2. Каден

      Валин мог быть бесшумным, когда он того хотел. Вот и теперь двигался по саду так тихо, что не шевельнулась ни одна травинка.       Он думал, что после бесконечных битв, в покое его необычное зрение исчезнет, ведь пропадёт постоянная угроза смерти. Но этого не произошло. Он по-прежнему видел — и по-прежнему оставался самым смертоносным воином. Его статус никак не озвучивался официально, хотя Адер порывалась что-то придумать, но у неё хватало других забот. Некоторые считали Валина цепным псом Адер — и эти люди были далеки от правды, как стал теперь далёк шпиль Копья Иннары. Валин вообще не подчинялся Императору.       Кто-то называл его принцем, кто-то — кеттрал. Некоторые полагали, что он стал личным телохранителем Кадена, хотя и его собственный статус оставался зыбким. Вроде бы ещё первый оратор, но участия в делах он не принимал.       Правду знали только те немногие, кто был в тот день на острие, хотя и они не понимали. Да Валин и сам не понимал до конца.       Сад Рассветного дворца был пышным, благоухающим и очень тихим. Шумный город и даже дворец оставались за его пределами. Валин скользнул по дорожкам к любимому месту Кадену у журчащего ручейка.       Он сидел там, на большом плоском камне. Вопреки привычке, не скрестив ноги, а просто свесив их вниз, так что босые ступни почти касались травы.       И каким-то непостижимым образом Каден слышал его. Он повернулся, мазнул взглядом по Валину и снова уставился на ручей. Валин неподвижно замер рядом, не зная, что сказать, и нужны ли в принципе слова.       Каден возвращался к жизни… тяжело. Сделать первые вдохи оказалось самым простым. Тогда Валин помог ему сесть, и первым словом, которое выдохнул Каден было:       — Триссте…       Больше он не произнёс ни одного. Ни пока они убеждались, что Триссте так и осталась мёртвой, не вернулась. Ни пока птица спускала их вниз. Только там, когда Каден сделал несколько самостоятельных шагов, он споткнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул на колени. Валин помог ему подняться, и Каден наконец-то пробормотал так тихо, что услышал только Валин:       — Что-то мне нехорошо…       Тогда Валин и понял, что у него внутри встрепенулось то самое чувство, которое казалось ему потерянным последний год. Он хотел помочь. Хотел быть рядом. Это казалось самым важным, а вовсе не войско у стен города.       Ургулов много. А брат у него только один.       Поэтому, оставив Адер и кеттрал, Валин увёл Кадена в одну из построек, отданных под склад. Здесь они оставались, пока Каден дрожал, а позже уснул. Он свернулся клубком прямо на полу, и Валин совершенно растерялся, но не отходил, пока тот не проснулся.       После этого Каден как будто пришёл в себя. Он плохо помнил, что произошло, когда он умер, но хотя бы захотел поесть.       С тех пор прошли уже долгие недели. Ургулам наконец-то надоело самоубийственно штурмовать, и они отходили, Адер опять была чем-то недовольна, а Каден большую часть времени проводил именно здесь.       Поначалу Валин не понимал. Но по мере того как Каден всё больше становился как бы человечнее, Валин осознал, что он возвращается к себе, к осознанию себя человеком, Каденом. Когда он совершил обвиате, что-то в его голове взорвалось невероятными вспышками, а теперь по кусочкам возвращалось обратно.       Он так и сказал Валину в том сарае, когда проснулся:       — Мне нужно время       Что ж, если кто-то посягал на время первого оратора, он сталкивался с Валином и быстренько передумывал. Защита Кадена была простой и понятной целью. Как и дела, в которые Валина пытались вовлечь: восстановление города, посольство к ургулам, дела кеттрал. Он во всём участвовал сдержанно, прекрасно понимая, что это не его.       Он бы не стал ничего делать, но Каден сказал:       — Помоги им. Ты можешь это сделать.       И почему-то Валину хотелось, чтобы потом, в конце дня, брат снова посмотрел на него своим немного нездешним взглядом — и улыбнулся. Оказалось, к любви так легко привыкнуть, а Каден щедро отдавал эту любовь Валину, и тот воспринимал её ошарашенно, как что-то давно забытое, вычеркнутое на Островах, вытекшее по капле крови после кинжала Адер, погрязшее во тьме умерших глаз.       Сам Валин был тьмой. Но Каден почему-то любил эту тьму. А Валину оставалось только удивляться, как же так можно?       — Ты слишком с ним носишься, — ворчала Гвенна. — Твой брат давно не маленький.       Её не впечатляло обвиате, да и не знала она всех деталей о Мешкенте. Для неё Каден был тем, кто умер, но его вернули к жизни, и с тех пор ему сложно. Отчасти это правда было так.       Кадену было тяжело заземляться. Он плохо спал, почти не ел, и Валин подозревал, что в первую неделю Каден мог попросту умереть с голода, потому что не осознавал его. Но Валин оставался рядом, говорил, когда поесть, а когда лечь спать. Каден его неизменно слушал, а потом сам как будто вспоминал.       По крайней мере, сейчас он просто заземлялся в саду. И был уже похож на того человека, которого Валин успел мельком увидеть в подвале и во время бешеной гонки через город.       Валину нравилось заботиться о ком-то. Нравилось заботиться о Кадене. Но правда была в другом, правду не понимала Гвенна или кто-то ещё.       Валин уселся на траву около камня Кадена и молча смотрел на ручеёк. В последнее время он рассказывал о том, что произошло за день, но сегодня терялся в потоке… и понимал, почему Каден приходит сюда. Ему было тяжело возвращаться к жизни, но здесь это хотя бы возможно.       — Я больше не знаю, кто я, — пробормотал Валин.       Каден его услышал. И спокойно сказал:       — Тогда выясним это вместе.       И Валин ощутил любовь. Забытую, дрожащую, но не издохшую под клыками сларна или оружейной сталью. Валин почти забыл, что сам умеет любить. Каждый миг жизни опасен и грозит смертью, боль напоминает о том, что ты жив. Но ещё напоминает любовь.       И Валин сделал то, что ещё месяц назад посчитал бы немыслимым: он позволил себе быть слабым. Положил голову на колени Кадену, и тот погладил его по голове.