Как лебедь моногамен

Ми На сидит на черном диванчике, впитавшем в себя запах огромного количества дорогих духов. Длинные черные мартинсы красиво смотрятся в комплекте с кожаной юбкой на худых женских ногах. Она вертит в пальцах ножку бокала, пьет небольшими глотками какое-то горькое, невкусное шампанское. Другим же нравится? К 26-ти годам общественное мнение — ее самая страшная зависимость. Вряд ли она вообще в достаточной мере заинтересована в таких мероприятиях, как концерты, но когда кто-то снимает вип-ложу и предоставляет возможность написать очередную статью для портфолио, то эта идея не может быть не заманчивой, даже если никто из сидящих вокруг не интересует ее в достаточной мере, как и она их. Позвали из приличия. Им ещё вместе работать, а работает она прекрасно. Отмечает детали, комментирует едко, старается нравиться и нравится. Не коллегам, но читателям точно. А ещё мужчинам. Журналистка — идеальная профессия для будущей примерной жены, которая сложит ручки у семейного очага и будет ждать своего добытчика с завода. Но Ми На не такая. Она не чья-то. Сама по себе. В чужой стране, на работе, в пустой квартире. Фоновые диалоги и громкая музыка из размышлений не выводят. Чудесное умение концентрироваться. В какой-то из жизней она определенно снайпер. Такая же ценная и одинокая. Глаза бегают по сцене с исполнителями, вечно сменяющими друг друга. Рассматривать их лица желания не было, поэтому Ми На через стекло лениво поглядывала на два экрана: над сценой и сбоку, демонстрировавших две разные картинки. — Ми На, ты с нами? Кан Ми На, послушай, — знакомая трясет ее за плечо, заставляя выпрямить спину и отвлечься, — Таноса знаешь? Ну «ДримСити», «Один по цене двух», «На красный», — воодушевленно говорит блондинка, довольно щурясь, — Ну не говори, что не знаешь! Около года назад в топах спотифай висел, после выхода альбома. Ми На наигранно удивлённо поднимает брови, напрашиваясь на новую порцию хватаний за черный пиджак и женского визга над ухом. Таноса она знала только одного, и самых приятных воспоминаний он, мягко говоря, не вызывал. Прозвище свое получил ещё в девятом классе, когда на спор покрасил ногти на левой руке в цвета камней бесконечности. В груди от этих воспоминаний не щемило и жалеть о содеянном она не собирается. Ощущалась только некая тоска по юности и родному городу, где остался Су Бон. Но она ведь не осталась. Она ведь тут. Значит сделала все правильно. — Я только попсу слушаю, и то по праздникам, — девушка отставляет бокал в сторону, не в состоянии больше терпеть этот неприятный привкус во рту. — Уважаемые зрители, просьба посмотреть на экран, — один из присутствующих за столом делает дикторский голос, как и полагалось в их профессии. Коллега кивает в сторону экрана, и Ми На нехотя поворачивает голову. Зал застыл, темно и тихо. Секунды через три начинается какая-то незнакомая мелодия, и толпа взрывается, видя на сцене своего идола. А вот ложи его ещё не видят, ждут, пока включат свет. И его включают. Ми На должна прямо сейчас упасть без чувств, рыдать и спрашивать судьбу, за что ей это все. Но она не двигается. Лишь холод проносится по телу, словно электрический разряд, когда знакомые руки с кучей фирменных колец держат микрофон. Су Бон почти не изменился. Зал подпевает голосу, который когда-то говорил только с ней, пел только ей и произносил «люблю». Немного хриплый, но не прокуренный. Когда кто-то из сидящих напротив говорит, что можно попросить Таноса провести конец выступления в ложе, и эту идею охотно поддерживают, Ми На откидывается на спинку дивана. Прикусывает губу, немного смазывая бледно-розовую помаду, пока в ушах эхом отзывается строчка: «Как лебедь моногамен, остальное — просто образ в репе», и хочется думать, что это не про нее. За несколько лет своей популярности он не смог до нее достучаться, и не может эта случайность что-то изменить.