо, склоняясь ближе, прошептал ей:              — Утахиме, твоя очередь.       Она закатила глаза и ответила язвительно. Он усмехнулся и добавил ещё, но тише:       — Не плачь, если я не выпаду. Не всем дано целоваться с сильнейшим.       В тот момент хотелось затолкать эту бутылку ему в рот, чтобы замолчал хоть раз в жизни. К счастью, выпал не он, а Нанами — и она облегчённо выдохнула. Но шёпот остался в памяти.       И вот теперь, годы спустя, он снова шептал. Голос изменился из-за возраста, но тембр был тот же. Единственное, тогда он был ближе: без бесконечности, с дыханием, щекочущим щёку. Теперь между ними была стена. Невидимая, но ощутимая. И она не знала, что её напрягало больше: чувствовать его рядом или не чувствовать вообще.       Она отодвинула чашку, выровняла дыхание и заставила себя смотреть прямо на журавлей, нарисованных на фарфоре. Спустя пару секунд, Утахиме чуть сдвинулась, наклонилась ближе, ровно настолько, чтобы со стороны это выглядело естественно. Его рука оставалась на талии. Со стороны они выглядели, как пара.       — Кстати, — он опустил взгляд в чашу с супом. — Вокруг деревни рассредоточены источники. По виду как проклятая энергия, но они статичные. Маяки.       Утахиме подняла взгляд. Когда он успел осмотреть периметр? Они же только пришли...       — Зачем?       — Чтобы я за ними пошёл, — ухмыльнулся он. — Аккуратно расставлены. Почти лестно. Красивые вещи всегда зовут смотреть ближе.       В его голосе звучала ирония, но глаза оставались сосредоточенными. Годжо мысленно подметил, что ему было непривычно. Делиться картой, которую он привык держать в голове во время миссий.       Пока он говорил про энергию снаружи, Утахиме зацепилась за дом изнутри — за то, как усталость старика въелась в балки раньше, чем он успел открыть рот. За то, как его пальцы сжались на кимоно, когда он считал девушек вслух.       — Он что-то недосказал... касательно женщин, — произнесла она, не поднимая взгляда от тарелки.       — Много чего, — отозвался Годжо. Взял палочками кусок рыбы, и уже подумал о десерте. — И энергия в доме слишком неровная.       — Это может быть человеческое горе, — сказала Утахиме, вспомнив давление, которое ощущала в доме, когда старик говорил о сыне и о том, что деревня может остаться пустой.       Сатору на секунду перестал жевать. Покосился на неё.       — Ммм, не думаю. Ты завтра поболтай с женщинами. Я сам разберусь со стариком и причудами леса.       — Конечно, — бросила она, мысленно закатив глаза. Ему лучше знать. И не стала уточнять, что именно он имел в виду под "разберусь" — с Годжо это редко означало то, чем казалось.       Некоторое время они ели молча. Вкус был привычный, но для Утахиме сама атмосфера оставалась чужой. Взгляды хозяев ощущались как тонкая нить, натянутая через комнату.

      ***

      Дверь закрылась с мягким щелчком. Утахиме сбросила обувь и молча направилась к дальнему краю комнаты, к той самой половине татами, которую мысленно оккупировала пару часов назад. Ночевала она, правда, одна. Годжо, откинувшись к косяку, в последний момент сообщил, что собирается пройтись по деревне ещё раз. Сказал и добавил, что всё равно поздно спит.       Она обдумала завтрашний день. Решила, что звонить домой не будет. Ещё день тишины, где можно не слушать, как считают года до «почти тридцати», и как взвешивают шанс на будущую фамилию. Ей сейчас нужна была только одна фамилия — её собственная, возвращённая через работу.       Перед сном Утахиме подошла к окну. Бумажная рама сёдзи пропускала полоску ночи. За ней сразу же открывался лес. Густой, огромный, близкий. Стволы теснились друг к другу так плотно, что в темноте казались единой массой — не рощей, не чащей, а сплошной вертикальной тенью. Ни просвета, ни дороги. У корней, выходящих из земли, была странная плотность. Они не просто цеплялись за почву — они тянулись по ней, как вены под тонкой кожей.       Она коснулась края рамы и приоткрыла створку. В комнату хлынула прохлада позднего вечера. Пахло сыростью, мхом, влажной землёй. Лес словно наклонился к ней. Ветки шевелились как рёбра при вдохе. Утахиме замерла, её дыхание шло чаще. Сначала от прохлады, потом от ощущения, что лес отвечал медленной, тягучей волной, как наблюдатель, которому некуда спешить. В этой ровной, терпеливой тьме не было покоя.       Мысль пришла как чужой голос, произнесённый близко к уху:       "Пропало пять женщин. Найдены тела трех. Женщину-шаман изнасиловали".        Сердце забилось сильнее. Она закрыла створку и задвинула перегородку до конца, но даже через тонкую бумагу осталось чувство: снаружи кто-то продолжал дышать. Красиво и неправильно.