29 . Какое-то название

       Первым пришло осознание, что голова — не голова, а раскалённая наковальня, по которой мелкий, но очень усердный бес бьёт молоточком прямо за правым глазом. Потом — сухость во рту, напоминающая наждачную бумагу. И только потом — понимание, что потолок чужой.              Он был высоким, белым, без единой трещинки или пятна. Ничего общего с закопчённым потолком таверны, балками на корабле или даже с тесной капсулой в гостинице.              Мур медленно, со стоном, приподнялась на локте. Простыни под ней были грубыми, казёнными, но чистыми. Комната… Комната была почти пустой. Шкаф-купе, строгий деревянный стол с ровными стопками бумаг и одинокий стул. Ни безделушек, ни картин, ни следов личной жизни. Совсем как камера в казарме.              Память возвращалась обрывочными, пьяными картинками: бар… сигара Смокера… его лицо… прыжок с веранды… и затем — провал.              «Где я?»              Дверь в спальню бесшумно открылась, впустив струю влажного тёплого воздуха. Смокер вышел из ванной, и его появление было так же неожиданно, как и всё в этом утреннем пробуждении. На нём были лишь простые тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах. Капли воды застревали в рельефе мышц его торса и плеч, медленно скатываясь вниз. Он вытирал короткие седые волосы грубым полотенцем, а его лицо было сосредоточенным и отрешённым, будто он уже мысленно составлял план дня.              Он прервал молчание, не глядя на кровать. Его голос прозвучал ровно, констатируя факт, лишённый эмоций.              — Ты икнула, споткнулась о тело того пирата и рухнула лицом в грязь. Мгновенно уснула.              Со стороны кровати донесся приглушённый, жалобный стон. Одеяло зашевелилось, а затем Мурашка с отчаянием натянула его на голову, полностью скрывшись под тканью. Из-под груды одеяла послышался тихий, утробный шёпот, больше похожий на стон:              — Прости…              Смокер на секунду замер, полотенце в его руке застыло. Эта внезапная, почти детская реакция — стыд, попытка спрятаться от реальности — была настолько не в характере дерзкой охотницы, которую он видел вчера, что вызвала у него лёгкое, непроизвольное удивление. Уголок его рта дрогнул на миллиметр, но тут же вернулся в привычную жёсткую линию.              Он молча подошёл к кровати и сел на её край, отчего пружины слегка прогнулись. Его спина, широкая и испещрённая старыми шрамами, была обращена к скомканному одеяльному кокону. Не говоря ни слова, он начал обуваться — движения были точными, выверенными, без лишней суеты.              — Мне пора, — произнёс он, зашнуровывая сапог и вставая. Его тень накрыла кровать. — Дверь заперта. Можешь остаться, пока не придёшь в себя.              Из-под одеяла донеслось невнятное, горловое «Угу», больше похожее на звук раненого животного. Никаких других признаков жизни.              Смокер ещё мгновение постоял, глядя на этот безмолвный комок, затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком замка.              В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием Муры под одеялом и нарастающим гулом стыда в висках.              Мысли в её голове метались, не желая складываться во что-то внятное. Она сбросила одеяло и ещё раз медленно провела взглядом по аскетичной, безличной комнате. Свесив с кровати протезы, она с глухим стуком поставила их на пол, потерла лицо ладонями, пытаясь стереть и похмелье, и остатки сна. Зрение затуманивалось, в висках пульсировало.              Раз Смокер вышел отсюда — значит, там ванная. Она поплелась к двери, её шаги были неуверенными, и она едва не шлёпнулась на пол, задев плечом за узкий проём.              Контрастный душ немного привёл её в чувство. Ледяные струи пронзали кожу, смывая липкий пот и частицы перегара, а вместе с ними возвращались обрывки вчерашнего вечера. Желудок оглушительно заурчал, напоминая, что он пуст.              Завернувшись в полотенце — единственную доступную ей в данный момент одежду — Мур вышла из ванной. Смокер не уточнил, когда вернётся, а значит, можно было немного расслабиться. Обследуя помещение, она нашла ещё одну дверь, ведущую в крошечную, но функциональную кухоньку. В почти пустом холодильнике нашлось спасение: картошка, пара морковин, несколько палок копчёной колбасы и черствые батоны хлеба.              — Хвала богам, — прошептала Мур, сложив руки в шутливой молитве, когда на полке обнаружилась банка с молотым кофе. В её текущем состоянии было абсолютно всё равно на сорт и качество — лишь бы был. И на том спасибо.              Сварив кофе и наскоро заглушив голод бутербродом, она поняла, что этого мало. Организм требовал чего-то серьёзного. Супа. Её взгляд скользнул по сковородкам и кастрюлям, аккуратно расставленным на полках. «Всё равно я тут заперта, как в клетке», — мелькнула у неё мысль, и это стало последним оправданием.              Напевая себе под нос какую-то бессвязную мелодию и громко позванивая посудой, Мур с головой ушла в готовку. Она так увлеклась, что не заметила, как пролетело время, и не услышала щелчка ключа в замке.              Смокер вошёл в квартиру, и его сразу же встретил волнующий, насыщенный аромат тушёных овощей и жареной колбасы. Он машинально провёл рукой по желудку, осознавая, что и сам ещё не ел. Следы привели его на кухню, где он застыл в дверном проёме, наблюдая за картиной, которую явно не ожидал увидеть.              Мур, всё ещё в одном лишь коротком полотенце, проворно сновала между плитой и столом, расставляя тарелки. Её протезы уверенно стучали по кафельному полу, а тело в такт покачивалось в каком-то собственном ритме. Взгляд Смокера невольно прилип к её бёдрам, к тому, как короткое полотенце при каждом движении задиралось, на мгновение обнажая соблазнительную линию под ягодицами и гладкую кожу внутренней стороны бёдер.              — Оделась бы хоть, — его голос прозвучал резко, с привычной суровостью. Он абсолютно забыл о её прошлой реакции на внезапное появление.              — Блин! — Мур вздрогнула так, что чуть не подпрыгнула на месте. Она резко развернулась, сжимая в руке металлический половник, как оружие. Её грудь быстро вздымалась, выдавая испуг, быстро сменившийся раздражением. Отдышавшись, она быстрыми шагами сократила расстояние между ними и ткнула половником ему прямо в грудь. — Надо так пугать? А если бы я с кастрюлей кипятка стояла? Я бы тебя…              Договорить она не успела. Руки Смокера молниеносно сомкнулись на её запястьях. Он с силой прижал её к холодной стене кухни, заведя её руки с зажатым половником над головой. Это был спонтанный, почти животный импульс. Он смотрел на её разгневанное, раскрасневшееся лицо, на сверкающие глаза, и это зрелище почему-то казалось ему забавным. Её ноздри раздувались, губы были приоткрыты.              И тогда он наклонился. Не к её губам, а к шее. Мур вздрогнула всем телом, когда его губы коснулись её кожи, а зубы слегка, почти по-кошачьи, прикусили нежное место у ключицы. Это было не больно. Это было… властно.              Он не отпускал её запястья, чувствуя, как под его пальцами бешено стучит пульс. Дыхание Муры, сначала учащённое от гнева, на мгновение замерло, а затем вырвалось наруху прерывистым, сдавленным звуком. Его губы обжигали кожу, а лёгкие укусы заставляли нервные окончания петь. Это было вторжение, демонстрация власти, на которую её тело откликалось предательским трепетом.              — Отпусти, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней ярости. Была хриплая поволока, смесь возмущения и чего-то ещё, тёмного и непрошённого.              Смокер медленно отстранился, его тёмные глаза изучали её лицо, задерживаясь на запёкшейся капельке крови на её шее, оставленной его зубами. Он не отпускал её руки.              — Ты ведёшь себя так, будто тебе всё дозволено, — произнёс он тихо, его голос был низким и опасным. — Приходишь в мой дом, хозяйничаешь на моей кухне, почти голая… Ты думаешь, последствий не будет?              — Последствия? — она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Я сварила тебе суп, в благодарность за ночлег!              — Благодарность? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего веселого. — Это выглядит как очередная провокация. Словно ты проверяешь, насколько далеко можно зайти.              Он наклонился снова, его губы почти коснулись её уха.              — Может, ты просто ищешь, кому бы сдать себя в руки? Кто бы навёл на тебя порядок?              Его слова ударили больнее, чем укус. Они прозвучали с такой пронзительной точностью, что у Муры перехватило дыхание.              Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Гнев уступил место растерянности, а затем — холодному, чистому вызову.              — А ты что, предлагаешь свои услуги, коммодор? — её голос дрогнул, но она заставила его звучать насмешливо. — Наводить порядок в чужих жизнях?              Он выдержал паузу, его взгляд скользнул по её губам, потом снова встретился с её глазами.              — Возможно, — ответил он так же тихо.              Он, наконец, разжал пальцы, отпустив её запястья. На коже остались красные следы. Он сделал шаг назад, его лицо снова стало непроницаемой маской, но в воздухе висело невысказанное соглашение, опасное и затягивающее.              — А теперь, — он кивнул в сторону плиты, откуда уже несло лёгким запахом гари, — твой суп подгорает. И оденься.              — Во что? — Мур фыркнула, поворачиваясь к плите и выключая огонь. — Моя одежда в грязи и крови, а чужую без спроса брать… как-то не очень.              — Верно, — коротко кивнул Смокер, выходя из кухни. Послышался звук открывания шкафа. Он вернулся и бросил ей в руки большую тёмную рубашку из грубого хлопка. Затем забрал у неё из рук половник. — Переоденься. Я накрою.              Мур, чуть поражённая такой неожиданной… заботой? — молча отошла в спальню. Скинув полотенце, она натянула рубашку. Ткань пахла свежестью и чем-то неуловимо чужим, мужским. Рукава были ей велики, и она закатала их до локтей. Когда она вернулась на кухню, небольшой столик был уже накрыт, и Смокер нарезал хлеб ровными, точными ломтями.              — Спасибо, — сказала она, усаживаясь на стул. — И приятного аппетита. — Она почти сразу отправила ложку супа в рот и довольно промычала, закрыв глаза от удовольствия.              Смокер всё чаще косился на неё. Бесцеремонная, бессовестная, почти голая, она сидела в его квартире, в его рубашке, и вела себя так, будто была здесь всегда. Мысли о том, что можно было бы просто согласиться на её вчерашнее «предложение», начали назойливо стучаться в его сознание, становясь всё навязчивее с каждой минутой.              Быстро расправившись с едой, Мур встала и принялась мыть посуду, попутно стараясь привести кухню в тот стерильный порядок, в котором она была до её вторжения.              Смокер, тем временем, закурил, уже не скрываясь, и смотрел на девушку. Его взгляд был тяжёлым и пристальным.              — Дырку прожжёшь, — сказала она, не поворачиваясь, ставя тарелку на сушилку.              Вместо ответа Смокер встал со стула и в несколько шагов оказался рядом. Он положил руки на её бёдра и резко развернул её к себе лицом. Она вопросительно подняла на него бровь, но когда он грубо прижал свои губы к её, все вопросы мгновенно испарились. Он легко поднял её и усадил на кухонную столешницу. Её ноги сами собой обвили его талию, притягивая его ближе.              Он грубо сжимал её талию и бёдра, вдавливая её в себя, в этот поцелуй, который был лишён нежности, но полнился голодом и вызовом. Её руки плавными движениями скользили по его плечам, вызывая мурашки, а затем опустились вниз, чтобы расстегнуть его штаны. Горячая головка члена прижалась к её лобку, обжигая кожу, а основание ритмично тёрлось о бусинку клитора сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя её выдохнуть ему в рот короткий, прерывистый стон.              Он не стал тратить время на прелюдии. Его пальцы грубо задрали подол рубашки, обнажая её живот, а затем впились в её бёдра, приподнимая её выше. Воздух вырвался из её лёгких коротким стоном, когда он вошёл в неё одним резким, уверенным движением. Было тесно, почти больно, и невероятно сильно.              Мур впилась пальцами в его плечи, её ноги плотнее сомкнулись на его пояснице. Он не дал ей времени привыкнуть, начав двигаться с самого начала с глухим, яростным ритмом, который раскачивал её тело на холодной столешнице. Сквозь туман наслаждения она слышала его хриплое, прерывистое дыхание у своего уха, чувствовала, как напрягаются мышцы его спины под её ладонями.              Его губы нашли её шею, не целуя, а скорее кусая и обжигая кожу влажным жаром своего дыхания. Это не было любовью. Это была битва, странная форма общения, в которой они оба отчаянно пытались доказать что-то — себе, друг другу.              Он ускорился, его движения стали ещё более резкими, почти отчаянными. Мур запрокинула голову, её собственные стоны становились громче, неконтролируемее. Одной рукой она вцепилась в край стола, чтобы не соскользнуть, а другой сжала его волосы, прижимая его лицо к своей груди.              Внутри неё всё сжималось, напряжение достигало пика, волнами раскатываясь от самого центра по всему телу. И когда она уже почти сорвалась в бездну, он издал низкий, гортанный рык, его тело на мгновение окаменело, вдавливая её в столешницу, и затем его мощные толчки достигли финальной, сокрушительной силы, выбивая из неё последний, оглушительный крик.              Они замерли, тяжело дыша, оба покрытые потом, прилипшие друг к другу. Смокер всё ещё был внутри неё, его вес почти полностью давил на неё. Его дыхание обжигало её шею.              Тишину нарушали лишь их хриплые вздохи и отдалённый гул города за окном. Он медленно, будто с трудом, выпрямился, его взгляд был мутным, лишённым привычной остроты. Он смотрел на неё — растрёпанную, разгорячённую, в его мятой рубашке, сидящую на его кухонном столе, — и, казалось, сам не мог поверить в происшедшее.              Мур, всё ещё пытаясь поймать дыхание, провела языком по пересохшим губам и с трудом выдавила:              — Ну что… Приятного аппетита, коммодор.              — В душ, — его голос прозвучал хрипло и грубо, но его действия говорили об обратном. Он, не выпуская её из объятий, поднял её на руки и отнёс в ванную. Одной рукой он повернул кран, и ледяные струи сменились горячими, наполняя комнату паром.              — Ты в курсе, что мы в одежде? — Мур, всё ещё пытаясь отдышаться, с трудом расстёгивала пуговицы на мятой, прилипшей к телу рубашке.              — Сними её, — бросил он, уже освобождаясь от своих мокрых штанов.              Они оказались под струями воды, и тут же её губы снова нашли его, а его руки — её бёдра. На этот раз это было не яростное покорение, а взаимное, стремительное утоление жажды. Он прижал её к мокрой стене, и она встретила его движения с такой же неистовой отдачей. Водопад обрушивался на них, смывая пот, запахи готовки и следы первой схватки, но не стирая напряжения, которое снова нарастало, как гроза.              Он вышел из неё, развернул и, наклонив под струи воды, снова вошёл сзади. Его руки обхватили её за грудь, прижимая спиной к его груди. Её крики терялись в шуме воды, её пальцы скользили по кафелю. На этот раз оргазм накатил быстрее, сокрушительной волной, вымывающей из головы все мысли, оставляя только ощущение падающего в пропасть тела и его рук, которые не давали ей разбиться.              Он кончил, прикусив её мочку уха, и они ещё несколько минут просто стояли под водой, без сил, опираясь друг о друга.              Пар окутал всё вокруг. Смокер первым пришёл в себя. Он выключил воду, и в наступившей тишине было слышно лишь их тяжёлое дыхание. Он повернулся к ней, его лицо всё ещё было каменной маской, но в движениях не было прежней резкости.              Мур стояла, прислонившись к стене, дрожащими пальцами пытаясь справиться с пуговицами насквозь мокрой рубашки.              — Дай, — его голос прозвучал тише. Он развернул её к себе спиной, и его большие, грубые пальцы принялись методично расстёгивать пуговицы одна за другой. Движения были практичными, лишёнными намека на ласку, но и без прежней агрессии. Он просто помогал.              Скинув с неё мокрую ткань, он наклонился, поднял её с пола и швырнул в угол. Затем он взял большое банное полотенце и, всё так же не глядя ей в глаза, накинул его ей на плечи.              — Иди, — коротко бросил он, лёгким толчком направляя её в сторону спальни.              Мур, закутанная в полотенце, на ощупь дошла до кровати и опустилась на край. Через минуту он вошёл вслед за ней, всё так же мокрый, с каплями воды, стекающими по торсу. Он молча открыл шкаф, достал оттуда другую, чистую рубашку и, не подходя близко, бросил ей на колени.              — Оденься, — сказал он и, развернувшись, ушёл обратно в ванную, оставив дверь приоткрытой.              Мур сидела, сжимая в руках свежую ткань, и слушала, как за стеной снова зашумела вода. Он не стал её мыть. Не стал укладывать в постель. Но он помог ей снять мокрую одежду. И принёс чистую. В его суровом, чёрством мире, полном правил и приказов, это, возможно, и было высшим проявлением чего-то, что она не решалась назвать заботой.              Воздух в комнате был тёплым и влажным после душа, пахший мылом и мужским телом. Когда Смокер вышел из ванной, закутанный в облако пара, его глаза сразу же нашли её. Мур лежала на его широкой кровати, точно большая кошка, забравшаяся на чужую территорию. Она не просто лежала на животе — она растянулась, её обнажённая спина, гибкая и сильная, была выгнута в лёгком, соблазнительном изгибе. Два протеза, холодные и сложные механизмы, контрастирующие с теплотой её кожи, лежали рядом, а её пальцы лениво водили по грубой ткани одеяла.              — Я сказал тебе одеться, — его голос пророкотал низко, почти рычание. Он приблизился к кровати, и капли воды с его влажных волос падали на плечи. На его бёдрах болталось полотенце, прикрывавшее самое главное.              — Сейчас, чуть полежу, — выдохнула она, и её голос был сладким и тягучим, как мёд. С этими словами она медленно, с кошачьей грацией, перекатилась на спину. И когда она оказалась на спине, её ноги будто случайно приоткрылись, обнажив на мгновение сокровенный треугольник с тёмными завитками волос. Это была демонстрация, быстрая и дерзкая.              Реакция Смокера была мгновенной. На белом полотенце резко вздыбилась напряжённая складка ткани, образовав внушительный, быстро растущий бугорок. Мур не пропустила это. Её губы тронула самодовольная, хитрая улыбка. Она знала свою силу.              — Бесстыдница, — прохрипел он, и в его голосе не было ни капли настоящего гнева, лишь сдавленная страсть. Это было всё, что он смог выдавить из себя, опускаясь над ней на кровать. Пружины под ним мягко вздохнули.              Он не стал ждать. Его большие, сильные руки обхватили её за бёдра, чуть выше того места, где заканчивалась плоть и начинался холодный полимер протезов. Он резко и властно подтянул её к себе, к краю кровати. От этого внезапного движения её грудь, упругая и высокая, заворожённо всколыхнулась.              Его губы нашли её рот в жадном, требовательном поцелуе, в котором не было ни нежности, ни прелюдий. Это был поцелуй-захват. Он входил в неё так же — одним мощным, решающим толчком, от которого она громко, с надрывом вскрикнула, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи. Её ноги инстинктивно обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже.              Он двигался внутри неё с первобытной, почти яростной силой. Каждый толчок его бёдер был отмерен и точен, заставляя её тело вздрагивать и извиваться под ним. Звук их тес — влажные шлепки, прерывистое дыхание, скрип кровати — заполнил тихую комнату.              Смокер низко наклонился над ней, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её шею. Одной рукой он продолжал держать её за бедро, фиксируя в нужном положении, а ладонь другой скользнула между их тел. Его большой палец нашел её напряжённый бугорок и начал водить по нему быстрыми, опытными кругами.              От этого двойного натиска тело Муры затрепетало. Её стоны стали громче, отчаяннее, она уже не могла их контролировать. Её пальцы впились в его спину, оставляя красные полосы. Она металась под ним, её голова была запрокинута, глаза закатились, а из полуоткрытого рта вырывались лишь хриплые, бессвязные мольбы.              Он чувствовал, как она приближается к краю, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Это стало его сигналом. С последним, самым глубоким толчком, который заставил её закричать, он излился в неё, а её тело в ответ выгнулось в мощной, долгой волне оргазма, который прокатился по ней сокрушительным цунами, заставляя каждую мышцу напрячься и замереть на пике, а потом безвольно обмякнуть.              Некоторое время они лежали неподвижно, слипшиеся, мокрые от пота, тяжело дыша. Он всё ещё был внутри неё, его вес давил на неё, но это была приятная тяжесть. Затем он медленно, с глухим стоном, отделился от неё и опустился рядом, на спину, закинув руку за голову. Глаза его были закрыты, а на лице застыло выражение усталого удовлетворения.              Мур лежала на боку, прижавшись щекой к его плечу, и снова улыбалась — уже не хитрой, а тихой, спокойной улыбкой. Её рука легла на его грудь, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца, которое постепенно успокаивалось.