Была ли Кан Ми На на самом деле?

Шесть утра. Такси в аэропорт приедет через двадцать минут. Странно уже сейчас скучать по квартире, в которой ты все ещё находишься. Странно скучать по человеку, который прямо сейчас стоит напротив тебя и с умилением улыбается в ответ на каждое твое действие и слегка растерянное после непродолжительного сна выражение лица. Ми На сидит в прихожей на своем кислотно-розовом чемодане, старательно снимая с ключей акриловый брелок с изображением ее любимой героини из сопливого романтичного аниме. На ключах Су Бона был такой же, только с парнем. «Мультики» он не любил, да и этих робких слащавых мальчиков в них тоже, но главное, что девушке нравилось. — И куда ее нацепишь? — спрашивает Танос, опираясь плечом о стену тесной прихожей. Он сам то спал от силы часа три, в голове все смешалось, остались только тоска по приятным воспоминаниям и нарастающая боязнь расставания. — Не знаю. Но ключи мне больше не понадобятся, — Ми На пожимает плечами, просовывая палец в металлическое колечко брелка. — it's just a year. Не говори так, будто уезжаешь навсегда, — Су Бон хмурится и берет женскую ладонь в свою, стараясь случайно не сжать ее слишком сильно. Ми На ничего не отвечает. Формулировать предложения сложно. Мозг не варит, а печальное лицо напротив соображать не помогает. Все могло быть куда проще, потому что Су Бон готов сам требовать ласки, как раненное животное, и не заставлять ее отвечать. Не заставлять клясться в любви, не заставлять самостоятельно проявлять инициативу. И лучшим исходом было бы дать ему редко сочащейся из их отношений нежности, но это невозможно. Потому что по дому, суетясь, все ещё ходят родители, напоминают про какие-то личные вещи, документы и время. — Точно все положила? Ну смотри, не дай Бог в аэропорту развернут, — строгий голос матери не избавляет от желания провалиться в сон и не переживать этот день. Не переживать перелет, не переживать это расставание. Женщина останавливается в коридоре, наблюдая за весьма печальной картиной. — Да ну вы что, молодежь.. — тяжело, понимающе вздыхает. — Ладно, дочь, папа вышел на балкон, пойду с ним постою. Через минут десять зайду за тобой. Как только дверь квартиры тихо закрывается (потому что шуметь на этаже в такую рань было запрещено), Ми На встает с чемодана, чтобы оказаться напротив Су Бона в полный рост. Они ждут несколько секунд, точно боясь прикасаться друг к другу, и парень делает первый шаг, обвивая тонкую талию руками и притягивая возлюбленную к себе. Она запрокидывает голову назад, позволяя ему несколько раз медленно и легко коснуться пухлых бледно-розовых губ. Ничего пошлого, не поцелуй — обещание. Его обещание ждать и ее обещание вернуться. Парень наклоняет голову и сгибается так, чтобы рост позволил уткнуться носом в изящную ключицу. Почувствовать слабый запах дорогих духов, прижать Ми Ну к себе в последний раз за год. Или за всю жизнь? У них нет театральных слез и клятв в любви до гроба. Они ничего друг другу не обещают, хотя могли бы. По крайней мере один из них мог. Не могла Ми На. Потому что вырваться из этой глуши было целью ее жизни. Международная журналистика была целью ее жизни, обмен студентами и возможность перевестись в иностранный вуз на втором курсе. Это невозможное возвращение — лишь пучина обмана, в которую был втянут не только Су Бон, но и Ми На. Ее шансы вернуться были не выше, чем шансы больного раком четвертой стадии выжить. Она никогда не привязывалась, никогда не любила, а теперь не может выдавить из себя и слова, потому что все это будет отвратительной ложью. Кроме, разве что, одной вещи, которую она никогда раньше не произносила вслух. Радость глупа и безмолвна. — Я люблю тебя, — сдавленно произносит девушка, и по телу словно проходит разряд. Попытка перевести дыхание и сморгнуть выступившие на глазах слезы ни к чему не приводит. Она упирается ладонями в грудь Су Бона в немой просьбе отстраниться, и он сразу ее исполняет, как и любой другой каприз своей девушки. — Я тебя тоже очень люблю, Бьюти, — так по-детски назвать ее прозвищем из средней школы, когда перед ним взрослая девушка, студентка, готовая к самостоятельной жизни в другой стране. — Время, — Ми На отворачивает голову и тяжело вздыхает. Она накидывает на плечи ветровку, сует ноги в сандали на платформе. Девушка проводит по нижнему веку безымянным пальцем, проверяя, не потекла ли тушь, когда дверь открывает мать, а чемодан уже в руках у Су Бона. Сейчас она спустится, сядет в такси, последний раз посмотрит на него вживую из окна белой Тойоты. Сначала расскажет, как долетела и заселилась. Потом учеба, другой язык, новые знакомства. С каждым днём сообщения в их чате будут становиться все реже и холоднее, а потом девушка просто прекратит отвечать, навсегда оставив после себя вырезанный на сердце Су Бона вопрос — была ли Кан Ми На на самом деле.