Глава 2: «Неудобные истины»

Окна нараспашку, закатное солнце освещает комнату, шторы треплет ветер. Фенечка сидит на полу по-турецки и не глядя ковыряет протертый линолеум. Она улыбается, расслабленно так, по-ребячьи, совсем не похоже на её обычные сколы улыбок. Фени спокойно, она дома и дом этот заключен в старой квартире, невидящей ремонта долгие годы, в теплом солнце, ложащимся на лицо, и в человеке, что сейчас сидит за спиной и прочесывает её длиннющие мокрые волосы, тихо ворча. — Блохастое, дикое животное, — беззлобно доносится из-за спины. Фенечка смеётся и запрокидывает голову назад, чтобы вверх тормашками умудриться заглянуть в ярко-голубые глаза. Дымка закатывает их и отпихивает голову обратно, шикая, — не вертись. Мокрые волосы раскиданы по полу, обвивают ноги, прочесать их всегда остается задачкой со звездочкой, которую Дымка возложила на себя со всей ответственностью. Только она расплетает и заплетает обратно косы, никогда даже не заикаясь чтобы их отстричь. Для Фенечки это личное, это якорь, такое не нужно произносить вслух чтобы понять как человек пытается привязать себя к чему-то отчаянно и глупо, но хотя бы так. Реальность утекает от девушки сквозь пальцы, путается в сознание, уводит её далеко от себя прежней, поэтому Фенечка нуждается в напоминание о пройденном пути и о том, что она может вернуться. В такие моменты девушка выглядит хрупко — в чужой майке, без вороха украшений, без защитного слоя — остаётся ломкая девчушка с дурным характером. Дымка видит в ней ребёнка, младшую сестру, бессовестную, забавную, настолько свою, что это ложится горечью на язык. Становится больно от понимания, или скорее повторного осознания, что скоро их история закончится и счастливого финала не будет. Они из разных миров и пока Дымка стоит на перепутье этого достаточно чтобы быть рядом, но недостаточно, чтобы остаться. У всех Бегущих есть выбор: забыть и уйти или остаться и помнить, вот только к каждому из них прилагаются персональные «но». Её «но» предлагают ей сгнить заживо, очень радужная перспектива. Фенечка же изначально принадлежит другой стороне — дикой, нестабильной, непредсказуемой. Она — её часть. Создающая. Редкость. Монстр с алыми глазами. Дымка заглядывала в них сотни раз и приучила себя не бояться. Бояться — оскорбительно. Не верить тому, кто доверяет тебе безоговорочно — предательство. Но почему же настоящий монстр оказался человечнее всех людей, которых Дымка встречала? Она не знает. И предпочитает не думать, сосредоточившись на том, чтобы промакивать полотенцем тяжёлые пряди. — Дымаа, — Фенечка щёлкает пальцами над головой, не оборачиваясь, чтобы не мешать, но привлекая внимание. — М? — Лови, — через плечо летит небольшой свёрток в синей ткани, перевязанный бечёвкой. — Сувенир. — Что на этот раз? — Дымка ловит подарок, откладывает расчёску и потягивается, разминая затекшие плечи. — Дополнение, — ёмко бросает Феня, указывая подбородком в сторону открытого балкона. Там, на подоконнике, в пластиковых ящиках буйствует огород: укроп, салат, и кое-что поинтереснее — цветы, принесённые с «той» стороны. Глазастые лилии, светящиеся полуночные росинки, ползучие маки, рождённые в прожилках вен. Все они исключительно декоративны и, по заверениям Фени, совершенно безопасны. Какие-то из этих диковинок притащила она сама, другие они находили вместе. Такие подарки можно было обнаружить по всей квартире — и это были не только растения. Фенечка облокачивается — или скорее заваливается — спиной на подругу, сползая по ней и укладывая голову на колени. Та, не обращая на это внимание, развязывает сверток, разглядывая содержимое. — Желуди? — Дыма кривит губы, — уж что-что, а *Лес* мне в доме не нужен. Феня залазит рукой в сверток, не глядя вытаскивая одно из семян: — Кто сказал, что из них вырастут деревья? — и отправила его в рот, громко хрустя. Лицо Дымы становится непроницаемым на пару секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы отвесить подзатыльник. Фенечка не уворачивается, лишь тихонько посмеивается, потирая ушибленное место. — Хватит тащить в рот всякую дрянь. — Что лучше: семечки с Замирья или почти просроченные сосиски по акции? — Они хотя бы съедобные. — Уверена? — Нет. Фенечка хихикает, растекается по чужим коленям, устраивая голову поудобнее. Дыма машинально укладывает руку той на волосы, слегка массируя, задумчиво перебирая пряди. Тишина привычно разливается между ними, такая мягкая, спокойная, выгоняющая тревоги из пространства вокруг. Становится уютно. Феня протягивает руку вверх, требуя ещё один желудь на съедение. Не успевает Дыма возмутиться, как замечает на запястье одинокий браслет, который девушка почему-то не сняла перед походом в ванну — золотой обруч с единственным оставшимся колокольчиком. Она перехватывает руку. — Это что? — Браслет, — пожимает плечами девушка. — Где оставила колокольчики? — Дымка глядит внимательно и хмуро, с подозрением. Феня молчит, но уголок её рта почти предательски дёргается. — Ты же знаешь, что я знаю: они не просто так звенят, — Дыма отпускает руку только чтобы схватить Феню за подбородок, заставляя посмотреть на неё, — Кому ты подсунула «маячок»? В голосе скользит напряжение, предчувствием очередной истории, в которую бестия умудрилась ввязаться. Но Феня всегда выходит сухой из воды. Уже пора бы перестать волноваться. Дыма и перестала. Почти. Но для порядка иногда нужно поорать — это уже традиция. В конце концов, Фенечка знает, что делает. Так она думала секунду назад, пока Феня, ухмыляясь, не произнесла: — Создающему. Минута молчания, занавес. — …Ты совсем ебнулась? — Только сейчас заметила? — девушка невинно похлопала глазками и перекатилась к дивану, устраиваясь спиной к нему. Но Дымка не смотрит на неё — она сжимает виски, как будто пытаясь выдавить из них надвигающуюся головную боль. Закипает. — Почему ты всегда словно пытаешься поскорее сдохнуть? — девушка зло глядит исподлобья, но в её глазах, хорошо скрытый за гневом, проступает страх. Старый, изматывающий. — Не преувеличивай. — А ещё чего мне, блять, не делать? — зашипела Дыма вскакивая, — До этого ты выезжала за счёт своей «магической сущности», и я уже смирилась, что тебя не убьют. А теперь ты лезешь к себе подобным? Почему ты всегда такая бес- — Не переживай, он слабее, — перебила Феня с легкой полуулыбкой, по-птичьи склонив голову в бок. Дыма подвисла, нахмурилась и тут же раздраженно стерла морщинку со лба. — Если я правильно помню, то это невозможно? Вы же все плюс минус одинаковые, нет? — сомнение, недоверие, попытка углядеть чужую ложь. — Да, но везде есть «но», — Фенечка сладко потянула слова, разрезая их ядовитой ухмылкой. — Знаешь, эти «но» обычно незаметные и незначительные. Ровно до тех пор, пока их не пытаются скрыть. А скрывают их так яростно, что это невозможно не заметить. — Прекращай заговаривать мне зубы, — отмахнулась Дымка, скрестив руки на груди. Её взгляд стал тяжёлым, прижимающим. — Кто он? Феня пожала плечами, неоднозначно повертела рукой в воздухе. Её лицо стало непроницаемым — значит, тема её все же напрягает. От этого в висках у Дымы застучало сильнее. Фенечка становилась хоть немного серьёзной, только когда было чего бояться. — Без понятия, — в конце концов выдала она, — искал ответ на вопрос и нечто привело его ко мне. Ответ я дала. — Почему решила что он слабее? На правильный вопрос улыбаются мягче. Фенечка переводит взгляд на погоду за окном, разглядывая уже порозовевшее небо. Воздух пахнет прошедшим дождем, ветер стих, со двора раздаются детские визги и смех. — Я не уверена, это просто ощущается. Магия не течет сквозь него и из-за этого он ощущается иначе чем остальные. — Прислушивалась к нему? Мерзость, — Дыма передергивает плечами, задумчиво хрустит костяшками, ворча себе под нос: — Пропускаешь через себя всех подряд, а потом теряешь мысли. И вновь невинная улыбка в ответ, на которую так и хочется закатить глаза. Дымка закатывает. — Тогда зачем он тебе? — Не знаю, мне интересно, — Фенечке бы очень хотелось остановиться на таком лаконичном ответе, но прожигающий висок взгляд заставляет продолжить, — с ним что-то не так, мне интересно что. И раз он смог найти меня один раз, то что мешает второй? К тому же мне почему-то кажется, что я могу ему вновь понадобиться или он мне. Пока не знаю. Вот только случайности случаются не просто так. Дымка немного молчит, думает: — Выходит просто решила подстраховаться? — Агась, морщинки будут — хмыкает мелкая, в моменте оказываясь близко и тыкая подруги в лоб пальцем, — хмуришься. — Переживаю, — грубо отмахивается от руки та. — Зачем? — и вновь голову вбок, и снова вопрос такой искренний, что сам задумываешься «и правда, зачем?». — Потому что уже тошнит, — вздыхает Дыма и швыряет лохматому монстру в лицо полотенцем, чтобы не видеть этой наглой рожи.

***

«Значит, Фенечка» — Сказочник сидит в полутьме своей комнаты, вращая в пальцах золотой колокольчик — один из тех, что он обнаружил в карманах, только когда пришел в себя после перемещения домой. Их оказалось ужасно много, они буквально вываливались, звеня при каждом движении. Дурацкая проказа, розыгрыш присущий магическим тварям… и не только. Мысленно пришлось отметить эксцентричное поведение дяди и других знакомых Создающих. Все в той или иной степени имели необычные повадки и различные наклонности в поведение. Вот только сам парень подобным не отличался. «На долго ли?» — шепнутл в подсознание противный внутренний голос, заставляя поморщиться. Вот, что случается если перерыв от работы затягивается. Взгляд упал на учебные расчеты и рабочие чертежи, отчеты для дяди… В висках лишь застучала боль и усталость. Вздохнув Сказ крутанулся на стуле, заставляя непрошеные мысли замолчать, и позволил себе вновь ненадолго задуматься о колокольчиках. Он их не выбросил, лишь сложил небольшой кучкой в углу стола. Более того — один теперь висел у него на запястье, тонкой золотой змейкой обвивая кожу. Сказ не совсем понимал, почему так поступил. «Захотелось» — вот и все объяснение. Это было новой загадкой, о которой оказалось приятно подумать в перерывах, небольшим дополнением к чужому ответу. Почему он нуждался в ком-то не боящимся исчезнуть? Почему так легко поддался эмоциям? Впервые за столько лет позволил магии пройти сильнее сквозь него? Похоже нужно побеспокоиться о нервной системе. А сувениры? Зачем она оставила их? Простой подарок, что было вполне вероятно, или же маячок? Много маячков. Все связанные с той стороной любили говорить загадками и оставлять мелочи на память, от которых, в основном, было больше вреда чем пользы. Видимо Фенечка не была исключением. Колокольчик в ладони легонько звякнул, а вслед за ним отозвались и остальные. Они вновь и вновь реагировали на мысли о девушки. Забавно. Сказочник усмехнулся и откатился на стуле от рабочего места. — Признаться, нахожу это умилительным, — пробормотал сам себе Сказ, поднимаясь к стеллажу с инструментами и с кряхтением потягиваясь. — И что же это? — мягкий голос дяди пробился сквозь полуночную тишину. Он стоял на входе в комнату, облокачиваясь о дверной косяк, и весело щурился. Бархатный пиджак, трость с золотым наконечником в виде львиной головы, натертые до блеска туфли — внешний вид дядюшки кричал, что тот совсем недавно вернулся со встречи. Об этом же свидетельствовала и легкая усталость залегшая на дне глаз. — Подарок от новой знакомой, — спокойно ответил Сказ, выуживая из ящика с картами спиральный компас. Его бронзовый корпус давным давно окислился, а стрелки продолжали бесконечно вращаться без специальной отладки, — Как прошел прием? — Наши марокканские друзья, как всегда, очаровательны в своём бушующем великолепии, — дядя вошёл в комнату, принеся с собой лёгкий шлейф дорогого табака и чужих духов. Он прошествовал к закрытому окну и распахнул его, впуская в помещение свежий воздух. Сказочник вновь не замечал как здесь было душно и накурено, — На сей раз переправа через порт Танжера. «Марокканские друзья» — громкое заявление — дипломатичное обозначение конгломерата из древних семей Создающих и магических существ, столетиями крепчавших свою власть в тени человеческой цивилизации. Магический мир сейчас скрыт в разрывах пространства, за скрывающими барьерами, вдали от городов, за запертыми дверьми. Лишь бы спрятаться от людских глаз, забраться подальше, чтобы воспоминания о нас стерлись окончательно, чтобы не истребили немногочисленные остатки магии. Скрываясь за личинами исследователей, политических деятелей и других удобных персон, династии существ контролируют добычу редких компонентов, раскопки древних цивилизаций и поиски артефактов. Кто-то должен следить чтобы в музеях не оказалось нечто настоящее, представляющую реальную угрозу. Кто-то хочет владеть такими угрозами единолично. Порт Танжера. Поскольку некоторые используемые им с дядей материалы, никак не выйдет переместить магическим путем — это нарушает их изначальную структуру, перенасыщает даже небольшой выброс магии, — то приходится заниматься переправой стандартными способами. Только тайно, не особо легально и достаточно дорого, но цена заключается не в деньгах и каждый раз приходится договариваться заново. Обычно выгоду имеют все. Иначе бы не договорились. — Тебе стоило сходить, — жилистая ладонь опустилась на плечо племянника, сжимая в отеческом жесте. Сказ беззлобно фыркает, ковыряясь отверткой во внутренностях механизма. — Ты только представь, прием не в официальном зале, а в глиняном доме в предгорьях Атласа. Сидите на низких диванах, укутанные в берберские ковры, а в центре комнаты тлеет жаровня. Какие там запахи! А люди? — А люди ли? — привычно усмехается парень, прикладывая компас к карте. Стрелки на нем резко тормозят, а затем вновь раскручиваются, все ещё не могут определиться с направлением. М-да, а должны начать вращаться вокруг оси, наращивая скорость, указывая на места «истончения реальности» — чем ближе к разрыву, тем быстрее крутятся. — Homo sum, humani nihil a me alienum puto... но Теренций, конечно, не имел в виду наших берберских друзей, — голос Антона Палыча по-старчески хрипловатый, но всегда добродушный, даже веселый. Он взглядом проходится по далеко не маленькому рабочему столу, щуриться слеповато, отставляет в сторону пару грязных кружек. — Depuis quand tu as un faible pour les clochettes? Сказочник замирает и растерянно хмурится, пытаясь поймать ускользнувший смысл внезапной французской фразы. Дается сложновато без должного знания языка, особенно на контрасте с рассказами о севере Африки и цитатой римского драматурга: — Что? Слабость? — Колокольчики, — дядя с усмешкой ткнул пальцем в дальний угол, где золотистые бубенцы лежали аккуратной пирамидкой. — Не припоминаю за тобой страсти к коллекционированию. — Несомненно страсть, но не моя. Это все подарки от новой знакомой. Хотел рассказать сразу по возвращении, вот только пробыл без сознания некоторое время. — Три дня — и ни минуты для старика? — подтрунивал рыжеволосый мужчина. — Решил действовать более экономно, в плане времени, и рассказать обо всем вместе с письменным отчетом. Как жаль, что на него не нашлось и минутки. Сказочник откладывает компас, и стрелки наконец замирают, вот только он уже не смотрит на них. Он переводит взгляд на груду колокольчиков, неначатую бумажную волокиту, а потом на дядю, и выдыхает слегка устало. — Дверь привела к странной девушке и она дала ответ на вопрос: «Возможно, ты нуждаешься в ком-то, кто не боится исчезнуть». И исчезла, предпочитая не задерживать. Оставила только это. И своё имя. — Из голоса пропадает сарказм, когда Сказ дает краткую выжимку из всего произошедшего, не разбавленную своими мыслями и выводами. Только главное. Тезисно. — Почему же странной? — подхватывает один из колокольчиков Антон Палыч и легко трясет им возле уха, разглядывает, а затем прикусывает материал похожий на золото. Но это не оно. — Её видно среди толпы. Сразу понятно, что перед тобой не человек. Но даже так с ней все ещё что-то… не то. Словно кусочки из разных пазлов, — дядя кивает, подкидывая чужой подарок так и не услышав звона. — И что же ты сделал после этой встречи? Лицо само скривилось, а взгляд скосился в сторону. Сказ в тот же день осознал, что и правда позволил себе некую глупость в моменте. Врать себе бессмысленно, а дяде тем более, поэтому тот нехотя, с раздражением, выдавил: — В некотором роде… позволил себе исчезнуть. Дядя разулыбался: — Всё функционирует как надо. — С чего такая уверенность? В конце концов это ты сказал мне добираться домой самостоятельно. — Моя вина, но я не заставлял тебя снимать этот милый арсенал, — трость указала на кольца на руках племянника. — Можно было воспользоваться ими. Или Проулком, ключами. Или одним из твоих изящных заклинаний. — Взгляд скользнул по стопке блокнотов. Сказочник не отвечает, хмуро отворачивает, кусая щеку изнутри. Он все понял, вот только в слух об этом не признается, ещё чего не хватало. Дядя окидывает его мягким взглядом, опирается на трость. — Как думаешь, куда дверь приведет тебя в следующий раз? — Так же как и в первый, не имею не малейшего понятия, — бубнит племянник медленно ведя компасом по карте до тех пор пока стрелки не дергаются, отмечает сектор и ведет механизм по кругу, определяя в каком направлении движется разрыв. — А мне кажется, что догадки есть. — Не понимаю о чем ты, — стрелки раскрутились до максимальной скорости, парень записывает координаты примерного входа в разрыв. Делает засечки на карте карандашом, прикладывает линейку, начиная расчитывать его размеры. — Девушка предположила, что вы ещё встретитесь, как думаешь почему? — Ты решил это по кучке сувениров? — усмехается тот, но задумывается, лениво черкая формулы на бумаг. Вспоминается чужая фраза, которую он тут же неожиданно озвучивает, — Случайности не случайны. Но ты же не думаешь, что дверь из раза в раз будет вести к кому-то одному? Это бессмысленно. — Разве? — дядя поднял бровь. — Если этот кто-то каждый раз даёт то, в чём ты действительно нуждаешься... Природа не терпит пустоты, мой мальчик. Сказ перестает делать вид, что увлечен работой, разворачивается на кресле и глядит на дядю задумчиво, раздраженно. Эта теория кажется несусветной глупостью, которая заведомо ставит тебя в уязвимую, зависимую от другого позицию. Только не может же это быть односторонним? Если она окажется нужна ему, то и он ей. Все ещё не ясно для чего, похоже это что-то одномоментное, не глобальное. Как в прошлый раз когда весь мир давил на плечи, сжимал голову тисками заставляя желать нечто несвойственное — диалог послужил лишь толчком, довел окончательно. Вот только для чего нужен был этот диалог ей? Он всё же закатил глаза, отмахиваясь от скребущего под рёбрами любопытства: — Понял. Проверю ещё раз. Позже. Сейчас нужно разобраться с работой. Дядя кивнул — в жесте было лишь тёплое, ясное понимание. — Festina lente, Александр. Не спеши, но и не мешкай, — он поправил складки пиджака и развернулся к выходу. Трость отстучала по паркету ровный ритм: тук-тук-тук. На пороге он задержался, бросив через плечо: — Колокольчики... подходящий подарок для тебя. Напоминают, что даже стальные нервы могут позволить себе звенеть. Дверь закрылась беззвучно. Сказочник остался один. Его пальцы сами потянулись к браслету на запястье. Лёгкое движение — и колокольчик отозвался тонким, чистым звуком. «Не боится исчезнуть», — пронеслось в голове. А он? Что, если он боится не исчезнуть, а наоборот — проявиться? Позволить сорвать с себя напускную строгость и выработанный годами самоконтроль, наконец расслабиться… Он резко дёрнул рукой, и колокольчик взорвался тревожным перезвоном, будто споря с его мыслями. Глупость. Всё это — опасная, иррациональная глупость. Та, за которую всегда приходится платить. Слишком дорого. Нужно прекратить. Нужно заполнить голову работой, вытеснить ею эту дурную тягу, этот зуд любопытства. Сказочник так и сделал. Привычным, отточенным движением воли он вытряхнул из сознания всё лишнее. Сосредоточился на цифрах, на линиях чертежей, на холодной, предсказуемой логике задач. Он не думал. Он работал. И вот теперь не нужно отмахиваться от бесполезных мыслей. Он полностью погружён в тишину и порядок. Но почему тогда пальцы снова тянутся к браслету, уже неосознанно, и в комнате, на грани слышимости, разносится легкий звон?