Глава 16. Прием Астории

      Гермиона не знала, как Малфой собирался решить проблему с главным музеем мира, картину из собрания которого украли их дети. Она решила делегировать эту задачу, как истинный руководитель — в подростковой банде арт-дилеров был сын Драко, была дочь Пэнси, и они тоже не хотели огласки.       Как ни в чем не бывало, Гермиона вернулась домой. Чмокнула Рона в щеку, еще раз попросила прощения за тот побег из Сен-Тропе и приготовила извинительный ужин — делать этого не стоило, мясо в ее исполнении больше напоминало подошву от ботинок и, казалось, даже пахло резиной. Рон мудро посмеялся над ее кулинарными навыками и заказал пиццу на тонком тесте. Гермиона была благодарна — ей не хотелось выяснять отношения, не хотелось закапывать себя во вранье.       Она вытряхнула из сумки вещи, отправила в ведро пустые флаконы от зелий, взгляд Рона упал на винтажный гребень, многоразовый порт-ключ, который ей отдал Малфой перед Домреми. Гермиона увидела в глазах мужа молчаливый вопрос.       — Купила в антикварном магазине, в Косом переулке, — она убрала гребень обратно в сумку. — Помнишь, Гарри и Джинни подарили мне сертификат на день рождения?        — Симпатичная штука, — Рон провел пальцами по ее волосам. — А раньше с ними не справлялась ни одна расческа. Гермиона, скажи, зачем ты обманываешь меня?       У нее замерло сердце, живот скрутило в спазме.       — Я видел тот сертификат, он до сих пор в твоем комоде. К тому же, здесь такие камни, явно ювелирная работа, — вот, чего она боялась. Но Рон оставался спокойным, выглядел как человек, который ей доверял. — В следующий раз, когда захочешь купить себе дорогую вещь, просто скажи. Буду рад сделать подарок.       Гермиона выдавила улыбку, но Рон скользнул ладонью по запястью и решил добить ее еще больше:        — Кстати, а где твой браслет? Я думал, он тебе понравился.       Ее хватило только на то, чтобы пожать плечами и погладить Рона по щеке, ничего не говоря. Это была катастрофа номер один.       Катастрофа номер два — на дне сумки еще лежала уменьшенная рама от портрета Жанны д’Арк. Это и привело Гермиону в Британский музей спустя пару дней.        — Привет, заместитель Министра! — лучезарная Пэнси Паркинсон выплыла из тени мраморных колонн, когда Гермиона показалась в дверях. Вокруг были группы туристов-волшебников, кипела жизнь со всеми экскурсиями, лекциями и круглыми столами. О Блейзе уже никто не говорил — гости продолжали восхищаться выставкой, которую организовала Пэнси, и приезжали со всего мира, чтобы увидеть движущиеся картины да Винчи, Боттичелли и Рафаэля. — Какими судьбами в наших скромных стенах? Неужели с проверкой? И где наряд авроров?        Пэнси начала манерно оглядываться по сторонам и рассмеялась, глядя в хмурое лицо Гермионы. Они спустились в реставрационные мастерские Британского музея. Паркинсон толкнула стеклянную дверь, натянула на плечи халат, призвала комплект защитной одежды для Гермионы.        Это крыло Британского музея было похоже на Отдел тайн — расставленные на полках кисти, медицинские скальпели, инструменты для расчистки красок и порошки в высоких банках. Гермиона усмехнулась, наблюдая за Паркинсон в естественной среде обитания. Подумать только! Гораздо проще было бы принять, если бы в этих лабораториях Пэнси варила метамфетамин, а не изучала тонкости живописи.       В центре стола лежала лампа из Лувра, та самая Lumière La Pyramide, рядом — портрет Жанны д’Арк. Было понятно, что Пэнси не соврала, она действительно работала над живописью, пока у нее не отвалились бы руки и не выкатились глаза. Впрочем, портрет выглядел абсолютно таким же, каким Гермиона помнила по выставке. Ничего не изменилось — та же потрескавшаяся краска, тот же пожелтевший лак.        Гермиона достала из сумки картинную раму, вернула ей прежний размер, и Пэнси закрепила ее на холсте. Портрет взмыл в воздух и задержался на уровне их лиц, глаза Паркинсон были оценивающими.       — Вот и все. Никакого мошенничества, — заключила она после паузы.       — И никакого международного скандала? — нахмурилась Гермиона. — Почему портрет Жанны не говорит, как в твоих сладких фантазиях?       — Грейнджер, хотела бы я сказать, что все под контролем. Но нет, ни черта у нас не под контролем, — вздохнула Пэнси, заставляя Гермиону замереть. — Я не могу сделать так, чтобы Жанна не то что заговорила, а хотя бы улыбнулась. Конечно, если эта дама, la Pucelle d'Orléans, вообще умела улыбаться при жизни. Скорее всего, это не магический портрет, не знаю, как еще объяснить.        — О, я знаю, как это объяснить, — прошипела Гермиона, приходя в ярость. Она понимала, что находится на чужой территории, где политически невыгодно показывать раздражение, но ничего не могла поделать. — Ты патологически не можешь признать, что тебе не под силу оживить портрет, что ты ошиблась, что все было зря.       Пэнси криво усмехнулась, возвращая картину на место, одернула ткань и без того прекрасно сидящего на ней халата.        — Ну, это наша общая проблема. Мы все считаем себя умнее остальных, — пожала плечами она. — Но давай поднимемся на три этажа выше, и тебе еще раз кивнет головой Святой Себастьян. Грейнджер, мне под силу оживить любую картину, если в ней есть волшебный потенциал, но это, — Пэнси пренебрежительно махнула рукой, — это не магический портрет. Или подделка, что не исключено.        — Ты сейчас объяснишь, что все это значит, — голос Гермиона звенел от напряжения.       — Это я и делаю. Мартинос жутко бесился, когда узнал, что британцы первыми нашли кинжал национальной героини Франции, — самодовольно заметила Паркинсон. — Ему хотелось сенсации, и он выставил этот портрет. Сейчас магическое крыло Лувра огородили, как всем сказали, по техническим причинам. Они не трубят о пропаже, потому что картина не представляет ценности. А еще ее выкрали в первый день, и это не лучший показатель для руководителя.        Гермиона нахмурилась.       — Значит, кража просто сойдет с рук?       Пэнси отрицательно покачала головой.       — Нужно сделать все быстро, незаметно подкинуть портрет, пока в музее не будет Мартиноса. И не оставить никаких следов, ни одной ниточки, которая может привести к нам, — продолжила она. — И да, наши дети, конечно, вкрай охерели, но хорошо, что у вас есть я, а у меня есть план.       — И что за план?       — Сегодня вторник, в Лувре выходной, — сказала Паркинсон, сверяясь с календарем на стене. — Мы пригласили Мартиноса в Британию, на светский прием, есть один приятный повод. Драко будет его отвлекать, а портретом займусь я.       И вместо того, чтобы расспросить Пэнси об этом странном плане и приеме, Гермиона рассмеялась, нервно и отчаянно.       — В ваших музеях есть хоть один подлинный экспонат? Вечные подделки, кражи, подлоги, — перечисляла она со злостью в голосе. — Паркинсон, ты же какой-никакой, но все же искусствовед. Почему ты так спокойно говоришь об этом?       — Потому что понимаю устройство этого мира, — улыбнулась Пэнси без иронии, без торжества. — Искусство всегда связано с большими деньгами. Большие деньги никогда не связаны с честностью. Но сейчас я хочу пригласить тебя на бранч, расскажи, что пьют серьезные женщины у власти? Кофе? Вино? Огневиски?        — Маггловскую кока-колу.       — Любопытно, — цокнула языком Пэнси, уже стуча каблуками по длинному коридору.        Не сбавляя шаг, она выправила челку из небольшого берета — белого и бархатного. Гермиона никогда не понимала таких аксессуаров, ей не шли головные уборы — она была уверена, что милыми в шапках смотрятся только домовые эльфы. Но Пэнси выглядела так, будто родилась с беретом на голове.       В кафетерии рядом с Британским музеем Гермиона упорно двигала к ней тарелку с картошкой фри, пармезаном и соусом, но та только отмахивалась, пила латте через трубочку, чтобы не размазать помаду.       — У тебя слишком хорошая фигура для женщины, которая ест эту дрянь, — заметила Пэнси, и это был сомнительный комплимент. — Признавайся, как тебе это удается? Неужели бегаешь по утрам?       — Только по вечерам, — усмехнулась Гермиона. — Примерно раз в месяц, в музеях.       Пэнси рассмеялась и провела по краю губ кончиком пальца. Ее ногти были короткими — из-за работы с живописью она не могла позволить себе эффектного маникюра, как Дафна или Астория.       — Паркинсон, давай уже к делу, — сощурилась Гермиона в ответ. — Мы же не калории пришли обсуждать.       Пэнси удовлетворенно хмыкнула. Ей нравилась такая Грейнджер — уверенная, понимающая и принимающая правила игры, без лекций о справедливости и морали.       — Для начала вот что. Ситуация хуже некуда. Блейза убили, следующий — Драко, если он не найдет лунные камни и не вернет их французам. Но вместо этого он таскается с тобой по Парижу, Хогвартсу, и я не хочу знать, где еще, чем вы там занимаетесь наедине, — Гермиона хотела возразить, но Пэнси выставила руку перед собой. — Ой, не надо ничего объяснять. Мне, в сущности, плевать. И я спокойна, как Мона Лиза. Может, ты была права, и я сошла с ума?       — Это эйфория войны, — сказала Гермиона. — Ты не спокойна, а заинтригована. Тебе интересно, ты делаешь что-то новое, с чем никогда не сталкивалась раньше.       Пэнси кивнула. Гермиона посмотрела в ее глаза — за пару дней представления о бывшей однокурснице рухнули, но на их месте еще не выстроилось нового мнения. Паркинсон, которую с детства готовили к тому, чтобы стать всего лишь приложением к богатому аристократу, предметом мебели в роскошном особняке, была увлеченной, решительной и абсолютно противоречивой.        Во-первых. Она родила дочь непонятно от кого, а потом вышла замуж за Блейза. Это была любовь или контракт, как бы сейчас сказал Малфой?        Во-вторых. Пэнси работала в искусстве, хотя не имела профильного образования, но много знала, много в чем разбиралась, и свой потенциал она направила на то, чтобы содействовать музейным кражам, подлогам и хищениям бюджета. Только ли из-за денег?       Безукоризненный Слизерин! И даже в этом разговоре у нее был свой интерес.        — Значит, Паркинсон, сейчас ты хочешь со мной подружиться? — Гермиона откинулась на спинку мягкого кресла, с усмешкой глядя на то, как лицо Пэнси на секунду теряет маску доброжелательности. — Зачем?       — Покажи мне человека, который не хочет подружиться с замом Кингсли, — кокетливо подмигнула она. — Дела вашего святого престола меня не радуют, наоборот, очень удручают.       — И ты, конечно, думала, что я и дня не продержусь по левую руку от Министра?       — Скорее, надеялась, — согласилась Пэнси. — Но похоже, что даже обвинения в смерти моего супруга не подорвали твое положение.        — Огорчена?       — Заинтригована, Грейнджер, — она подняла высокий стакан латте над собой, как будто это был бокал вина. — Эйфория войны.        Гермиона изогнула губы в улыбке, делая глоток кока-колы, на которую весь бранч с интересом поглядывала Пэнси. С ней было приятно разговаривать.        Никаких повадок сестер Гринграсс, точнее, Дафны Гринграсс и миссис Малфой. Никакой спеси, лести. В другой Вселенной они бы могли стать приятельницами — в этой же Вселенной Гермиона знала, что Пэнси напрасно старается, ей не удержать Британский музей в своих руках, только не после всех преступлений.        — Ты знаешь цитату? — спросила Гермиона, не сводя с нее глаз. — Чтобы заниматься политикой, нужны порядочные люди…       — Но в политике нет ничего, что могло бы заинтересовать порядочных людей, — продолжила Пэнси, вызывая у Гермионы улыбку. — Ты, конечно, исключение из правил. Хотя у меня есть сомнения после ареста господина Рене.        — И я не думала, что в сфере культуры, искусства и прочих вещей, которые должны возвышать человека, правят те же порядки.        Пэнси улыбнулась устало — она прекрасно понимала, что Грейнджер не будет на ее стороне. И все же:       — Фонд по поддержке современного искусства отмечает важную дату, пять лет со дня основания, — она распахнула кожаный клатч и толкнула по поверхности стола темно-зеленый конверт. — Вот, о каком приеме я говорила. Его устраивает Астория.       Гермиона покрутила в руках приглашение. Разумеется, прием устраивает Астория. Точнее, миссис Малфой, хмыкнула она про себя.       — И там будет Мартинос?       — И там будет Мартинос, — кивнула Пэнси. — Еще будет Дафна, но ей… ей я бы доверять не стала, так что мои подруги пока не в курсе кражи. Будет Драко, и это уже лучше. Ты тоже можешь последить за нашим французским другом, на всякий случай, не упускай его из виду.       — Здесь, я надеюсь, плюс один? — Гермиона открыла именной конверт.        — Еще бы, — улыбнулась Пэнси. — Скажу больше, я приглашала Поттера и всю вашу компашку месяц назад, на выставке в Британском. Но ты в этот момент, вероятно, вламывалась в наши хранилища.       Гермиона усмехнулась, разглядывая бумагу — Малфои вообще знали какие-то цвета, кроме змеиного слизеринского? И ведь еще делали вид, что разбираются в живописи!       — Напомни, это же тот самый Фонд, через который вы выводили деньги от продаж экспонатов? — сладко протянула Гермиона, и губы Пэнси дернулись в спазме. На сегодня было достаточно намеков. — Спасибо за приглашение. Увидимся, Паркинсон.       Она поднялась и сдержанно кивнула, спиной ощущая внимательный взгляд.       Итак, ее дочери не грозит Азкабан и даже отчисление из школы. Малфой и Паркинсон все решат — флаг им в руки. Но вот очередная чертовщина — портрет Жанны д’Арк не обладал магическими свойствами. Пэнси была уверена, что они столкнулись с подделкой, но упускала другой, очевидный факт — картину могли нарисовать магглы. В конце-концов, Жанна принадлежала их миру даже больше, чем волшебному.        Жан-Люк Мартинос, беспринципный директор Лувра, мог экспонировать копию на выставке, чтобы опередить Британский музей. Ничего необычного, все, как везде. Формально, кинжал Жанны д’Арк британцы так и не представили миру, а значит, Лувр уже выиграл. Еще Мартиноса интересовала шкатулка Марии-Антуанетты — непонятно, каким боком она оказалась на портрете простой крестьянской девушки. Между этими женщинами была пропасть — огромная, социальная, трехвековая пропасть.        И все же, оглушительный факт. В одной руке Жанна д’Арк держала кинжал, в другой — шкатулку королевы, между прочим, последней французской королевы, которую казнили на гильотине после революции. Артефакт выставляли в Версале, как часть постоянной экспозиции. Это знал даже ребенок — во дворце, в королевских покоях, есть шкатулка, но ключ от нее навсегда потерян. Сколько раз ее пытались вскрыть, взломать, разбить — не помогало ничего.        Дилетанты полагали, что внутри скрыто главное сокровище французской короны — по размеру шкатулка была совсем не большой, но могла бы вместить пару ожерелий, колец и всего остального, за чем охотились коллекционеры.        Жанна д’Арк. Кинжал. Шкатулка. Версаль. Гермиона едва не хлопнула себя по лицу — Мерлин, и как она не догадалась раньше?! Все же было очевидно! О, сейчас она точно испытывала эйфорию войны — ей нравилось распутывать клубки музейных тайн, нравилось ощущение загадок, риска и опасности. Это было лучше, чем отпуск, интереснее, чем министерские совещания, и даже сильнее, чем страсть.       В волнующем предвкушении Гермиона провела весь день — она собиралась пойти на прием Астории, хотела надеть свое самое лучшее платье, сиять во вспышках камер и пожимать руки коллегам. Было просто необходимо поговорить с Пэнси так, чтобы их заметили журналисты — в газетах появятся колдографии, и это утвердит общество в мысли, что Гермиона не имеет отношения к смерти мистера Забини, раз его вдова мило с ней общается. Прекрасно.        А Рон, конечно, был в ужасе. Он ненавидел светские вечера, не знал, куда себя на них деть, мечтал остаться дома. Гарри и Джинни, к несчастью, тоже не пришли в восторг от приглашений, у них моментально возникли неотложные дела, и Гермиону охватило раздражение. Она не хотела вновь оказываться в компании Драко Малфоя и его женщин наедине, так что ее семьи не оставалось выбора.       — И зачем мы туда идем, — буркнул Рон себе под нос, завязывая галстук на шее.        Гермиона стояла вполоборота к зеркалу, застегивала пояс черного платья — она усмехнулась мыслям о том, что нет ничего лучше стабильности. Ей всегда нравились сдержанные, спокойные тона, никаких экспериментов с нарядами. И людьми.       Платиновый кулон никак не крепился на шее, и Рон помог ей надеть украшение, коснулся талии, провел рукой по спине — они стояли у напольного зеркала, супруги, друзья, родные люди. Она чувствовала тепло, ощущала парфюм, который сама же подарила ему на какой-то праздник, и думала, что это отражение — самое правильное, самое ценное, что только есть в ее жизни.        — Не хочу камней, — вдруг сказала Гермиона и расстегнула кулон, кинула его обратно в органайзер.        Взгляд упал на бархатный чокер, тоже черного цвета, который она купила в качестве эксперимента и не носила ни разу. Пусть будет что-то новое, подумала Гермиона, закрепляя аксессуар. Чокер тонкой линией очертил шею, подчеркнул острую форму лица, сконтрастировал с вырезом на платье.       В галерее Астории Малфой, где выставляли работы подопечных Фонда, они оказались в царстве инсталляций, мэппинга и неона. Залы были роскошными, как и полагалось змеиному чистокровному семейству. Лепнина, высокие потолки, колонны, люстры — на этом фоне любые формы современного искусства выглядели странно. Рон нахмурился, когда ботинком наткнулся на скульптуру улитки, на ее панцире был золотой ангел и черный, как смола, дьявол.       — Ты чуть не раздавил экспонат, — рассмеялась Джинни. Они с Гарри все же согласились составить им компанию, и Гермиона была довольна.       — Экспонат?! — удивился Рон, когда в их сторону хлынула восхищенная толпа. Знакомые лица, министерские коллеги, влиятельные британцы, они начали обмениваться рукопожатиями и беглыми улыбками.        Позже Гермиона всматривалась в странную абстракционистскую мазню на картинах, то и дело оглядываясь на двери, чтобы не упустить директора Лувра. Рон шепнул, что совсем не понимает современное искусство, имея в виду ту улитку в начале выставочного зала.       — Это оммаж на скульптуру Сальвадора Дали, — быстро пояснила она, — символ быстротечности времени, бессилия человека над ним. Вообще, для Дали важен образ улитки, он передавал через него гармонию мужского и женского начала, любовь и совершенство.       — В жизни не слышал большего бреда, — хихикнул Рон, поглаживая открытую часть предплечья Гермионы.       В его взгляде было тепло, восхищение, блеск ностальгии — когда-то она показывала, как правильно левитировать предметы, тем же голосом самого умного человека в комнате, и так началась их дружба, долгая, красивая история любви.       Гермиона кинула взгляд через плечо Рона, и увидела черный деловой костюм, тусклую платину волос. Она не могла найти этому ни одного внятного объяснения — внутри закрутился клубок волнения, ее моментально рассекло пополам. Гермиона бы соврала, если бы сказала, что не хотела увидеть Малфоя.       Он вел под руку Асторию — в длинном белом платье, с низким пучком, из которого не могло выбиться ни одного волоска. Самая красивая роза в оранжерее. Вместе с ними был Жан-Люк Мартинос — наверняка они встретили его, как самого высокого гостя, лично, и не планировали отпускать с этого культурного бала.        Рон продолжал говорить про непонятное современное искусство, но Гермиона уже не слушала — она хотела еще понаблюдать за ними, с ужасом и поразительным рвением ждала, когда Малфой заметит ее взгляд на себе. Что ей делать сейчас? Подойти к ним первой? И где, черт ее побери, Паркинсон?       Гермиона не получила ответа ни на один вопрос. Шанса не оставили смутно знакомые волшебники, которые по очереди увлекали Малфоя в бессмысленные смол-токи, восхищенно кланялись Астории, поздравляя с успехом, отмечая, как прекрасно она выглядела и какую чудесную выставку организовала. В Гермионе медленно поднималась ярость. Рон отправился на поиски шампанского, и только тогда она поняла, что упустила директора Лувра из виду.       — Миссис Грейнджер-Уизли, madame, — Гермиона обернулась на низкий голос и машинально поклонилась.       — Господин Мартинос, — нервно кивнула она, расплываясь в улыбке, придавливая чувство облегчения внутри себя. — Рада видеть вас. Надолго в Британии?       — Всего на вечер, — ответил он, так же фальшиво изогнув губы. В жесте лживой доброжелательности они обменялись рукопожатиями, но Мартинос не упустил возможности легко поцеловать ее ладонь. Старый французский извращенец. — Вынужден признаться, меня совсем не восхищает современное искусство. Куда большую страсть я питаю к древнегреческой скульптуре.       — Правда? — удивилась Гермиона. — Мне казалось, вы интересуетесь только египетскими сокровищами.       В его взгляде что-то дрогнуло, и она хотела ударить себя по голове любой металлической инсталляцией. После ее выпада Мартинос должен оскорбиться, откланяться и вернуться в Лувр, чего категорически нельзя допустить.        — Крайне интересный порядок, миссис Грейнджер-Уизли, при котором женщины управляют музеями и даже странами, — протянул он, и Гермиона напряглась.       — Что вы имеете в виду?       — Политика, конечно, мало меня волнует, — улыбнулся Мартинос, — но я убежден, что любой музей первого ряда — это своего рода Ватикан. Вы ведь знаете, что в Лувре не было ни одной женщины на посту директора?       — Стечение обстоятельств, не более того, — пожала плечами Гермиона.       — Вечная закономерность, — поправил он. — И как бессменный руководитель Всемирного музейного совета, я бы трижды подумал перед тем, как оставлять вдову мистера Забини в ее нынешней должности.       — Я не разделяю ваших опасений, — холодно ответила Гермиона, которая все опасения разделяла, — мы в состоянии найти смену власти, политической или искусствоведческой. Это исключительно дела Британии.       — Но кинжал французской героини до сих пор скрыт от общества, — прищурился он, — и едва ли это дела одной страны.        — Почему вас так интересует именно этот экспонат? — спросила Гермиона, стараясь казаться равнодушной. — Это одна из тысяч находок, которыми славится Британский музей.       — Меня интересует не сам кинжал, миссис Грейнджер-Уизли, а его история, — весомо ответил Мартинос, — и сила его составных драгоценностей.       Политическая маска на ее лице треснула — выходит, директор Лувра знал о лунных камнях? Гермиона почувствовала, что глаза округляются сами собой, и не понимала, как продолжить диалог. Продавить Мартиноса? Отмахнуться от сексистских намеков? Благо, именно в этот момент зал погрузился в аплодисменты.        На сцену ступила Астория Малфой.       — Мы благодарны за внимание, но у нас другой повод для встречи, — преувеличенно легко сказала Гермиона. — Давайте послушаем, чего достигла Британия в области современного искусства.       Мартинос кивнул, все так же приторно улыбаясь. Астория сказала длинную речь — по бумажке зачитала цифры, имена, там было что-то о проведенных экспозициях, об успехе молодых художников, которых им удалось найти, поддержать и открыть за пять лет существования Фонда. Гермиона вполуха слушала мягкий голос, усиленный магией.        Взгляд открыто метался от Мартиноса к Малфою. Он не поворачивался в ее сторону, не следил за директором Лувра. Глаза Драко не отрывались от жены — он смотрел на Асторию с гордостью, поразительной, тихой нежностью, которую она никогда за ним не замечала. И такой план был у Паркинсон?       Драко зааплодировал вместе со всеми, когда Астория спустилась вниз, галантно подал ей руку, а потом собственнически притянул к себе за талию. Он поцеловал супругу — даже чересчур страстно. Они не отлипали друг от друга не меньше минуты, у сцены собралась толпа репортеров. Астория, отстранившись первой, смущенно рассмеялась, трепетно обняла мужа, вокруг еще звучали щелчки колдокамер. Под восторженный шепот гости продолжили изучать выставку. У Гермионы закружилась голова — от такой ярмарки тщеславия просто начинало тошнить.       Позже она заметила, как против течения, пропустив всю официальную часть, в зал зашли Кингсли и Каталина — они не могли проигнорировать приглашение Малфоев и не могли показаться на публике вместе. Мастерски делали вид, что не имели ничего общего за пределами Министерства, но на лице Гермионы застыло неверие. Как она не замечала этого раньше?        Роман Министра и Верховной чародейки Визенгамота. В сухом остатке, ничего, что могло бы кого-то шокировать. Гермиона же была в ужасе от мысли, что по-настоящему не знала ни Кингсли, ни Каталину. Все эти годы, работая исправным винтиком внутри министерской машины, она и правда была слишком увлечена собой. Кажется, еще недавно так говорил Малфой.        Когда Кингсли и Каталина заметили ее взгляд, то кивнули по очереди. Гермиона выдавила улыбку и отвернулась.       — Заместитель Министра! Все же пришла, — Пэнси Паркинсон коснулась ее запястья холодными пальцами. Она посмотрела на чокер на шее Гермионы и прыснула. — Это что, ошейник министерской львицы? Выглядит… пикантно.        Гермиона почувствовала, как погружается в панику. Почему Пэнси здесь? Куда пропал Мартинос? И почему Малфой, который должен его отвлекать, зажимается с Асторией по всем углам?        — Есть новости насчет… маленькой музейной тайны? — пискнула Гермиона.       — Могу тебя порадовать, — Паркинсон сделала голос тише. — Портрет в Лувре.       Новость была хорошей, но паника сменилась не облегчением, а абсолютной злостью. Все начало светского приема Пэнси провела во Франции — и так же быстро, как с лампой пирамидиона, провернула очередной подлог. Гребаные змеи, они даже не удосужились поставить ее в известность! Ее, Гермиону Грейнджер-Уизли, второе лицо магической Британии!       Она ощутила на себе вспышки камер и обворожительно улыбнулась.       — Пэнси, ты потрясающе выглядишь.        Паркинсон вернула ей взгляд, полный такого же лицемерия.       — Спасибо, заместитель Министра. Я как-то говорила тебе, что не принимаю политику Лувра. И вот почему, хочу тебе объяснить, — продолжила она. — Веками там выставляют картины с волшебным потенциалом. Но из-за того, что музей маггловский, реставраторы не могут вернуть искусству магию. Ферроньера никогда не улыбнется, как Мадонна, которую мы изъяли из Лондонской галереи. Грейнджер, я двигаю искусство вперед, поэтому я буду лучшим директором Музея магической Британии.        Гермиона усмехнулась — Паркинсон рассчитывала на защиту и поддержку, которую она никогда не стала бы ей обещать. У нее был кандидат получше, правда, она лично упекла его в тюремную камеру.       — Ты забываешь, что я волшебница, но все же магглорожденная. Магглы — не глупые варвары, они заслуживают видеть искусство, наслаждаться им, не меньше нас, — на этих словах сияющая Паркинсон потускнела. — Я думаю, что настоящий шаг вперед — это придумать что-то новое, а не постоянно возвращаться к старому.        — Салазар, мы сейчас в эпицентре нового, — Пэнси обвела пренебрежительным взглядом выставочный зал, похоже, она тоже не понимала современное искусство. — И не говори, что тебе нравится все это.       — Не скажу, — пожала плечами Гермиона. — Но Леонардо да Винчи не хотел, чтобы его Ферроньера здоровалась с каждым посетителем музея. Он хотел оставить в ней загадку. В этом и заключена истинная красота.       — Благородный Гриффиндор! — иронично воскликнула Пэнси. К ним из ниоткуда подлетел поднос с игристым, она взяла бокал, Гермиона сделала то же самое. — На самом деле, Грейнджер, все придумали древние греки. Невозможно сделать что-то новое, все уже было. Мы интерпретируем сказанное и написанное, разгадываем старые тайны, в этом и прелесть моей профессии. Кстати, о тайнах. У тебя есть идеи насчет лунных камней?       Гермиона покачала головой — у нее была идея, рисковая, феерически плохая идея, которую невозможно провернуть в одиночку, но она не собиралась делиться ей с Паркинсон.       — Жаль. Тогда оставлю тебя. И поговори с Драко, пожалуйста, он спрашивает о тебе весь вечер.       Бокал в ее руке дрогнул.       — Серьезно?       — Конечно, нет. Я просто хотела посмотреть на твою реакцию.       С этими словами Пэнси развернулась, едва не рассмеявшись ей в лицо. Она обогнула волшебников, которые громко рассуждали о смысле параллельных линий на белом холсте, и скрылась в дверях.        Гермиона прошлась по залам, завидела Малфоя и Асторию, до отвращения счастливых. Они стояли у стены, сверкали улыбками и обменивались звоном бокалов, напрочь игнорируя ее присутствие. Гермиона, ощутив накат желчи в горле, нашла взглядом более приятную компанию и поспешила прочь.       — Мы совсем тебя потеряли, — сказала Джинни, легко кивнув ждущим их Гарри и Рону, но остановилась, чтобы по-женски посплетничать о своем. — Потеряли, и не только на этой выставке. Мы видимся раз в полгода, по праздникам. Как мы до такого докатились?       Гермиона вернула подруге грустную улыбку.       — Не знаю, Джинни. Но я тоже скучаю.        — Значит, решено! Когда дети вернутся из Хогвартса, устроим семейные каникулы, — она была воодушевлена. — Конечно, до Рождества больше двух месяцев, но они быстро пролетят. Всегда пролетают.       — Никогда не поверю, что ты хочешь сделать из Годриковой впадины филиал «Норы», — рассмеялась Гермиона, пытаясь вернуть себе легкость и непринужденность. — Мы не справимся с оравой подростков. После таких каникул любая работа покажется курортом.       — Учитывая, что Джеймс точно притащит с собой Скорпиуса, то да, отдых получится странным, — Джинни бегло посмотрела в сторону Рона. — Ты можешь сказать, что происходит с Рози? Вроде… первая любовь?       — Могу только предполагать, — вздохнула Гермиона. — Не знаю, у нее нет импульса откровенничать со мной.       — Но и у тебя нет импульса разбираться с ее проблемами, — ответила Джинни без всякой попытки задеть Гермиону. Но задела. — Не подумай, пожалуйста, я ничего плохого не хочу тебе сказать. Меня восхищает, что ты всегда относилась к Рози как к взрослому, самостоятельному человеку. Но это чуждо мне, нас воспитывали по-другому. И Рози нуждается в матери, а не в человеке, который купит ей дом и устроит карьеру.       — Наверное, ты права.        Гермиона не хотела рассказывать им про Хогвартс и Лувр — очевидно, что с детьми что-то происходило, а Гарри с Джинни имели право знать об их неуемной тяге к авантюрам.       В конце-концов, Гарри, как главный аврор, мог бы помочь с возвращением картины, но тогда Гермиона должна будет ответить и ему, и самой себе на десяток вопросов, которые за этим последуют. Ей нужно было время, чтобы разобраться с музейными кражами и… всеми Малфоями.        А Джинни, тем временем, просияла.       — Как дела с Роном? Все хорошо?       Гермиона посмотрела на нее удивленно, почувствовала, как брови сами с собой ползут вверх.       — Все хорошо. Почему ты спрашиваешь?        — Потому что он тоже нуждается в тебе. И вы такие молодцы, что съездили на выходные во Францию! Правда, потом ты опять сбежала, а кстати, куда? На работу? Никто не удивлен, — Джинни по-доброму подмигнула ей, но Гермионе было неприятно.       Она любила Джинни, из разряда лучших друзей, которым всегда есть, что обсудить, они давно перешли в разряд родственников, которые никогда не расстанутся, потому что связаны чем-то большим, чем редкими встречами и откровениями за бокалом вина. Но сейчас ей не хотелось советов о детях и семейной жизни.        Ей хотелось хлопнуть себя по лбу — она продолжала искать Малфоя в толпе. Ее голова кипела. Гермиона не понимала, что сейчас злило больше — тот факт, что она ничего не знала о возвращении картины в Лувр, или тот факт, что Малфой с ней до сих пор не поздоровался. Просто мудак.       — Никогда не думал, что Астория и правда разбирается в искусстве, — хмыкнул Гарри, когда Джинни удалилась в уборную, а Рон предпочел компании друзей компанию канапе. Гермионе совсем не понравились эти слова. Гарри хочет признать заслуги чертовой миссис Малфой, может еще скажет, как она красива? Отлично, поздравьте ее, мир окончательно сошел с ума. — Я ничего не понимаю в музейных делах, но выглядит это очень впечатляюще.       — Ну да. Впечатляющий отмыв денег.       Гарри прищурился и вложил в ее ладонь бокал шампанского. Гермиона сделала два шумных глотка — она чувствовала себя искрящимся проводом, заведенными, поломанными часами, из которых кукушка вылетает каждую секунду. Ей нужно было успокоиться, что-то сделать с собой.        Наконец Гермиона заметила, что в зал зашли Малфой и Мартинос, посмеиваясь, как старые друзья, и окончательно перестала что-либо понимать. Когда они успели так спеться? От открытий этого дня закружилась голова, Гарри проследил за ее взглядом.       — Послушай, я хочу помочь тебе, Гермиона. Но все еще не понимаю, зачем ты во все это полезла, — вздохнул он. — Ты зачем-то ищешь лунные камни, конечно, я в курсе, Кингсли сказал. Вцепилась в кинжал Жанны д’Арк, но мы даже не уверены, что он связан с убийством Забини. Его руководство музеем — это годы подлогов, на которые мы закрываем глаза, потому что Кингсли не хочет войны, его положение и без того шатко, а там замазано слишком много людей. У Забини десятки врагов по всему миру. Мы проверяем версии и скоро освободим Рене из камеры. Ты могла бы уже заняться своей работой.        — Гарри, давай лучше ты займешься своей работой? — злобно сказала Гермиона и тут же одернула себя. Гарри переживал за нее и не заслуживал грубости. — Кинжал связан с убийством Забини, потому что это последний артефакт, который они подменили и хотели продать. Я ищу лунные камни, и да, это мой проект, сенсация, которую я заберу себе. Это будет мировой резонанс.       — Но я думал, что ты ищешь камни, чтобы предъявить обвинения Малфою? В Азкабан он не сядет, но депортация из страны — вполне рабочий вариант, — рассудительно сказал Гарри.       Гермиона неловко отмахнулась.       — Лучше расскажи, что там по убийству Забини? Какие версии?       — Восемь подозреваемых, коллекционеры из Франции и Италии. Как ты понимаешь, дело вновь осложняется политикой, мы не можем даже вызвать их на допрос, — ответил Гарри, и в его голосе было разочарование.        — А Мартинос?       Гарри бегло посмотрел на директора Лувра, который продолжал говорить с Малфоем.       — Ты думаешь, что в британских кражах замешан Всемирный музейный совет? — нахмурился он, и Гермиона пожала плечами. Она уже не была ни в чем уверена. — Это очень серьезные обвинения. Давай обсудим все завтра, ты будешь в Министерстве?       Гермиона медленно кивнула — формально, ее отпуск еще длился, но это не мешало вернуться на работу. В конце-концов, любые расследования выходили за рамки рутинных задач.       — Отлично. Тогда я найду Джинни, нам пора домой. До завтра, Гермиона. И отдохни, пожалуйста. Выглядишь очень нервной.       Ее хватило только на кривую улыбку — еще бы, она сейчас просто взорвется, галерея Астории взлетит на воздух и сгорит дотла.       Они проводили друзей к барьеру для аппарации. Рон спросил, когда они сами отправятся домой, но Гермиона поспешила обратно в зал, соврав, что не успела рассмотреть все экспонаты.        У картины с масонскими символами Рон нежно приобнял ее за талию, и Гермиона заметила остатки каких-то крошек на его лице, сердито смахнула их, царапнув подбородок. Ее раздражало абсолютно все.        — Миссис Грейнджер-Уизли! — позади прозвучал высокий женский голос, сердце Гермионы зашлось в тревожном стуке. — Прошу прощения, не нашлось времени, чтобы с вами поговорить.       К ним подошли Малфои, Астория сжимала сгиб локтя Драко. Она улыбалась лучезарно, слишком приветливо для обычной холодности. Гермиона столкнулась глазами с Малфоем и сразу отвела взгляд, впрочем, он и сам смотрел только на Асторию — с таким ярким, безусловным восхищением, будто главным шедевром в выставочном зале была его жена.       — Миссис Малфой, — кивнула Гермиона, и ее рот задергался в нервном спазме. Она явно переоценила силу своей выдержки, когда собиралась на этот прием. — Мистер Малфой.        Драко наконец отвлекся от созерцания прекрасного — своей супруги, а не десятков картин, которые окружали зал. Взгляд казался безразличным и надменным — будто с ним поздоровался не человек, а предмет мебели. Откровенно плохая картина бесталанного художника.       Гермиона глубоко вдохнула, уловила слабые ноты табака вперемешку с приторными духами Астории, и Малфой выглядел как-то особенно насмешливо — уголок его губ приподнялся в улыбке, когда Рон притянул ее еще ближе к себе. Гермиона вернула внимание хозяйке этого бала. Какой же она была красивой. И еще это белое платье! Просто кошмар.       — Поздравляю вас, Астория. Вас и вашу команду, — сдержанно кивнула Гермиона. Хватит с нее обращений «миссис Малфой» на сегодня.       — Спасибо, дорогая. Как ваши дела?       — Замечательно.       — Как работа? — это было первое, что Малфой ей сегодня сказал.        — У меня отпуск.       Брови Малфоя метнулись вверх — он прижал к себе Асторию, и Гермиона, зеркаля их позу, придвинулась к Рону.       — И как? Не скучно?        Гермиона хмыкнула. Да, скучно ей точно не было. И об этом знали все, кроме ее мужа.       — У моей супруги освободилось время в графике, мы прекрасно отдохнули, — ответил Рон и лучше бы он этого не делал.        В глазах Малфоя сразу заплескалось что-то неприятное. В Гермионе вспыхнуло желание аппарировать. Чем она думала, когда возвращалась в зал? Ей нужно было бежать, как Золушке, теряя туфли на лестнице.        — Можно только позавидовать, — усмехнулся Драко, прикрепляя гранитную радужку к зрачкам Гермионы. — И где отдыхали? Неужели на Лазурном берегу?       — Именно там, — Рон напрягся, рука на ее талии стала тяжелой, сковывающей движения.        — О, я так давно прошу Драко съездить к морю, — легкомысленно вздохнула Астория. — Но да, большая занятость, большие дела. Мы обязательно последуем вашему примеру и отправимся на Лазурный берег, но позже. Сейчас все-таки не сезон.        — Погода все равно прекрасная, — заметил Рон, но Гермиона уже не слушала. Ее глаза не отрывались от Малфоя.        — Миссис Грейнджер-Уизли, позвольте сделать вам комплимент, — протянула Астория, смерив оценивающим взглядом черное платье, — отдых вам явно на пользу. Очень хорошо выглядите.       — Взаимно, — Гермиона всмотрелась в ее фарфоровое лицо, заметила увесистые, блестящие камни в ушах, и улыбнулась фальшиво. — Какие у вас красивые серьги.       — Подарок супруга, — довольно кивнула она.       — И часто он делает такие подарки?       — Достаточно, — потупила взгляд Астория. — Достаточно часто.       Маска на ее лице дрогнула — та, кто просила называть себя исключительно «миссис Малфой», нахмурилась, но быстро вернула себе невозмутимый вид. Выходит, она знала о семиотике своих украшений? Гермиона и не думала останавливаться — вложила в голос все ехидство этого мира:       — А знаете что, отправляйтесь в Париж, — сказала она, возвращая внимание Малфою, самодовольно замечая, как его пренебрежительный взгляд становится острее. — В Париже не может быть не сезона. Тем более, для такой прекрасной пары, как вы.       Гермиона кивнула на прощание и уже увлекала Рона, не уловившего смысл разговора, к выходу. Ей стало душно, горячо, она спиной чувствовала жар от гранита, будто легла на раскаленную от солнца набережную в +40 по Цельсию.        За пару шагов до того, как достичь барьера аппарации, Гермиона извинилась, сказала, что ей нужно в уборную. Рон остался ждать у выхода, и она ринулась к туалетным комнатам. Уже там Гермиона дернула наверх кран, удары воды о раковину помогли задышать спокойно. Она подставила пальцы под ледяные струи, опустила руку на столешницу, вжала плечи в спину. Хотелось согнуться всем телом.       Гермиона посмотрела в зеркало — в целом, ничего криминального, ничего, что могло бы выдать ту предательскую бурю, которая уже поднялась в груди. Макияж не размазался, волосы не растрепались, на гладкой ткани платья не было ни одного залома. Все, как обычно.        Она уже собиралась вернуться, думала, как ляжет в кровать, завернется в одеяло и провалится в самый беспокойный в жизни сон, как вдруг.       — Значит, в Париж? — порывом ветра позади захлопнулась дверь. Голос, детально зеркалящий ее интонации, заставил вздрогнуть.       Малфой прошел вглубь туалетной комнаты, взмахом волшебной палочки открыл все кабинки — наверняка чтобы убедиться, что там никого не было.       — Красивые серьги? — передразнил он. — Грейнджер, ты совсем охерела?       Гермиона услышала щелчок замка, увидела луч запирающего заклинания, поднесла мокрую ладонь к лицу и провела по щекам, пытаясь хоть немного унять жар, который не просто казался ей раскаленным камнем, который грозился сжечь заживо в ощущении этой кипящей неприязни.       Когда она подняла голову, Малфой стоял прямо за ее спиной, смотрел в отражение в зеркале. Без насмешки, без улыбки, а с настоящей злобой. Он достал сигарету — пространство между ними заполнил дым. Лицо Гермионы исказилось.       — Я ненавижу твои сигареты, — она поморщилась, голос перешел на яростный шепот. — Не кури рядом со мной, ты понял? Никогда рядом со мной не кури.       Малфой демонстративно выдохнул, и она ощутила запах табака не просто вокруг — безнадежно внутри себя.       — Что еще мне не делать?       — Не врать.       Ее взгляд намертво прикрепился к его отражению. Гермиона щелкнула пальцами, окурок потух от невербальной магии. Малфой, выругавшись, выкинул его на пол, недобро сощурился.       — Ты сука, Грейнджер.       — Зато тебе нравится.        Она почувствовала тяжелые руки на талии, которые с силой потянули ее назад. Не анализируя, не соображая, Гермиона запрокинула голову, касаясь его плеча затылком, и тогда Малфой скользнул руками по животу, вжимая в себя ее тело.        Гермиона нашла в себе последние силы, сгребла их в горсть — развернулась, вжалась в поверхность раковины.       — Что за чертовщина тут происходит? — прошипела она. — Как вы вернули портрет? О чем вы говорили с Мартиносом? Откуда он знает о камнях?       — Грейнджер, выдыхай. Я же говорил тебе, что все решу, — его губы тронула насмешка. — Тебя это не касается.        — Меня касаются все кражи в музеях Британии.       Взгляд Малфоя зацепился за чокер на ее шее, пикантный ошейник министерской львицы, и он усмехнулся, оттянул пальцами край, дергая Гермиону вверх, на уровень губ. Она тяжело задышала — так ощущается начало асфиксии.       — Ты не ответил ни на один вопрос, — выдохнула Гермиона и оттолкнулась руками от его плеч. Малфой не отодвинулся и на сантиметр. — Да что… что ты творишь? Зачем?       — Я думаю, — горячий шепот обжег ее ухо, — что у каждого должно быть право на ошибку. Дарю тебе твое.        Секунда — он врезался в ее губы. Секунда — Гермиона протестующе замычала, прежде чем лихорадочно обвить его шею руками, возвращая, перехватывая, углубляя поцелуй.       Она сорвалась на стон в его рот, остатки контроля разбились о скалы чисто женских амбиций, обыкновенного желания и глупой жажды внимания, а потом упали на дно самого глубокого озера. Гермиона могла бы упасть следом — но его руки тянули вверх, и она не заметила, как Малфой усадил ее на раковину, задрал подол платья, как его пальцы уже оказались на бедрах, между ног, оттягивали ткань белья.        Она ведь знала, что все будет именно так. Запретно. Бесстыдно. Даже не задумываясь. Наверное, Гермиона знала уже тогда, давно, в министерском амфитеатре, в Хогвартсе, в Домреми.        В этом не было никакой красоты. Никакой нежности, элегантности изгибов тел, никакой роскоши, которую он так любит. Это безумие, кричащее отчаяние в каждом приглушенном, тихом стоне — тихом, потому что они никогда не будут честными. Потому что они все еще находились в галерее миссис Малфой, в чертовом музейном туалете, оставив за поворотом светский смех влиятельной толпы, звон бокалов, его блистательную жену и ее преданного мужа.        — Нет, Грейнджер, — прорычал он ей в шею, втягивая кожу, возвращая поплывшие глаза на себя. Гермиона сфокусировалась. Что он сказал? Нет? Если он развернется и оставит ее здесь, в таком положении, это будет превосходная месть. Но Малфой усмехнулся, на мгновение сжал пальцами ее подборок и щеки. — Сейчас ты смотришь на меня. Ты понимаешь, что происходит. И соглашаешься на это.       Он дернул молнию на ее спине — расстегнул не до конца, тоже не от всей души, но платье заструилось по плечам, и Гермиону обожгло прикосновениями.        С треском белья Малфой втянул в рот ее сосок. Даже не собирался сдерживаться — прикусил кожу так, что Гермиона охнула, но подалась ближе. И теперь сам Малфой отстранился, только чтобы задержать сумасшедший взгляд на лице, скользнуть глазами от открытой груди к задранному наверх платью.        Гермионе хотелось закрыться.        Она чувствовала себя грязной, просто блядски некрасивой, но он не дал ей возможности подумать об этом и вновь обрушился на нее, как смерч, который закручивался в животе всякий раз, стоило случайно оказаться вместе. Это просто страсть. Просто давление в закупоренной бутылке. Момент, когда нужно отпустить себя, чтобы избежать катастрофы.       Горячие руки стянули с нее белье, Малфой хмыкнул и убрал кружевную ткань в карман. Гермиона слышала, как лязгнула застежка ремня. Слышала, отдавала отчет, подписывала худший в жизни контракт. И еще она слышала стук в дверь. Что? Стук в дверь? Возможно, Гермиона действительно сошла с ума, и это было внутри ее головы.       Малфой потянул ее вниз, заставил завести руки за спину, дернул платье с таким треском, что ткань могла разорваться. Она ощущала его руки одновременно везде — тяжелые прикосновения, которые должны оставить на ней синяки и отметины, забрать частичку того, что никогда не будет ему принадлежать.       — Малфой, там стучат, — простонала она, и он тут же накрыл ее губы своими, обжигая рот надломленным дыханием.       Стук в дверь действительно усиливался — Гермиона слышала шум, ругательства за стеной.        — Почему каждый раз… — злобно рыкнул Малфой, оттягивая ремень, — происходит… эта хуйня.       Потому что мы взрослые люди со своей жизнью и обязательствами. В конце-концов, детьми. Потому что мы женаты.        Гермиона обязательно рассмеялась бы над всей этой ситуацией, над собой и над ним, если бы не тоска, кольнувшая прямо в сердце, стоило ему ненадолго убрать руки. Они даже не могли отсюда аппарировать, ни у кого не было активированного порт-ключа, который работал за барьером галереи.       Малфой помог ей слезть с раковины, и Гермиона машинально остановилась, чтобы поправить подол платья, но он уже увлекал их в глубину туалетной комнаты, в одну из кабинок.        Только не это. Только не так.        Гермиону накрыло волной горького осознания, она заставила себя нащупать палочку за поясом платья.       Малфой, расслабленный, осознающий, что она не собирается сопротивляться, тянул ее в сторону, но за пару шагов до кабинки, за мгновения до того, как дверь бы захлопнулась, заставляя заглянуть в его глаза — без слов, без поцелуев, в душном двухметровом пространстве, Гермиона приложила все усилия и вырвала руку из его хватки.       Слишком быстро, чтобы подумать.        Она молниеносно отскочила назад, закрыла дверь перед носом Малфоя.        Прижалась к ней спиной, чувствуя давление, удары магии о деревянную поверхность, слыша смех, ругательства, свою фамилию. Какая же ценная привычка — держать палочку рядом, потому что ей потребовалась секунда, чтобы запереть дверь и наложить заглушающее.       Гермиона сползла вниз и едва не рухнула на пол. Проснувшийся рационализм говорил, что она все делала правильно. Сравнивала счет. Малфой бросил ее в Домреми — она бросит его здесь. Все честно. Тем временем, голос за стеной грозился вскрыть замок.        Она поднялась на ноги, на автомате поправила платье и волосы, посмотрела в зеркало. Какой же это был ужас.        От прошлой укладки не осталось ничего, на груди расцветали слабые красные пятна. Так быстро? Гермиона наколдовала чары гламура, за стеной усиливался шум, похоже, там и правда вскрывали замок. Не так просто, учитывая, что Малфой усилил его магией. Глубоко вдохнув и выдохнув, она поставила свое запирающее заклинание на таймер. Малфой выйдет, когда она будет далеко отсюда. Гермиона толкнула дверь и подавила в себе волну очередной истерики.        — Ого! Заместитель Министра? — все это время в туалет пыталась попасть Пэнси Паркинсон. Даже смешно.        Гермиона, не задерживая на ней взгляда, вылетела в коридор. Ноги были ватными, в голове застыл тупой шум, остаточный треск, шипение, как после выстрела в миллиметре от виска.       Она обнаружила Рона в центре выставочного зала. Он держал в руке бокал шампанского, с тем же хмурым выражением лица смотрел на картины. Наверное, устал ждать у аппарационного барьера.        — Пожалуйста, давай уйдем отсюда, Рон. Пойдем… пойдем домой.        Гермиона нашла ладонь мужа и потянула их к выходу. Даже не смотря на него, ничего не спрашивая, забрала из его рук бокал, сделала большой глоток и до дна допила игристое — это было плохое решение, ее только больше затошнило. Гермиона кинула хрусталь на пролетающий мимо поднос, сорвалась по лестнице вниз.        — Гермиона, что случилось? Что такое? — Рон заставил ее остановиться и развернул на себя, она стыдливо опустила глаза.       — Все хорошо. Просто разболелась голова.        Дома Гермиона скинула каблуки и завязала резинкой волосы. Меньше всего ей хотелось разговаривать, видеть Рона и слышать его голос. Но он все же сказал:       — Гермиона, я заварю тебе успокаивающий чай. Ты сама не своя в последнее время, — он коснулся ее открытых плеч, провел по изгибу платья у выреза, и она ужаснулась. Чары гламура могут спасть от простых прикосновений? Она никогда не использовала их… в таком ключе. — Скажи, что не так? Чего тебе не хватает?       Это был самый ужасный на свете вопрос. У нее не было ответа. Гермиона прижалась к груди Рона, всхлипнула, и он непонимающе погладил ее по голове. Она выпуталась из объятий, ненужных, совсем неуместных сейчас, пошла в ванную, открыла кран с водой и уже не хотела смотреть на свое отражение в зеркале.        Что было не так? Чего ей не хватало?       Гермиона правда не знала.        Она присела на край ванной, спрятала лицо в ладонях. Катастрофа номер три. Полный, беспросветный пиздец. Она, кажется, была влюблена. И это не имело отношения к тому человеку, который ждал ее на кухне и заваривал чай.