Укол. Но в другое место.

Глава 5

"Укол. Но в другое место."

Элина пришла почти на двадцать минут раньше, хотя прекрасно понимала, что смысла в этом нет, потому что процедурный кабинет всё равно откроется по расписанию, Светлана Игоревна всё равно выйдет в своё время, а она сама всё равно будет сидеть под дверью, сжимая пальцы так сильно, будто только это и удерживает её от желания развернуться и уйти домой. Поликлиника ещё не успела окончательно проснуться, и в коридоре стояла та особенная утренняя тишина, в которой любой звук казался слишком громким: скрип подошв по линолеуму, звон ложечки о стакан в комнате персонала, чей-то сухой кашель за поворотом, шуршание бумаг в регистратуре. Холодный белый свет ламп ложился на стены ровными полосами, делая всё вокруг каким-то бесцветным и уставшим. Эля сидела возле кабинета номер двенадцать, держа в кармане маленький леденец в прозрачной обёртке, перевязанный тонкой голубой ниткой, и чем дольше она ждала, тем глупее казалась себе самой, потому что ещё утром этот подарок представлялся ей чем-то тёплым и важным, почти смелым шагом навстречу, а теперь выглядел детской нелепостью, от которой хотелось избавиться, но почему-то не получалось. Она долго выбирала этот леденец в магазине возле дома, несколько раз меняла бантик, потому что один показался ей слишком кривым, другой слишком тугим, а третий — просто некрасивым, и всё это сейчас вызывало у неё почти болезненный стыд, словно сам факт того, что она так старалась ради чужого человека, уже был чем-то неправильным. Ей хотелось просто сказать «спасибо», но за последние дни это простое слово постепенно обросло чем-то большим, чем обычная благодарность, потому что Светлана Игоревна смотрела на неё не так, как смотрят на большинство людей в поликлиниках: не устало, не раздражённо, не равнодушно, а внимательно и спокойно, будто действительно замечала её страх, не пытаясь над ним посмеяться или поскорее избавиться. Наверное, именно это и стало для Элины опасным. Она поднялась со стула и подошла к двери процедурной, уже собираясь постучать, когда изнутри вдруг донёсся женский смех — не натянутый и вежливый, а лёгкий, живой, настолько естественный, что Эля невольно замерла, словно случайно услышала что-то, чего слышать не должна была. Дверь оказалась приоткрыта совсем немного, и через узкую щель было видно часть кабинета: металлический столик, край кушетки и девушку примерно её возраста, сидящую боком и болтающую ногой. В ней не было ничего особенного — обычная девчонка в сером худи с растрёпанным хвостом и телефоном в руках, — но рядом с ней Света выглядела совсем иначе, не так, как рядом с Элей. — Нет, Светлана Игоревна, вы серьёзно хотите сказать, что это «почти не больно»? — возмущённо протянула девушка, наблюдая за тем, как Света вскрывает ампулу. — После вашего «почти не больно» я вчера на стул садилась боком. — А кто мне тут рассказывал, что у неё высокий болевой порог? — спокойно отозвалась Света, даже не поднимая головы. — Высокий, но не настолько же. — Поздно отказываться. Ты подписала контракт кровью. — Очень смешно. Между прочим, у меня сегодня важные дела. — Какие именно? — Лежать и страдать. Света тихо рассмеялась, и этот смех оказался неожиданно тёплым, совсем не похожим на ту мягкую, осторожную интонацию, которой она разговаривала с Элей во время уколов; здесь не было необходимости подбирать слова, успокаивать или следить за каждым движением, потому что между ними уже существовала какая-то лёгкость, простая и привычная. — Зоя, ложись уже, пока я не начала читать тебе лекцию о пользе дисциплины. — Вот за что я вас люблю, Светлана Игоревна, так это за умение угрожать интеллигентно. — А ты провоцируешь профессионалов. — Нет, ну правда, почему именно цефтриаксон такой адский? Есть же нормальные антибиотики. Таблеточки там. Сиропчики. Чаи с малиной. — Конечно. А потом вы же первые приходите и говорите, что ничего не помогает. — Потому что организм у меня сложный и тонко организованный. — У тебя не организм тонко организованный, а фантазия. Зоя засмеялась громко и совершенно свободно, а Света, качнув головой, улыбнулась ей так открыто и тепло, что у Элины внутри вдруг что-то медленно провалилось вниз, словно она в один момент увидела то, чего раньше упорно не замечала. Светлана Игоревна не выделяла её. Не было никакого особенного отношения, никакой тонкой связи, которую Эля уже почти успела придумать себе сама. Света просто умела быть такой с людьми. Терпеливой. Внимательной. Тёплой. Она так же спокойно шутила, так же мягко называла чужих девушек «умницами», так же касалась чужих рук, поправляя их перед уколом, и от этого открытия становилось не больно даже, а пусто и стыдно, потому что Элина вдруг слишком ясно увидела себя со стороны: как запоминала каждое слово, как ждала её смену, как перевязывала этот нелепый бантик утром дрожащими пальцами, словно всё это действительно могло значить для Светы хоть что-то. — Ай, всё, я на вас обиделась, — драматично простонала Зоя через несколько секунд. — До завтра или навсегда? — До завтра, к сожалению. Я эмоционально зависима от людей, которые причиняют мне боль. — Тогда тебе точно к нам в процедурный. Они снова рассмеялись обе, легко и синхронно, как люди, которым рядом друг с другом спокойно, и именно этот смех стал для Элины последней каплей, потому что в нём не было ничего особенного, ничего тайного или личного — только обычная человеческая лёгкость, на которую она почему-то успела навесить слишком много своих чувств. Она медленно отступила от двери, стараясь двигаться бесшумно, будто боялась не того, что её заметят, а того, что ей придётся встретиться с собственной глупостью лицом к лицу. На лестнице было холоднее, чем в коридоре, и из приоткрытого окна тянуло влажным апрельским воздухом. Эля остановилась возле серого пластикового ведра, достала из кармана леденец и несколько секунд смотрела на неровный голубой бантик, который утром казался ей красивым, а теперь выглядел жалко и по-детски. Потом она разжала пальцы. Свёрток тихо ударился о край ведра и упал внутрь, а Элина сразу отвернулась, потому что смотреть на это почему-то оказалось почти так же тяжело, как признать самой себе, что она опять перепутала обычную человеческую доброту с чем-то гораздо большим.