Глава 6 Апельсины – не единственный фрукт

Натаниэль выровнял клюшку, прищурившись и глядя на ворота, с потом на лбу. Кевин был рядом, на другом конце корта, подальше от ворот, уставший от мяча, который ранее пролетел мимо его голого лба. Они были слишком напуганы, чтобы включить свет в первый раз, когда они это сделали, паранойя, что мерцающий свет каким-то образом затопит коридоры, как маяк. Теперь у них есть один набор флуоресцентных ламп, помогающих лунному свету, прямо над головой Натаниэля, освещая его кожу. Цель тоже ярче. Кевин позволил Натаниэлю нанести чистый удар. Ни вратаря, ни конусов, ни трости. Кевин вышел за пределы поля, расчищая конусы. Именно так они заканчивают все эти практики, после того как ноги Натаниэля трясутся от петляя между конусами, а Кевин врезается своим голодным телом в оргстекло. Черт, он умирает с голоду. Сегодня вечером его зрение затуманивается, корт колышется, как мираж. Он слизывает пот с края рта и резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. В первый раз, когда Кевин оставил ворота пустыми без вратаря, Натаниэль ухмыльнулся и закатил глаза. Никакой веры, Кев, совсем никакой веры. Кевин, такой умный и такой зрелый, поднял бровь, но все равно вышел за пределы поля. Натаниэль нанес десять ударов по воротам. Кевин дал ему пол-очка за угловой. Спустя месяц Натаниэль может сказать, что он уже не такой непрофессиональный, как раньше, но подбородок Кевина все еще высоко поднят, даже после бесчисленных яростных ударов ракеткой по его сверкающим белым зубам. Последний бросок на эту ночь. Последний бросок на эту ночь. Кевин взял за правило не выпускать его с корта, пока он не забьет пять голов подряд. Его ладони покрыты волдырями и кровоподтеками, десны изгрызены и покрыты шрамами, а ноги онемели. У него четыре. Ему так чертовски нужен этот гол. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Натаниэль обращается не к Богу, а к самому себе. На корте шумно, уши дергаются от звуков собственного тяжелого дыхания, нервного постукивания Кевина, низкого жужжания мухи, врезающейся в свет. Мяч является тяжелым грузом в его ракетке, и когда он замахивается им назад, он ощущается как маятник. Он почти испытывает искушение закрыть глаза и позволить мячу и лунному свету направлять его прицел. Но он этого не делает. Вместо этого он широко распахивает глаза, чтобы не заснуть. Когда он, наконец, кидает мяч, он не моргает. Когда коробка загорается красным цветом, Натаниэль издает гортанный крик, представляющий собой смесь торжествующего ворчания и облегченного вздоха. Он тут же смотрит на Кевина, лицо которого светится почти так же ярко, как и ворота. Он уже на полпути через корт, чтобы встретиться с ним в центре. Они обнимаются от всего сердца, как будто только что выиграли чемпионат, они сталкиваются с силой, прижатые так близко, что Натаниэль может чувствовать учащенное сердцебиение Кевина за своей грудной клеткой. Кевин зарывается рукой в волосы Натаниэля и сжимает его череп, прижимая лицо к его плечу. Натаниэль ухмыляется, почти впиваясь зубами в плоть Кевина. – Ты сделал это. – выдыхает Кевин с гордостью в голосе. Натаниэль чувствует тяжесть объятий вокруг своего тела. Четырнадцатилетний Кевин с развивающимися мышцами, сжимающий его плечи. – Я сделал. Когда они расстаются, Кевин не отводит взгляд от смущения, как он обычно делает, когда позволяет себе мимолетные моменты привязанности. В последнее время, если кто-то из них решает проявить какие-либо эмоции, которые не являются кипящим гневом по отношению друг к другу, Рико начинает радостно объявлять: «Гей». Натаниэль на самом деле даже не знает, что это значит, но все, что он знает, это то, что, когда он это говорит, Жан вырывает свою руку из руки Натаниэля, или Кевин убирает свою руку с плеча, как будто он обжегся. Так что он может представить, что это должно быть какое-то оскорбление. Но на этот раз Рико спит. Все Гнездо отдыхает, а Кевин просто смотрит на него, как будто Натаниэль единственный на планете Земля. Кевин первым отворачивается, его лицо так же раскраснелось, как и у Натаниэля. Он медленно убирает руки с тела Натаниэля, и ему не хочется думать о том, как те места, к которым прикасался Кевин, теперь болят от пустоты. – Мы должны это отпраздновать. – Кевин поворачивается к нему, сжимая его плечи в полуобъятиях, крепко похлопывая его по спине, как Натаниэль видел, как старшие вороны делают друг с другом. – Дополнительный батончик мюсли на завтрак? Кевин откинул голову назад и издал самый искренний смех, который Натаниэль когда-либо слышал: – Если нам повезет, я смогу убедить Хозяина добавить немного меда в наши протеиновые коктейли. – Не будь слишком жадным. – Правильно, правильно, стремимся к луне и все такое. Он никогда раньше не слышал Кевина таким раскованным. Он удивлен, но доволен. Это больно, когда Кевин наконец выводит их с корта. Каждую ночь, когда он ускользает, ему кажется, что он что-то оставляет позади, и он боится, что этого не будет следующей ночью. Когда он проскальзывает обратно в постель, Жан храпит над его одеялом, сопли по всей домашней работе, Натаниэль обвивается вокруг него и переплетает свои пальцы с пальцами Жана. Жан слишком крепко спит, чтобы проснуться. *** – Блять, Жан. Он съежился на кровати Натаниэля, обхватив руками живот и зажмурив глаза. Он вздрагивает от голоса Натаниэля, но не поворачивает головы. Натаниэль подходит и садится рядом с ним, кровать не прогибается под их весом, как обычно. На простынях есть влажное пятно, где на лбу Жан выступили капли пота. Он дрожит, как мокрая собака. – Холодно. – тихо стонет Жан. Натаниэль сводит брови и поднимает одеяло, натягивая его на худое тело Жана. Жан сжимает его руку, когда она доходит до подбородка, держа его пальцы, как спасательный круг, перекрывая кровообращение. Натаниэль позволяет ему. Он чувствует, как его конечности тяжелеют на теле, мешки под глазами на лице, тело обвисает, как мешок, просто глядя на истощенного Жана. Просто глядя на Жана, он чувствует его боль в собственных костях. Голод еще не поразил его, тело, благословленное более медленным метаболизмом, как он предполагает. Или, может быть, он просто всегда голодает. Он не знает ничего другого, думает он. Во всяком случае, это не имеет значения. В такие моменты в голове Натаниэля мелькает жестокий, кровавый образ Хозяина, стоящего на коленях, с окровавленной спиной, выпрашивающего объедки, держащего голодную грудную клетку. Он яростно качает головой, но бездушные глаза Хозяина задерживаются на его веках. У Рико и Кевин всегда есть еда. Рико не сюрприз. Но Кевин немного больше похож на них, хотя его и не наказывают, как их. Хозяином, по крайней мере, не совсем. Но в классе, это совсем другая история. Но Кевин, большая шишка. Он, самое ценное достояние Хозяина. Натаниэлю нравится воротить нос от этого, но часть его просто хочет, может быть, провести день без боли в конечностях. Кевин сказал ему, что у него всегда болят суставы. Что он должен прикладывать к ним лед. У Натаниэля нет льда, но он этого не сказал, потому что Кевин прижимал свои израненные руки к его внутренней стороне бедра, где были синяки от шальной клюшки. Кончики пальцев Кевина грубо втирали мазь в его кожу, не то, что нежные прикосновения Жана. Если он закроет глаза, то сможет представить себе руки матери. Дверь мягко распахивается, и в дверном проеме появляется знакомая пара зеленых глаз, прищуренных от беспокойства. – Кевин. – Жан? Натаниэль указывает на дрожащую массу на кровати и думает, что видит, как Кевин шепчет: «Нет, пожалуйста, Боже». Натаниэль не знает, почему он молится Богу. Очевидно, что он не собирается вмешиваться. В доме Веснински был большой крест, прибитый гвоздями к стене за изголовьем обеденного стола, где сидел его отец. Он никогда не подвергал это сомнению. Они никогда не ходили в церковь, его мать все время проклинала имя Иисуса, но все в их районе были христианами. Это просто имело смысл. Он точно знает, что его отец не был богобоязненным, потому что в школе он узнал, что убийство – это грех. Довольно простой грех. Он задается вопросом, может быть, его отец думал, что эта вера приведет его в рай, или он хотел попасть в ад. Его отец вполне вписался бы там. В любом случае, религия не была реальной в его доме, но она всегда была там. Совсем чуть-чуть. – Он умрет? – спрашивает Кевин, не двигаясь со своего места в проеме двери. – Нет. – Но... – Нет. С ним все будет в порядке. Это пройдет. Кевин кивает, впиваясь пальцами в заусенцы. Сейчас он такой высокий, каждый день вырастает все выше и выше. Натаниэль, похоже, не может догнать его и Рико, а Жан остается на своем твердом росте. Хотя, кажется, теперь Кевин обогнал его. Натаниэль раньше этого не замечал, но Кевин довольно сильно вырос. Он замечает, как Жан ослабляет хватку на его руке, и оглядывается, чтобы обнаружить, что его лицо разгладилось во сне, простыни неуклонно двигаются вверх и вниз вместе с грудью. Натаниэль не может вынести потерю прикосновения Жана, но он медленно выскальзывает из его свободной хватки и встает с кровати. Жан не вздрагивает, и Натаниэль выдыхает. Он смотрит на Кевина: – Оставайся с ним. Кевин оглянулся, широко раскрыв глаза. Доверить Жан кому-то другому было очень сложно, и это оставило огромную дыру в его животе. Он думает, что Кевин чувствует его нежелание. В конце концов, они партнеры, никогда не исчезают из поля зрения друг друга, если могут помочь, всегда расстоянии вытянутой руки. Но Жану нужна еда, и сколько бы Кевин ни приносил им свои оставшиеся бинты и ватные палочки, есть некоторые границы, которые он не может переступить. Воровство было бы одним из них. – Кевин. – умоляюще повторяет он. Кевин сглатывает: – Натаниэль. Я… – Пожалуйста. – Я останусь. – отрывисто заканчивает Кевин по-французски. – Конечно, конечно. Я останусь. Натаниэль смотрит на него мгновение, прежде чем отвести взгляд и встретиться с ним у двери. Кевин смотрит на него сверху вниз, но почему-то кажется, что он смотрит вверх со своими большими щенячьими глазами и дрожащими розовыми губами. Маленькое, испуганное животное. Натаниэль чувствует, как его пробирает дрожь. Он представляет, что если он посмотрит в зеркало, то его кожа будет морщинистой, волосы серебристыми, а руки артритными. Натаниэль протягивает руку, и Кевин вкладывает в нее кольцо с ключами. Натаниэль сжимает их в ладони и на всякий случай кладет в карманы, все еще выпуская из руки. Они еще на мгновение застывают, прежде чем расстаться, и Натаниэль вздрагивает, когда дверь за ним закрывается. В коридоре отчетливо царит тишина. Учащенное дыхание Жана скрыто за закрытой дверью, и Натаниэль чувствует себя так, словно попал в вакуум. Тревожный стук в ушах мешает ему наслаждаться тишиной и покоем, а его гудят от нервозности и волнения. Ключ, который его рука все еще сжимает, становится горячим и скользким от тепла его тела. Хозяин должен тренировать Воронов сейчас. Он не заметит, если Натаниэль проскользнет в общую кухню. Он этого не заметит. Он не заметит. Он даже не возьмет много. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Я в порядке. Я в порядке. Когда он отстраняется от стены позади себя, он чувствует температура падает, но несется вперед, желудок в пятках. Каждая пара шагов заставляет Натаниэля вздрагивать. Он готовится к тому, что скажет, если Тэцуджи увидит, как он свободно ходит. Он подумывает бросить Кевина под автобус, но он дал мне ключ, сэр, я думал, мне позволено? Кевин отделался бы более легким наказанием. Натаниэль, вероятно, тоже столкнется с последствиями, но это будет не так плохо. Однако он не мог этого сделать. Не после всего, что Кевин для него сделал. Он и Жан. Его все равно не поймают. С ним все будет в порядке. Кухня, странное место для Натаниэля. Это кухня для персонала, так что она была относительно обычной. Микроволновая печь, раковина с грязными тарелками, сложенными по бокам, поднос с рассыпчатыми чайными пакетиками и капсулами для эспрессо. Кто-то оставил свой салат на скамейке, наполовину съеденный. Обычна, обжитая. Ничто на самом деле не похоже на остальную часть Эвермора. Но что привлекает взгляд Натаниэля, так это миска в центре кухонного острова. Он завален созревающими фруктами. Глаза Натаниэля расширяются. Он чувствует себя мышью, которая вот-вот угодит в мышеловку, но сыр выглядит слишком хорошо, чтобы отвернуться. На верху миски лежат два больших, круглых, блестящих апельсина. Изо рта у Натаниэля почти текут слюнки. Он старался не забывать о Жане, но какая-то его часть хочет откусить кусочек фрукта прямо сквозь кожу. Он не может думать ни о чем другом. Он медленно протягивает руку, как будто ветер, проносящийся мимо его кожи при любом быстром движении, предупредит Хозяина. Кровь стучит у него в ушах, но все, о чем он думает, это вонзить ногти в кожуру. Жан будет так счастлив. Он сядет и улыбнется ему. Он даже не посмотрит на Кевина, наверное. Кончики его пальцев касаются прохладной кожуры, текстурированной и влажной. – Натаниэль. Он замирает. Он не может заставить себя оторвать пальцы от апельсина, боясь, что он может исчезнуть. Если он не обернется, значит, голоса, который его звал, там нет. – Натаниэль. Ему хочется плакать. Почти. Он не будет. Но разочарование скапливается у него в животе, и он никуда не может его деть. Он медленно опускает руку на бок, что является мучительным процессом. – Что ты делаешь? Натаниэль оборачивается. Вид трости Хозяина у своих ног заставляет чувствовать головокружение. Он просто хочет бежать. Прямо мимо него. Он не догонит. Натаниэль выиграет. Но куда бы он тогда пошел? Никуда. Совсем никуда. Он пришел к этому осознанию много лет назад. Бегство от этого ему не поможет, поэтому он поднимает глаза к Хозяину, заставляя себя не моргать. – Жан голодает, сэр. – его голос срывается от сухости в горле. Лицо Мастера совершенно не меняется. Он даже не двигается, чтобы ударить его. – Жан голодает. Вот почему я здесь. Вот что, что я делаю. Мастер поднимает бровь: – Я не знал, что ты решил, что его наказание должно закончиться? Натаниэль чувствует, как что-то холодное стекает по его позвоночнику, что-то, что заставляет его сжать кулак и щелкнуть челюстью: – Я не... Сэр... он не сделал ничего плохого. – Правда? – Он ошибся, но потом все исправил. Он был идеален до конца игры. – Знаешь, Натаниэль, в профессиональной игре что-то подобное может погубить команду. Натаниэль почувствовал, как холод пробежал по его костям, развязав рот: – Но мы не в профессиональной среде. Знаешь, кто на самом деле напортачил? Рико. Он не пасует никому из нас, и он недостаточно хорош, чтобы... Горячий удар тростью по губам заставил его замолчать. Натаниэль даже не поднимает руку, чтобы заглушить кровь. Он позволил Хозяину на мгновение искупаться в последствиях собственного насилия. – Это самая наглая вещь, которая вылетела из твоих уст с твоей продажи. Твоя продажа. Эти слова ранили сильнее ладони Хозяина. Он чувствует дыхание матери на своей щеке, видит ее волосы, разбросанные веером вокруг трупа, острые глаза отца. Он отодвинул все это назад. Назад, за все остальное. Ничего не произошло. Ничего не произошло. Хозяин оглядывает кухню, прежде чем жестом пригласить Натаниэля следовать за ним обратно в коридор. Было ли это все? Может быть, если это все, что Хозяин может ему дать, ему следует чаще отвечать. После напряженной, быстрой прогулки по коридорам обратно в самую укромную часть этого места, - Гнезда, Хозяин останавливается. Натаниэль хмурится, с тревогой ковыряя заусенец. Он отстраненно беспокоится, что Хозяин приведет его к Жану и заставит смотреть, как он его избивает. Он уже делал такие вещи раньше. Жан никогда не винит его, по крайней мере, внешне, но Натаниэль знает, что каждый раз, когда это происходит, что-то ломается. Однако Хозяин поворачивается к Натаниэлю, не ведя его дальше по коридору. Что-то холодное проносится в воздухе, и не дает покоя мысль, что, возможно, на этот раз все именно так. Что, возможно, он доставляет больше проблем, чем пользы. Хозяин убьет его. Хуже того, отправит его обратно в тот дом. Однако глаза Хозяина такие же, как и всегда. Мертвые, холодные и бесстрастные, смотрящие на Натаниэля, как на таракана, на которого нужно наступить, но на самом деле не стоит тратить энергию на убийство. Он задается вопросом, почему он протащил его через извилистые залы Эвермора, никто не осудит его за то, что он избил Натаниэля на прохладной кухонной плитке. Персонал по уборке обучен этому. На самом деле, он, вероятно, просто попросил бы Натаниэля убрать это потом. – Повернись. Сядь. Лицом к стене. Натаниэлю почти хочется закатить глаза. Все то же самое, все то же самое. Во всяком случае, он повинуется. – Сними рубашку. Ох. Это что-то новенькое. Натаниэль не двигается. Он думает, что, возможно, он неправильно расслышал, или, может быть, Учитель разговаривал с кем-то другим. Ха. – Сними, Веснински. Он нащупал подол рубашки и поспешно стянул ее сам, надеясь наверстать упущенное. Он может сколько угодно притворяться, что ему не страшно, но его глупые руки не перестают дрожать и трястись. Может быть, голод наконец-то догоняет его. Первый удар жесткий. Без предупреждения. Ему кажется, что он уже чувствует вкус крови в задней части рта. Стена перед ним темная. Он не может сказать, действительно ли она черная, или эти коридоры просто тускло освещены. Он считает, что все здание спроектировано так, чтобы быть драматичным. Или, может быть, так, как он представляет себе чистилище. Об этом он узнал на днях из истории. Мистер Хаяши рассказывал им о том, как люди должны платить церкви, чтобы убедиться, что они не попадут в ад, даже если они хорошие. Ну, Натаниэль неплохо заплатил за себя, но он не уверен, что он стоит этих денег. Когда он представляет себе ад, место, куда он уверен, что попадет после смерти, его разум может представить только эти темные стены. Он приходит в себя, когда чувствует, как влага стекает по его спине, и украдкой бросает взгляд в пол. Пятна, темные и высыхающие. Да, Хозяин мог бы избить его на кухне, но со всей этой грязью, он, вероятно, не хотел, чтобы его миска с фруктами была покрыта кровью. Достаточно справедливо. Хотя Натаниэль в любом случае думает, что это глупая мысль, в воздухе этого места запеклась кровь. Он все время чувствует ее запах. Металлический и острый. Он слышит скуление и стоны и надеется, что это не он их издает. Хозяин закончил с ним, думает он. Коридор теперь пуст, так что он должен быть пуст. Он полностью на полу. Коленопреклоненная поза потерялась из-за беспорядка конечностей, растянувшихся в маленьких лужах крови. Что-то гортанное подступает к его горлу. Что-то совершенно злое. Однако оно не доходит до его рта. Поэтому он предполагает, что вместо этого просто поднимется. Слабые кости и сухая кожа Натаниэля болят, сминаются и съеживаются, превращаясь в кучку пыли, но он не позволяет им этого сделать. Слегка застонав, он приподнимается на локтях и прижимается к стене в сидячем положении. Его спина холодная, и его кожа слегка щиплет, ладно, сильно, при контакте, но он не отшатывается. Он еще сильнее вдавливается в стену, стиснув зубы так сильно, что у него болят десны. Медленно поднимаясь вверх, он потеет и тяжело дышит, запрокидывая голову назад, чтобы отдохнуть. Со смущением из его горла вырывается всхлип, обнаженный и сглатывающий. Где Жан? Где Жан? Он в своей комнате. С Кевином. Он в безопасности. Кевин в безопасности. Успокойся. Образы вспотевшего лица Жана пронзают его разум. Хозяин открывает дверь и бьет тростью по его дрожащему телу, беспрестанно крича: «Это вина Натаниэля, это вина Натаниэля». Он знает, что оставил Жана с Кевином, так что, возможно, Хозяин будет немного снисходительнее. Кевин хорошо говорит, так что он, вероятно, мог бы заставить его уменьшить количество ударов. На самом деле, то, что его тяготит, это его неудача. Господи, он даже не мог сразиться с Хозяином ради Жана. Натаниэль не знает, почему он обижается на Кевина за то, что он держит рот на замке, когда он ничем не лучше. Теперь он вдали от Жана, с пустыми руками, потеет и дрожит так же сильно. Если бы он был немного старше, немного выше, возможно, он мог бы просто встать и продолжать идти. Вернуться на кухню. Может быть, украсть у кого-нибудь из старших упакованные ланчи. Что на самом деле просто готовые смузи или сухая курица. Но все было бы хорошо. Что-нибудь. Его вырывают из вечеринки жалости с низким глухим стуком. Шаги по коридору. Возвращался ли Хозяин снова? Или это был Рико, черт, ему нужно забрать Жана. Он хочет, чтобы его тело двигалось, но он просто хочет оставаться прижатым к стене. Если он будет достаточно неподвижен, возможно, никто его не заметит. Как будто ему когда-нибудь везет. Он все равно откидывается назад. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Глухие удары становятся все громче и громче, но значительно медленнее, пока не прекращаются. Кто-то тяжело дышит, прерываемый лишь хрустом и звуком жевания. Они не двигаются, поэтому Натаниэль неохотно поднимает голову и отрывает кожу от стены, глаза метнулись туда, где находится его комната. Где Жан. Перед ним стоит выпускник. Широкие плечи и ровные зубы. Когда он откусывает яблоко, Натаниэль замечает, что одного не хватает, коренного зуба. Сок яблока застревает в десне и прилипает к ней до тех пор, пока розовый язык не метнется, чтобы очистить ее. Старшего зовут Федеров, думает он. Натаниэль не знает имени. Он не думает, что кто-то его называл. Имена тут как валюта - ценные. За определенную плату. Хотя он видел его на корте - нападающий. Мускулистый, загорелый и высокий, он отращивает небольшую щетину, пока Хозяин не поднимает бровь. Он песочного цвета и южанин, с васильковыми глазами и гнусавым акцентом, окрашивающим все его гласные. Федеров по-прежнему ничего не говорит ничего не говорит. Просто смотрит на Натаниэля. По его глазам видно, что он смеется над ним. От чего у него мурашки по коже. – Привет, малыш. Веснински? Натаниэль вздрагивает, нахмурив брови: – Откуда ты узнал мое имя? – Здесь все знают, малыш. – говорит Федеров, и на его губах играет улыбка, но он, кажется, на мгновение задумывается о Натаниэле. – Не нравится имя? Натаниэль пожимает плечами: – Это мое, не так ли? – Хм. – губы Федерова расплылись в улыбке. Это странно. На самом деле он вообще не чувствует, что смеется над ним, скорее, он часть внутренней шутки. Он чувствует, как его щеки неконтролируемо краснеют от этой мысли и от неловкости, что делает улыбку Федерова еще шире. Натаниэль ловит себя на том, что посылает ему ухмылку в ответ. – Хозяин тебя сильно потрепал? – спросил он, указывая на синяк на плече. Натаниэль нахмурился и сжал руками локти. – Не совсем. Федеров смеется. На него? Он не знает. Но он чувствует себя довольно хорошо. На самом деле не думает, что он заставлял кого-то смеяться раньше. За исключением, конечно, Жана. Но он не в счет. – Он меня тоже сильно отделал. – Федоров поднял рукав, чтобы показать полосу синяков, которая заставила Натаниэля вздрогнуть. – Они чертовски болят. – Жестокая речь не обязательно чужда Натаниэлю. Но он так долго находится в Гнезде, с шепотом и строгими формальностями, что от ругательств, исходящих от взрослого мужчины, а не едва ли бунтующего четырнадцатилетнего Кевина, он вздрагивает. Лицо Федерова смягчается, словно он извиняется. – Я не ударю тебя или что-то в этом роде, малыш. Обещаю. Натаниэль не двигался, но на его лице, должно быть, был скептицизм. Натаниэль знает, что он ударит его. Это то, что делают все, в этом нет ничего страшного. Его раздражает, что он думает, что его нужно так успокоить, но иногда людям нравится чувствовать, что они лучше, чем они есть на самом деле. Особенно взрослым. Так что он не протестует. – Обещаю. Обещаю. – он поднимает руки вверх, делая вид, что кладет их за спину. Натаниэль кивает: – Да, я знаю. Федеров кивает в ответ, но не уходит. Натаниэль замечает, что его глаза то и дело тянутся к яблоку в руке, зажатой белыми толстыми пальцами. Федоров следит за его взглядом и оглядывает, его истекающий слюной рот и тонкие запястья. Не говоря ни слова, он протягивает яблоко Натаниэлю. Не слишком близко. Немного похоже на то, как ребенок предлагает морковку лошади. Натаниэлю не стоит это принимать, Вороны слишком хорошо знакомы с саботажем, чтобы доверять им. Но, черт возьми, он этого хочет. В глубине сознания он видит дрожащее лицо Жан, серые глаза, прищуренные, налитые кровью и заплаканные. Он видит Кевина в дверях, терзающего губу, руки разжимаются и сжимаются в воздухе, не в силах принять решение. – Пожалуйста. – хрипло говорит Федоров. Натаниэль берет его из его рук, а затем сует сразу в рот. Просто кусочек, остальное он хочет сохранить для Жана. Он не говорит спасибо, вообще не говорит. Федеров лишь немного улыбается, как-то смущенно. Он предполагает, что его бесит молчание. Но у него нет сил много говорить. – Ну. – начинает Федеров, одним резким движением отдергивая руку, заставляя Натаниэля вздрогнуть. – Я рад, что мы наконец-то официально встретились, Нати. Натаниэль хмурится, услышав это прозвище, что заставляет Федерова со смехом откинуть голову назад. У Натаниэля кружится голова от того, что сначала смеются вместе с ним, а затем смеются над ним. В любом случае, однако, он не называет его Веснински, так что он пропустит это мимо ушей. – Увидимся, малыш. – ухмыляется он, а затем наклоняется, — и ты должен мне за это яблоко. – Он подмигивает и поворачивается, продолжая свой путь по коридору. От всего этого Натаниэль онемел, в руке у него тяжело сверкал приз. Яблоко только одно, наверное, он должен приберечь его для Жана. Но он очень голоден, так что, возможно, он сможет просто перекусить еще несколько кусочков. Это не очень хорошо. Мягкий и безвкусный. Но на вкус это как рай для его сухого языка, так что этого достаточно, полагает он. Федеров был настолько любезен, что дал ему собственное яблоко, так что он не собирается слишком сильно жаловаться. Как только его плечо опускается, он чувствует жгучую боль в нижней части живота, черт возьми. Он кладет яблоко в карман, поворачивается и направляется в ванную, надеясь, что его отчаяние не слишком заметно. Когда он распахивает дверь, он не обращает внимания на то, что происходит вокруг. В частности, приглушенные голоса возле раковин в ванной. Двенадцатилетний (почти тринадцатилетний) Натаниэль, воспитанный в изоляции заботливой матерью и жестоким отцом, переведенный в замок с решеткой на окне, сталкивается с необъяснимым зрелищем двух старших воронов, целующихся друг с другом в раковине мальчишеской ванной. Два мальчика, прижавшись ртами друг к другу. Один из них слышит хлопок двери ванной и отскакивает из объятий, с покрасневшим лицом, обильно сглатывая. Натаниэль думает, что знает одно из их имен, блондина с карими глазами и порезом на губе от трости Мастера, Тимоти Шоу. У другого на майке номер поменьше, скамейка запасных. У него светлые рыжеватые волосы, немного похожие на его, но намного светлее, он помнит, как Кевин описывал похожие волосы как клубничный блонд, и светлые глаза. Они партнеры, он это знает. Натаниэль застыл в дверном проеме, и вороны так же застряли, не сводя с него глаз, но не смея рисковать, бросаясь друг на друга. Это странно. Они были одеты в спортивные штаны и футболки, один из них был одет в толстовку другого. Он чувствует запах лосьона в воздухе и замечает бритву на раковине. У одного из них на щеке окровавленная салфетка, а у другого, Шоу, на губах пятна крови. – Эээ… – начинает Шоу, протягивая руку к Натаниэлю, но замер в воздухе, когда Натаниэль вздрагивает. Он слишком поздно понимает, что это должно было успокоить, и немного смущается. – Привет, малыш. – тихо говорит второй, его взгляд полон чего-то, Натаниэль думает, что это может быть страх. Он не знает почему, он намного крупнее Натаниэля. Они оба такие, особенно Шоу, в качестве основного вратаря. Шоу начинает: – Пожалуйста. – Натаниэль поворачивает к нему головой. – Пожалуйста. Весн... – Не называй меня так... – Значит, Натаниэль. Натаниэль вздрагивает и от этого имени. Каждый раз, правда. Он ненавидит это. Ненавидит это. Это не он, и это никогда не было им. Это имя, все, чем оно было, является продолжением его отца. Он никогда не позволял себе ненавидеть это, пока Федеров не назвал его как-то иначе. Шоу замечает что-то на его лице и делает паузу: – Как тебя зовут? – Ты уже знаешь это. Его партнер вмешивается: – Давай перефразируем. Как бы ты хотел, чтобы тебя называли? Рот Натаниэля широко открывается. Он не уверен, что его когда-нибудь спрашивали о чем-то раньше, не говоря уже о его имени. – Я... не... – сглатывает Натаниэль. – у меня больше ничего нет. Партнеры смотрят друг на друга, рты дергаются, глаза ищут. Он чувствует, что вторгается во что-то личное. Ну, очевидно, что это так. Натаниэль начинает чувствовать себя довольно неловко, и он задается вопросом, сможет ли он тайком проскользнуть обратно через дверь ванной. На данный момент он довольствуется тем, что просто смиряется и идет в женский туалет, чтобы справить нужду, если это означает избежать этого разговора. Он проклинает себя, про себя, за то, что так охотно откинул часть себя ради этих незнакомцев. Он не знает, что с ним теперь сделают. – А как насчет прозвища? Нейт? Натти? – предлагает Шоу, глядя на него мягкими глазами. Натаниэль, должно быть, сморщил нос от этих вариантов, потому что слышатся смешки. Партнер Шоу говорит: – А как насчет Нил? Натаниэль моргает, мгновенно чувствуя необходимость упрекнуть его, настаивать на том, что его зовут Натаниэль Веснински. Что глупо притворяться, что он когда-нибудь сможет отделить эту часть себя. Но на самом деле все не так уж и плохо. И это по-прежнему его имя, просто убран Натан. Он пожимает плечами, не желая отдавать им больше себя. Тем не менее, они кажутся довольными. – Я Тимоти. Шоу. Кстати. – Да, я знаю. Натаниэль выжидающе смотрит на его партнера и отвечает: – Адам. Он дергается, инстинктивно желая узнать фамилию, обычно это то, что имеет значение. Но Адам не говорит ему фамилию, а ведь раньше он был так добр, что подарил ему новое имя, поэтому он не продолжает настаивать. Напряжение снимается, но в глубине души Натаниэль помнит первые слова, которые Шоу сказал ему при входе, мольбу. Что-то здесь не так. Очень неверно. Он задается вопросом, насколько это интересно и стоит ли ему участвовать в действии. После нескольких секунд молчания Натаниэль набирается смелости и спрашивает: – Что вы, ребята, здесь делаете? Знает ли об этом Хозяин? Он не тупой, он знает, что такое отношения. Какими они должны быть (не его мать и отец, яростно толкающие и прижимающиеся друг к другу). Он не может понять, как они должны функционировать в Гнезде. Хотя, если подумать еще мгновение, возможно, это идеальное место, с темными углами и длинными коридорами; Маленькие комнаты, где партнеры нагромождались друг на друга. Он подумал о серых глазах Жан, открытых и влажных в темноте, со связанными под одеялом руками. Было бы так легко подойти поближе, если бы они действительно захотели. Он знает, что поцелуи, это часть отношений. Он знает, он просто пытается понять. Шоу и его напарник, Адам, кажутся обеспокоенными его вопросом, их глаза расширяются. И снова Натаниэль чувствует холод воздуха, как слой разделения между ними восстанавливается, как иней ползет по оконным стеклам. Натаниэль спешит разобраться, что он сказал, что он сделал. Он думает о том, как впервые открывает дверь ванной, видя их переплетенные руки, их личные взгляды, успокаивающие прикосновения. Он смотрит на них в толстовках друг друга, на зубные щетки на прилавке одинаковых цветов и на одну бутылку зубной пасты. Он видит, как Адам напряженно сжимает заднюю часть рукава Шоу. Он думает о теплых руках Кевина на своей руке, о пальцах Жана, сцепленных с его пальцами. Он думает о том, как они с Жаном обмениваются одеждой, и Рико замечает это, ухмыляясь и надменно улыбаясь. Он думает о смущенных лицах Жан и Кевина и о том, как Жан больше не держит его за руку за пределами их комнаты. Ох. – Вы, ребята, геи. – выпаливает он с удивлением. Сначала они мгновение выглядят ошеломленными, но тут же разражаются смехом. Натаниэль хмурится, не понимая, но в комнате снова становится тепло. – У тебя острый глаз, ты знаешь это, Нил? – говорит Адам, положив руку на плечо Шоу. Нил. Он с трудом примиряется со осознанием и в то же время своим новым именем. Он улыбается, позволяя щекам болеть от этого. – Да. – просто говорит он. Их глаза снова прищурились, и Нил думает, что он уже давно не чувствовал себя таким маленьким ребенком. Конечно, в комнате есть слон. Жан научила его этому. Английская идиома, сказал он. Нилу нужно было что-то знать, чего он, конечно же, не знал. Тем не менее, ему это нравится; Он считает, что это очень точно. Не все метафоры плохи. Слоном, однако, был тот факт, что Нил точно знает, благодаря Рико, что быть геем, это не что-то хорошее. Что ж, если он отклоняется от того, что Рико считает хорошим, то, возможно, ему нужно пересмотреть это утверждение. Скорее всего, это просто еще одна вещь, которую Рико не может контролировать. Он не думает, что отношения так уж хороши, независимо от того, кто в них участвует. Единственными, с кем он много общался, были его родители, и он не может представить, что когда-нибудь закончит также, как они. Не может представить, почему кто-то может захотеть этого. Он задается вопросом, кто из Адама и Тимофея сильнее. Наверное, Тимоти, потому что он вратарь. Хотя Адам кажется грозной мишенью, так что он определенно не в курсе. Пока они не развернутся и не ударят его, то ему не стоит сильно беспокоиться. – Э-э, Нил. Приятель. Ты знаешь, как людям нравятся геи, верно? – Адам вздрагивает. Нил кивает: – Да, не очень. Они оба уставились друг на друга, Адам продолжает: – Ну, вот почему будет лучше, если ты просто оставишь это, между нами, ладно? Нил смотрит на них обоих: – Конечно. – Серьезно, Нил. Нас могут… нас могли выгнать из команды. Или... знаешь. – вмешивается Тимоти. Да. Нил знает. Он на самом деле не понимает, что такого, чтобы быть геем, что так плохо по сравнению с нормальными отношениями, но если Рико ненавидит это, то он с радостью унесет их тайну в могилу. – Обещаю. Никто не узнает, никогда. – торжественно качает головой Нил. Они слегка улыбаются, и тепло наполняет желудок Натаниэля. Словно граната, дверь в ванную распахивается. Входит Рико, все еще вспотевший, расчетливо скользя глазами по всем ним. Он ничего не говорит. Даже не признает их присутствия. Он идет мочиться, и все трое смотрят друг на друга с небольшим страхом и небольшим ликованием в глазах. Нил пропускает этот момент, прежде чем вонзить ногти в ладони и выпрямиться. Рико моет руки и, наконец, останавливает на нем взгляд: – Ты просто будешь стоять и смотреть на меня вечно, чудак? Натаниэль качает головой и выползает из ванной, не удостоив взглядом на Тимоти и Адама. Жан будет так счастлив, когда попробует это яблоко.