1. Валин

      — А что потом?       — Потом мы умрём.       Слова царапались о сознание Валина. Будто бы разбивали твёрдую скорлупу, в которой, как он думал, не может быть никаких трещин. Он оброс ею, покрылся, как сларн. Он весь — зубы и когти, каменная чешуя и убийство, в нём не осталось ничего человеческого.       И тем не менее простые слова будто процарапывали что-то, докапывались до сути, которая когда-то носила имя Валина.       — Мы найдём другой способ.       Валин не сразу понял, что голос принадлежит ему самому. На Каден покачал головой:       — Это единственный способ.       Валин хотел ответить ещё. Хоть что-то. Царапины скреблись о его шкуру, внутри что-то дрогнуло, но Валин даже сам не понимал, в чём причина.       Он видел столько смертей. Часть из них были людьми, которые давно стали ближе семьи. Ха Лин, Лейт… он уже не был мальчишкой, который бегал по Рассветному дворцу, но почему-то именно здесь, в Копье, слова брата, которого он толком и не знал уже, заставили внутри что-то дрогнуть.       Всего лишь ещё одна смерть. В отличие от многих других, она будет что-то значить. Она спасёт их всех.       Сверху послышался шум, время последними песчинками утекало сквозь пальцы. Сжав топоры, Валин был готов кинуться вперёд, снова делать то, что он умел лучше всего — единственное, что он умел делать, но неожиданно его остановило лёгкое прикосновение.       Он обернулся и посмотрел на Кадена. Он видел в лице брата боль, страх, но было и что-то ещё. То самое, что заставило его посреди хаоса использовать последние крупицы времени. Для того, чтобы высечь этот момент в шкуре Валина.       — Ты не прав, — тихо сказал Каден. — Ты стал другим, но это ничего не меняет. Ты по-прежнему Валин, ты мой брат. Мне жаль, что нам не удастся узнать друг друга. Узнать, какими мы стали. Каково наше настоящее нутро, когда нас разломали.       Валин не знал, что ответить, но Кадену и не требовался ответ. Его пальцы по-прежнему сжимали локоть Валина, и тот наконец-то понял, что ещё он чуял в Кадене. Он не узнал сразу, потому что слишком давно не видел этого, не ощущал.       — Спасибо, Валин. Я рад, что был твоим братом.       Каден отпустил локоть Валина, и времени больше не осталось. Да и не знал Валин, что можно на такое ответить. Каден сел с Тристе, сверху порывались, и Валин пошёл в атаку. Но царапины дрогнули, прорвались к нутру.       В Кадене Валин чувствовал любовь. Любовь к тому мальчишке, с которым когда-то бегал по Рассветному дворцу. Любовь к мужчине, которым он стал. Каден видел всю смертоносную мощь Валина, видел, что он толком не человек… но он по-прежнему любил брата.       Что с этим делать, Валин не представлял, поэтому делал то, что умел. Он нападал, он держал оборону, его топоры летали. Но с каждым ударом он расширял трещины собственной души и понимал, что внутри бьётся живое сердце. Потемневшее от яда сларна, отчуждённое, злое, иссечённое шрамами, но по-прежнему живое.       Валин изменился. Но Каден по-прежнему считал его братом. И по-прежнему любил его. Он хотел бы превратить незнакомого убийцу в друга, совместить образ того мальчишки и нового Валина. И Валин не сомневался, что Каден смог бы принять его именно таким. А вслед за ним, может, и сам Валин смог бы.       Следующие мгновения слились в единое полотно. Крепко сплетённые нити, которые порвались, когда шпилька Адер разорвала плоть ил Торньи, когда яд убил его. В тот же миг ткань порвалась, а трещины расширились настолько, что каменная броня сокрушалась.       Каден и Тристе неподвижно лежали, и Валин помнил: им нужно на площадку шпиля, чтобы всё было не зря.       — Быстрее! Нужно отнести их наверх.       Ставшая внезапно хрупкой броня ещё держалась, когда Валин подхватил Кадена подмышки и потащил наверх. Он ощущал, что сердце Кадена почти не бьётся, но время ещё было.       Солнечный свет верхней площадки казался ослепительным, всепоглощающим. Тогда Валин наконец-то остановился, застыл на коленях над Каденом. Тот лежал, закрыв глаза, рот чуть приоткрылся, на лице застыло спокойствие, но вовсе не то, которое было на лестнице, когда он принимал неизбежное, или раньше, монашеская неподвижность в Костистых горах.       Это была смерть.       — Он не дышит!       Каден был мёртв, а Валин ощущал себя неимоверно живым, впервые за прошедшие месяцы, когда каменная броня наконец-то осыпалась.       Я рад, что был твоим братом.       Разорвав остатки грязной рубашки на груди Кадена, Валин начал ритмичный массаж сердца, которое остановилось. На его плечо легла рука Гвенны:       — Валин, он мёртв…       — Заткнись! — рявкнул Валин.       Он обернулся только на миг, чтобы указать на неподвижное тело Тристе:       — Займись ею! Разве не этому учили кеттрал? Мёртвых успеем оплакать, но тех, кого можно спасти, нужно спасать. Сраные боги ушли. Это не значит, что мы должны отдавать им людей!       Он сам не понимал, что говорит, но хотел произнести что-то ещё, осёкся, понимая, что теряет время. Гвенна кивнула и кинулась к безжизненному телу Тристе. Валин сосредоточился. Кеттрал действительно обучали их технике, которая — иногда — могла вернуть к жизни только умершего.       Насколько понял Валин, чтобы выпустить бога, нужно уничтожить собственное сознание… но кто сказал, что его невозможно вернуть? Пусть боги катятся туда, откуда пришли. Боги не волновали Валина. Его волновало только тело среди света и сияние, безжизненное тело того, кто считал Валина братом несмотря ни на что.       Валин и сам не понимал, когда в его сознание вернулось это слово, «брат». Возможно, тогда же, когда жёсткая скорлупа наконец-то осыпалась, обнажая сердце. Пусть тёмное от яда, разломанное и собранное, оно по-прежнему могло кровоточить.       — Валин, не выходит, они мертвы…       — Продолжаем!       И он продолжал. Снова и снова. Пока не устали руки, пока внутри всё не взвыло от отчаяния и боли, которой Валин почти удивился — он не думал, что ещё может чувствовать так ярко.       А потом глаза Кадена открылись. Мутные, но по-прежнему сияющие. Его тело прошила дрожь под руками Валина, и он судорожно вздохнул.