Часть 3 Кошмары

      Деревня затихла раньше, чем погасли фонари. А лес за окном, ей казалось, не спал. Просто стал тише, плотнее, и терпеливее. Утахиме лежала на футоне и слушала эту тишину, пока усталость не накрыла её с той тяжестью, против которой не помогает ни воля, ни раздражение. День высушил её до дна. Тело провалилось само, но тьма так и не подарила ей покоя.       В темноте пахло железом. Солёно, густо и липко. Так пахнет своя кровь, горячая и живая, стекающая по лицу, по шее и по исцарапанным рукам.       Гнилое дыхание монстра обволакивало её со всех сторон: запах разложения, смешанный с её кровью, забивал лёгкие, не давая вдохнуть.       Она хотела крикнуть, но рот распахнулся в немоте. Грудь свело судорогой, а каждая мышца ощущалась придавленной к твёрдой земле. Утахиме казалось, что сама почва держала её и вжимала в себя, радуясь, что поглощает её.       Лапы с когтями рвали кожу. Боль шла слоями, как раскалённое железо по нервам. Лицо вспыхнуло огнём от резкого разреза от виска к щеке. Она знала эту боль. Именно так родился её шрам: длинный и болезненный.       Утахиме не могла отвести взгляд, тварь наклонялась ближе. Смерть смотрела прямо в неё. Кровь разлилась по губам. Почва жадно впитывала каждую каплю. Всё было так реально, что мозг не мог отделить реальность от воспоминания: та ночь, тот бой, её ошибка.       Снова.       Она дёрнулась — и вскрикнула вслух. Резко села, как вырываются из воды после долгого пребывания в ней. Воздуха не хватало. Лёгкие сводило, рот открыт, а вдоха нет. Только жгучая пустота внутри.       Ей снились эти кошмары. С тех пор каждую ночь. С криками, с мокрыми от слёз подушками. Кошмары не проникали в разум туманной дымкой, они врываясь как вода, хлестнувшая в нос. В висках распухала тупая боль, и тело дрожало, пока по щекам текли слёзы, смешиваясь с воображаемой кровью.       Она надеялась — наивно и отчаянно — здесь, в этой деревне, на задании, они проявят милосердие и оставят её на несколько ночей. Не оставили. Сторожили её сон, врываясь в него острыми копьями. И она снова была одна. Беспомощная и расколотая.       Она сжала себя изнутри: соберись. соберись. соберись. Ты на задании, чёрт возьми.       Поглощенная тревогой, Утахиме не сразу заметила, как тьма рядом с ней зашевелилась. Лишь когда пространство дрогнуло, и воздух плотнее стянулся, она почувствовала вибрацию проклятой энергии.       — Эй. Дыши.       Его энергии.        Голос Годжо был низким. Она пыталась успокоиться и дышать ровнее, не хотела, чтобы он видел её ещё слабее, чем считал, но в тоне его голоса было что-то не подходящее хозяину, от чего она растерялась. Там была мягкость. Чужая и непривычная. Шутка, резкость, насмешка — это она знала, могла терпеть, злиться и отражать. А эта… эта дикая, внезапная мягкость вдруг напугала её сильнее любой его грубости.       Она прикусила губу до крови, удерживая дрожь. Пальцы сжимали простыню так, словно от этого зависела жизнь. Он подался ближе, и она почувствовала тепло его руки на затылке. Движение было осторожным и медленным, словно он боялся раздавить её. Пальцы скользнули в волосы, пригладили их, прижимая дрожь обратно в её тело.       Она пыталась сделать ровный вдох. Сердце билось о прутья рёбер. Годжо мягко поставил её руку на свою грудь, её пальцы мелко дрожали.       — Дыши со мной.       Грудь поднималась и опускалась под её рукой с той спокойной методичностью, которой у неё сейчас не было и которую она, сама не заметив, начала повторять. Вдох. Пауза. Выдох. Снова.       Темнота в комнате была той же, но давить перестала. В груди стало тише. Так стихает эхо в большом пустом пространстве. Дрожь в пальцах унялась последней.        Утахиме вновь провалилась в сон с мыслью, что это был третий раз, когда они касались друг друга без бесконечности между ними. Третий, но самый близкий и тёплый.

***

      В школьные годы, Утахиме было любопытно: что такое эта бесконечность, о которой Годжо так самодовольно рассказывал, и как она работает?       Их собрали вместе на межакадемические соревнования — токийских и киотских, на несколько дней. Класс был непривычно полным: киотские держались чуть особняком, токийские делали вид, что не замечают этого. Утахиме сидела на ряд позади Годжо и смотрела на его затылок с тем особым раздражением, которое бывает к людям, чьё существование почему-то невозможно игнорировать. Всё было буднично, пока она, будто сама себе назло, не потянулась к нему с кусочком бумаги.       Пальцы дрогнули. Сначала бумага наткнулась на невидимую преграду, и она почувствовала лёгкий, но отчётливый стоп: проклятая энергия отталкивала её, защищая его плечо от любого прикосновения. Барьер дышал, как пульс, и её ладонь упиралась в пустоту. Она задумалась над ощущением, но в следующую секунду всё исчезло.       Бумага скомкалась у него на плече, а кончики её пальцев, соскольнув от внезапности, случайно коснулись его шеи.       Она отпрянула мгновенно. Сердце забилось сильнее. Он не обернулся — только повернул голову, самую малость, ровно настолько, чтобы она увидела усмешку:       — Кажется, ты увлеклась.       Иори вспыхнула и швырнула в него ручку. Та, конечно, не попала. Он засмеялся, но не смех она запомнила, а то короткое, неловкое мгновение, когда его техника исчезла для неё и она почувствовала его кожу. Такую же теплую, как и у неё.

***

      Утро пришло неслышно. Сначала был легкий треск цикад за стеной. Сама природа лениво пробуждалась вместе с ними. Затем мягкий свет, просачивающийся сквозь тонкую бумагу окна. Он лежал на полу полосами. В воздухе кружилась пыльца.       Она не сразу поняла, где находится. Комната проступала постепенно, деталь за деталью как акварель, которую разводят водой: бледные стены, запах рисовой соломы, мягкий свет. А потом она почувствовала: её лоб упирался в чужое плечо, и чье-то дыхание отзывалось внутри неё ритмичным эхом.       Она напряглась. Подняла голову. Годжо спал. Его лицо казалось другим. Резкие линии, которые днём делали его взгляд одновременно острым и невыносимым, сейчас смягчились. Тени от ресниц ложились на скулы. Он выглядел уязвимее. Просто человеком, которому, судя по всему, снилось что-то необременительное. Ей было странно видеть его без повязки, ухмылки и без слов.       Потом Утахиме вспомнила ночь. Память пришла со всей нежелательной отчётливостью. Она вцепилась в него как в спасательный круг. А он её успокаивал. Румянец вспых на её щеках от стыда и неловкости.       Иори смотрела на него ещё секунду и именно в эту секунду его ресницы дрогнули. Он открыл глаза, но без той сонной постепенности, с которой просыпаются люди, что действительно спали. Годжо смотрел на неё в упор и она поняла: он не спал. Лежал, слушал её дыхание, чувствовал, как она смотрит на него, и терпеливо ждал.       Утахиме застыла.       — Доброе утро, — сказал он. Голос был мягким, с той ленивой теплотой, которая хуже любой насмешки. — Знаешь, девушки вначале обычно просят мой номер, а ты сразу в рубашку вцепилась и в постель. Ай-ай, а выглядишь приличной.       Она задохнулась от собственного румянца.       — Я спала.       Они лежали без привычного расстояния между ними. И от этого комната казалась меньше. Значительно меньше.       — Ты вся красная, — заметил он.       — Это моё лицо! — рявкнула она.       Встала. Вышла из комнаты. Постаралась не торопиться — и не успела: сёдзи закрылась за ней быстрее, чем следовало для человека, которому всё равно. Утахиме решила подождать, пока лицо перестанет гореть.       За закрытой сёдзи Годжо смотрел в потолок. Пыльца кружилась в полосах света. Тело помнило её тепло. Помнило с той конкретной, физической отчётливостью, которую он не ожидал.              Он не спал эту ночь. Она вцепилась в него как человек, который тонет, но не хочет, чтобы это видели. А он придвинулся ближе.       Снаружи трещали цикады.       Годжо закрыл глаза.

***

       Неловкость за утреннюю сцену цеплялась за Утахиме, пока она не решила убрать её туда, куда убирают вещи, с которыми некогда разбираться. Позже. Сейчас было задание. Задание.       Утахиме шла по узким улочкам. Камни под ногами были тёплыми, и в воздухе висела тяжесть полуденного света. На прилавках продавались овощи и сушёная рыба; из дверей доносился низкий голос женщин. Люди пропускали её, кивали — сухие, вежливые жесты. Их взгляды останавливались на повязке у виска, сползали по щеке. Взгляд задерживался на повязке чуть дольше, чем нужно для простого любопытства.       Утахиме шла и не трогала лицо, хотя рука и машинально дёрнулась вперед, но она себя сдержала.       Сёко делала всё, что могла и всё равно осталась неровная полоса, красная, чуть припухшая. Её кожа не хотела отпускать этот след. Сёко извинялась, и Утахиме только качала головой: вина была не в подруге. Ошибку совершила она сама. Стремилась выше, сильнее, а рухнула — громко и с треском. Теперь её лицо было этим треском.       У реки репетировали. Три женщины в кимоно стояли на каменных ступенях — тёмно-синее, пыльно-зелёное, цвета старой сливы — и тянули движения танца. Руки плыли медленно, запястья разворачивались с той выверенной точностью, которая даётся годами повторения. Ткань колыхалась. Наверняка готовились к фестивалю, подумала Утахиме. Рядом стояли двое мужчин. Само собой разумеющееся присутствие, как тень в ясный день.       Она подошла ближе, когда танец прекратился. Поздоровалась, представилась: приехала с мужем, слышала про несчастья, хотела бы понять, что здесь происходит. Голос держала ровный, мягкий, располагающий. Не была обучена расспрашивать жителей как детектив, но понимала, что надо быть осторожной, лишнее давление точно спугнёт.       Женщины отвечали. Кивали. Говорили про лес, про осторожность, про то, что места здесь непростые. Всё правильное, всё округлое — ни одного угла, за который можно зацепиться. И всё время, пока она говорила, они краем глаза смотрели куда-то за её плечо — туда, где в нескольких шагах стояли мужчины.       Утахиме это отметила и убрала внутрь. Может, беспокоятся за женщин. Может, просто привыкли давить. По ощущениям — второе, но сейчас она не могла сказать точно.       Потом, уже почти попрощавшись, она спросила мягко: никто не замечал, что им плохо было или что-то не так?       — Ну, женщина, что приехала последней, была такая странная... — сказала светловолосая. — Мы думали просто характер такой.       — Странная? — спросила Утахиме мягко. Так, будто просто уточняет.       — Ну вот... неспокойная. Всё время смотрела на лес. Спрашивала про него. Мы говорили — не ходи, там нехорошо, — она пожала плечами, — не слушала.       — Одна пыталась туда уйти, — добавила вторая, помоложе. — Несколько раз. Мужчины возвращали.       — Мужчины? — Утахиме подняла взгляд.       — Ну да, — сказала светловолосая просто, как говорят об очевидном. — Кто же ещё. Женщине одной туда нельзя.       Утахиме запомнила её глаза: зелёные, как речная вода в тени.       Жаль их, конечно, — сказала третья напоследок, уже уходя, и голос у неё был такой, что Утахиме на секунду не поняла, про пропавших она или про кого-то ещё. — Но сами, наверное, богов прогневали. Вот и наказание.       Утахиме кивнула. Попрощалась. Отошла.       Она шла и думала, что суеверие — это панцирь. Удобная объяснительная система, которая снимает с людей необходимость думать о неудобном. Девушки погибли — значит, сами виноваты. Значит, нарушили что-то. Утахиме этот механизм понимала умом, но что-то в ней каждый раз упиралось, как кость в горле, — и не давало просто принять и идти дальше.       Она складывала услышанное аккуратно, как складывают вещи. Ответов не было. Только текстура гладкая там, где должны быть зацепки.       Мужчины говорили охотнее. Этого она не ожидала, но быстро поняла: они говорили охотно потому, что не считали её разговор чем-то важным. Женщина спрашивает — можно отвечать снисходительно.       Один, прислонившийся к стене возле лавки, выслушал её молча, потом сказал почти ласково, хотя рот у него при этом скривился:       — Не стоило девушкам в лес ходить одним. Места у нас непростые.       Второй — постарше, в соломенной шляпе — добавил с мягким акцентом, как добавляют очевидное:       — У нас тихо, если себя правильно вести. Зачем было идти туда? Сами на себя беду навели, сами виноваты, дурные.       Она удержалась, чтобы не дернуть бровями от удивления, смешанного с раздражением. Ни капли сочувствия. Ни намёка на тревогу. Только сдержанные, устоявшиеся фразы, произнесённые так, будто речь шла не о погибших людях, а о глупых девках, которые забыли, как себя вести.       Утахиме кивнула. Медленно, терпеливо, с выражением человека, который слушает и соглашается. Внутри сжалось от раздражения, которое она убрала глубже, туда, где оно не мешало работать.       — Женщинам одной тут нельзя, — добавил кто-то за её спиной. — Хорошо, что вы с мужчиной приехали. Надёжнее так.       Она повернулась медленно. Кивнула ещё раз. Не деревня, а круг сексистов. Даже по отношению к ней, чужой, взрослой женщине, позволяли себе покровительственные взгляды и снисходительный тон.       Рай для Наои Зенина, — подумала она.       Она сделала несколько шагов в сторону, чтобы дышать ровнее, и едва не столкнулась со стариком, который посмотрел на неё с тем особым прищуром, который бывает у людей, переживших достаточно, чтобы перестать следить за словами.       — Спрашиваешь про беды наши? — сказал он, не дожидаясь вопроса.       Помолчал. Пожевал что-то. Потом сказал в пространство, туда, где по его мнению находилась вся накопленная несправедливость мира:       — Говорили мы старейшине, что близнецы — это проклятие. Избавиться надо было, пока не поздно. Так нет, пожалел. Вот и нажалел на всю деревню.       Он сплюнул на землю.       Утахиме смотрела на него секунду.       — А что старейшина?       — Что-что, — старик дёрнул плечом. — Любил их. Отец.       В слове "отец" не было уважения.       — Любовь эта нам боком вышла как видишь.       — Вы думаете, деревню прокляло рождение близнецов?       — Я это знаю. От них все всегда избавлялись. И проблем не было.       Он больше не смотрел на неё. Разговор был окончен.       Утахиме отошла. Старейшина говорил о близнецах с болью. Старик говорил о них как о сорняке, который не вырвали вовремя.       Утахиме думала.       Деревня обвиняла женщин в том, что те ходили в лес.       Деревня обвиняла близнецов в том, что те родились.       Деревня умела находить виновных.       Может, проклятие родилось именно здесь, — подумала она. — Не в лесу. Здесь. Из этого всего.       Она держала эту мысль в голове как держат что-то хрупкое, не зная ещё, бьётся ли оно. Её зацепила ещё одна деталь: у женщины у колодца и у мужчины у лавки, как и у сына старейшины, глаза были зелёные. Разные оттенки, разная глубина, но зелёные.       Она сочла это интересной редкостью.

***

      Сушёный ананас был приторным. Годжо жевал его методично и смотрел на деревню сверху — с крыши храма, куда забрался просто потому, что высота давала угол обзора, недоступный с земли. Три школьника внизу таращились на него с той смесью восхищения и нерешительности, с которой дети смотрят на взрослых, делающих что-то очевидно запрещённое. Один явно хотел спросить, как туда забраться, но не спросил. Слишком уж отстраненным был мужчина.       Сатору понял, что местность странная. Не загадочно странная, а паршиво странная. Проклятая энергия окутывает всю деревню и лес целиком неровными волнами. Пропитывает балки, тропинки, кроны деревьев. Лес видимо дышал ею так давно, что уже не мог отличить её от себя.       Само проклятие пряталось, играя в прятки. Годжо это быстро понял. Оно чуяло его присутствие и не выходило. Умная тварь. Только расставило ловушки по периметру — красиво, аккуратно, почти с эстетикой, — но на него они не реагировали. Слишком слабые. Рассчитанные на кого-то другого.       На кого-то другого.       Он жевал ананас и думал: зачем совет отправил Утахиме. Без шести глаз трюки с туманами тяжело разглядеть, это объясняло его присутствие, но вот... зачем отправлять раненую женщину? Он покатал этот вопрос, как шарик в руке, и с каждым оборотом мысли что-то внутри становилось жёстче.       Приманка.       Совет умел считать. Проклятие атакует женщин-шаманов. Утахиме — женщина-шаман. Задание получено, напарник назначен, всё выглядит разумно, пока не думаешь о том, кем именно она является в этом уравнении.       Годжо не злился легко. Злость была неэкономной эмоцией, он предпочитал направлять энергию в более полезные русла, но сейчас в груди что-то сжималось.       Он мог перерыть весь лес. Запустить фиолетовым — и от проклятия осталось бы воспоминание. Грубо, но быстро. Вот только, лес прилегал к домам вплотную, корни деревьев путались с фундаментом. Деревня сидела внутри этой чащи. Любое грубое движение и он причинит вред именно тем людям, которых приехал защищать.       Иногда его работу усложняло присутствие людей. Он давно это принял, как принимают неудобный, но неизменный факт. А значит, надо было искать иной способ.       Утахиме он использовать не собирался. Выкопает это проклятие голыми руками раньше, чем позволит старейшинам их грязные шахматы. Снова.       Он съел последний кусок ананаса.              Две недели назад, Сёко позвонила ему посреди ночи. Он был на задании, расхаживал внутри Сиднеевской Оперы в поисках одного древнего артефакта. Её напряжённый голос заставил его остановиться: она редко звонила ему с таким тоном.       Сёко всегда знала, где проходят миссии Утахиме. Это приносило ей утерянный покой после миссии, с которой не вернулся Хаибара.       Годжо потребовалось несколько секунд на телепортацию и ещё минута на то, чтобы найти Утахиме.       Было много крови, и Утахиме посреди неё. Без сознания.       Годжо давно принял одну вещь: шаманы умирают на заданиях. Его коллеги могли умереть на любой миссии, в любой день недели и дня. Смерть была привычным фоном, но когда он увидел Утахиме в крови, внутри что-то сдвинулось с места. И с тех пор не вернулось.       Он перевязал её раны, прежде чем телепортировать к Сёко. Руки его не дрожали, но пальцы запомнили.       Отправь совет её на задание так скоро без него, он бы нашёл способ отменить это задание, но... отправили с ним. Что, по всей видимости, должно было его успокоить. Совет умел упаковывать неудобные решения в разумные обёртки.       Годжо смотрел на лес с крыши храма. Где-то там сидела умная тварь и ждала своего момента. А в деревне внизу Утахиме сейчас разговаривала с кем-то из женщин, и при этом наверняка убеждала себя, что должна сделать больше.

***

      День выдался жарким. Душ был единственным, о чём она думала последние полчаса. Вода оказалась горячей. Утахиме закрыла глаза, позволила себе минуту просто стоять, не думать ни о деревне, ни о задании, ни о Годжо с его утренними репликами, от которых уши до сих пор помнили тепло.       Именно тогда она почувствовала лёгкое, едва уловимое колебание проклятой энергии. Открыла глаза. Прислушалась. Вода шумела, пар оседал на стекле, всё выглядело обычно. Она выключила воду, потянулась за полотенцем, и... ничего не нашла.       Иори выглянула из-за занавески. Одежды не было! Зато окно было открыто — то самое окно, которое она точно закрывала! — и в проёме, покачивалась ветка. Тёмная, узловатая, а на ней... её одежда.       Утахиме моргнула. Некоторое время смотрела на это. Глаз нервно дёрнулся. Живой, мать его, лес.       Она нашла взглядом полотенце — оно обнаружилось на полу у двери. Словно само туда перебралось. Утахиме обмоталась им и подошла к окну.       — Отдай! — сказала она, хотя понимала, что слова для ветки были пустыми, но ей было важно выразить её возмущение и шок вербально.       Ветка качнулась. Почти весело и медленно поползла назад — к лесу, который начинался сразу за стеной отеля, плотный и тёмный.       Утахиме смотрела на ветку секунду. Потом ещё одну.       Она знала, что это глупо. Знала, что форму можно просто оставить, но именно это слово — оставить — встало поперёк горла. Старейшина попросил не ходить в лес — она кивнула. Мужчина и женщины в деревне сказали то же самое — кивнула ещё раз. Лес забрал её одежду — и она должна была снова кивнуть?       Нет. Лимит был исчерпан.       Она остановилась на этой мысли. Подождала, пока злость чуть осядет достаточно, чтобы думать. Это манипуляция, Иори понимала. Проклятие издевательски манит её пальцем, и она стоит у окна и рассматривает наживку как голодная рыба. Профессионально это выглядело плохо, но... возможно, именно поэтому и стоило пойти. Посмотреть, как оно действует в прямом контакте, когда цель идёт сама. Это была информация, которую иначе не получить, сказала она себе. Достаточно убедительно, чтобы двигаться дальше.       Лес хочет её одежду — пусть попробует удержать.       Она перелезла через подоконник.       Земля под ногами была сырой. Лес сомкнулся вокруг, тихий и плотный. Ветка маячила впереди, одежда всё ещё висела на ней белым пятном, и Утахиме шла следом с таким выражением лица, с каким ходят люди, которые ещё не решили, злиться им или изумляться.       — Да вы издеваетесь, — почти прошипела она.       Живой лес не ответил. Зато остановился. Ветка замерла, одежда качнулась, — и Утахиме потянулась, почти дотянулась, и ветка разжалась.       Одежда упала на землю.       Утахиме посмотрела вниз. Посмотрела на ветку. Сделала шаг и земля ушла из-под ног раньше, чем она успела понять, что происходит. Края ямы осыпались под руками, ветки хлестнули по рукам и плечам, и через секунду она уже сидела на дне — в грязи, в полотенце — и смотрела на небольшой квадрат неба над головой.       Тишина.       Потом зашипела: тихо и сквозь зубы, потому что громко было бы уже совсем плохо — и начала выбираться.       Ветки не пускали. Цеплялись за полотенце, за волосы, скользили по рукам тонкими острыми касаниями, которые не столько причиняли боль, сколько мешали. Она шипела и тянулась вверх. Полотенце окончательно перестало быть белым.       Телефона не было. Ничего не было. Только яма, грязь, лес и её собственное дыхание, которое она методично выравнивала, потому что паника занимала место, нужное для мышления.       Годжо говорил: кричи, если что.       Она представила его лицо. Представила, что он придёт и найдёт её в яме, в грязном полотенце, в лесу, куда она пришла за собственными штанами.       Нет.       Утахиме закрыла глаза на секунду. Выдохнула. Нашла внутри то место, откуда берётся техника — не сила, а точность, собранность, умение обозначить границу между собой и тем, что снаружи. Развернула защиту. Энергия пошла наружу ровной волной. Ветки замерли. Отступили на сантиметр, потом ещё. Лес притих словно решил подождать.       Атак не последовало. На её слабый сигнал ответит был отступлением, а не давлением. Наблюдало? Иногда это хуже охоты. Умная тварь.       Утахиме открыла глаза, ухватилась за ближайшую неподвижную ветку и полезла наверх. Руки скользили по коре, колени упирались в земляную стену, полотенце мешало решительно всему — но она вылезла. Встала. Отряхнулась с таким видом, будто именно это и планировала.       Подняла свою одежду с земли.              Выпрямилась.       И обнаружила Кагэри.       Он стоял в нескольких шагах с лопатой в руках и смотрел на неё с выражением человека, которого жизнь уже удивляла, но не настолько. Щёки его были красными. Взгляд он отвёл — вниз, в сторону, куда угодно лишь бы не на тонкое полотенце на женском теле.       Утахиме отвернулась. Почувствовала себя идиоткой, но сказала первое, за что зацепился её взгляд:       — Лопата зачем?       — Яму рыл, — сказал он, всё ещё не веря своим глазам, и тоже отвернулся от неё.       Они стояли спиной друг к другу.       — Зачем?       — Зверей ловить. Вредителей.       — Большая яма для маленьких вредителей.       — Это для волков. — Пауза. — Вам лучше уйти из леса. Одной здесь нехорошо быть.       Он уставился куда-то в сторону с видом человека, изучающего кору деревьев. Она стояла в грязном полотенце с одеждой в руках, и между ними было молчание особого качества.       — Этот лес, — сказала он наконец. Голос звучал неуверенным. — Он заманивает. Не ведитесь. Мужчин оно не трогает... мы можем ходить... но вы, пожалуйста, — он запнулся, так и не посмотрев на неё, — будьте только в деревне.       Утахиме удивилась, но не ответила. Только зацепилась за его фразу и молча пошла обратно к отелю.       Кагери не оборачивался ещё две минуты. Стоял с опущенным вниз взглядом, смотрел на грязную лопату в руках. Снизу лопата была тёмная. Бордовые пятна, перемешанные с грязью, выглядели совсем плохо. Он поморщился. Ему надо отмыть лопату. Снова.

***

             Иори вернулась грязной. Земля въелась под ногти, трава оставила зелёные росчерки на запястьях, и где-то в волосах торчали листья. Раздражение смешанное с неловкостью. Ей повезло, она считает, что лес забрал только одежду. Оно пыталось её выманить? Могло атаковать, но...       Она вспомнила слова Кагэри: мужчин оно не трогает. Охотиться на женщин. Вот только, действия не были похожими на охоту. Скорее, так дразнят кошку верёвкой. Но...       Почему оно не атакует мужчин?       И почему оно не атаковало её активно?       И ещё... Кагэри ведь не шаман. Обычный человек не чувствует проклятую энергию, не видит как она движется и не знает её логики. Обычный человек говорит "туда лучше не ходить". Размыто и суеверно, как говорили большинство деревенских, но он описал поведение. Значит знает больше. Откуда неизвестно. Ей нужно поговорить с Кагэри ещё раз. Попозже. В более подобающем виде.       Утахиме занесла эти мысли в ту часть сознания, где лежало всё остальное про деревню и посмотрела на окно. Она, конечно же, было открытым. Она быстро перелезла через подоконник, и спустила ноги на татами. Затем выпрямилась, обернулась и застыла.       Годжо был в номере. Сладость в его руке замерла на полпути ко рту. Взгляд прошёлся по ней один раз — полотенце, грязь, трава в волосах.       — Ты... — начал он.       Не закончил. Попробовал ещё раз.       — Утахиме...       Это тоже не стало фразой. Просто имя, произнесённое с интонацией, которой она у него раньше не слышала. Утахиме подумала, что за последние сутки она услышала много интонаций, которых раньше от него не слышала.       Сладость тихо легла на столик рядом. Он сделал к ней шаг. Глаза двигались по царапинам на её руках, по полосе грязи на щеке, по полотенцу, которое своим видом рассказывало историю красноречивее любых слов.       Потом что-то в нём щёлкнуло.       — Значит, — сказал он, и голос был уже почти обычным, только чуть более ровным, чем нужно для беззаботности, — моя жена возвращается домой через окно. В полотенце. С травой в волосах. — Пауза. — Я боюсь спрашивать.       — Тогда не спрашивай, — сказала она.       — Я спрошу. — Он скрестил руки. — Как прошёл твой день, Утахиме?       Она смотрела на него секунду. Потом подняла руку и вынула из волос травинку — длинную, с листиком. Кинула в окно, за которым был лес, совершенно не раскаивающийся.       — В деревне живут сексисты, а лес забрал мою одежду, — сказала она будничным тоном, потому что все остальные тона израсходовала за день.       Годжо смотрел на неё.       — Лес, — повторил он. — Забрал одежду.       — Да.       — То есть, ты пошла в лес за штанами?       — Годжо.       — Нет, я просто, — он провёл рукой по лицу, изображая задумчивость, в которой скрывалось недовольство, — пытаюсь выстроить картину. Она выстраивается, но как-то не очень мне нравится. Старейшина, помню, просил тебя не ходить в лес. Ты так хорошо кивала вчера вечером. Я почти поверил, что это было согласие.       — Я шаман, а не беспомощная женщина.       В голосе не было нот обиды, только раздражение, которое медленно, но верно кипятилось.       Он смотрел на неё. На то, как она стояла — прямо, с этим своим позвоночником-линейкой, который появляется каждый раз, когда ей страшно или больно или важно не показать ни то, ни другое.       — Ты шаман, что пошла на поводу у проклятия, которое всего-то поманило тебя пальцем.       Утахиме мысленно скривилась как от удара. Ей только что вручили профессиональный подзатыльник. Ты позволила себя отвлечь как отвлекаются первокурсники.       — Зато теперь я знаю, что оно не всегда охотится. У него какие-то свои правила, Годжо. Оно умное. И сын старейшины понимает, что эта штука живая, а не просто несчастья суеверных людей.       Годжо на секунду замолчал. Оба наблюдения он отметил, но сейчас они только добавили новый слой к раздражению.       — Хорошо. Допустим, информация может и хорошая, а способ дрянной. Ты сыграла по его правилам.       Она не ответила. Он был прав. Она знала. Возразить по существу было нечего, а признавать вслух она не собиралась.       Молчание затянулось. Взгляд Годжо скользнул вниз на мгновение, задержался на стройных ногах.       — Переоденься, — сказал он, отворачиваясь. — Замерзнешь.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась с мягким щелчком. Пальцы его рук чуть сжались. Он не стал думать, почему.

***

      Телефон был тёплым в руке. Неприятно тёплым, как что-то живое. Гoджo слушал Сёко. Тела трех найденных женщин были доставлены ей на осмотр.       — Женщину-шамана убило проклятие. Оно высосало из неё жизнь.       Он кивнул — мысленно — потому что это было понятно, укладывалось в привычный порядок вещей, и в ту картину мира, которую он носил в себе столько лет, что она давно перестала быть картиной и стала просто миром.       А потом голос Сёко изменился. Едва уловимое уплощение, как если бы из голоса вынули что-то, на что она сама не рассчитывала наткнуться.       — У остальных трупов нет следов проклятой энергии.       Деревня лежала перед ним в сумерках. Он смотрел на это и чувствовал, как секунда, которая последовала за словами Сёко, растягивается пока что-то внутри него тихо и методично переставляло вещи с привычных мест на новые.       Проклятия он понимал. Они были злом у которого есть природа, есть логика, есть запах — и есть противодействие. Против проклятий существовал он сам, но...       — Их убил человек?       Он услышал собственный голос со стороны и подумал, что этому его научили годы: не показывать, в какой именно момент земля уходит из-под ног.       — Да.       Он не двинулся с места.       Деревня внизу выглядела так же, как пять минут назад. Фонарь у моста всё ещё горел мутным жёлтым. В окне напротив кто-то двигался — силуэт, тень, обычный человек в конце обычного дня. Из трубы дальнего дома тянуло дымом. Всё выглядело совершенно нормально.       Как легко, оказывается, выглядит обычное зло. Он усмехнулся, но усмешка вышла более горькой, чем его обычная.       Годжо смотрел на окна: одно, второе, третье — и думал: кто-то из этих людей, возможно, знает, чьи руки это сделали. Может, сидит сейчас за ужином. Может, смеётся над чем-то. Проклятая энергия не оставила следов, потому что её там и не было. Там были человеческие руки.       Годжо убрал телефон.       Утахиме была в номере, он чувствовал её проклятую энергию.       Он не уходил с крыши до рассвета.