Глава 18. Ошибки и импульсы

      Это того стоило.       Гермиона распахнула глаза, чтобы сойти с ума от киношности монтажной склейки — они были в номере парижского Le Ritz, в том самом президентском люксе.        Над головой включился автоматический свет, из рук моментально вывалилось все — по мягкому ковролину разлетелись свитки из шкатулки Марии-Антуанетты, упала сумка, даже кинжал — бесценный артефакт, за который она могла убить любого, отскочил куда-то под тумбочку.        Никаких оружий. Полная капитуляция.       И если бы Гермиона могла думать — она бы обязательно концентрировалась на мелочах. Например, как лихорадочно стаскивает с себя теплый пиджак, как Малфой опускает руки вниз и рывком задирает ее водолазку — плотная ткань ударяет в лицо так сильно, что из носа может пойти кровь.        Долгие, глубокие поцелуи, протяжные стоны, медленные прикосновения — вообще не их история. Гермиона даже не заметила, как оказалась в одном белье, как Малфой сжал ее так крепко, будто решил — сейчас сюда опять кто-то ворвется, сейчас она сбежит, как это всегда случается, но она молча позволила толкнуть себя на диван.        Такая послушная, неожиданно мягкая в его руках. До спальни оставалось шагов десять — слишком много, чтобы терять время.        Гермиона судорожно расстегнула пуговицы его рубашки, Малфой навис над ней сверху, щелкая застежкой ремня, и горячие поцелуи уже знакомо обожгли все участки кожи — шею, впадинку над ключицей, изгибы груди. Она чувствовала такую пульсацию внизу живота, что хотелось разрыдаться.        Ей нужно было все, везде и сразу.       — Никому… ни слова. Понял? — прохрипела Гермиона, находя его лицо ладонями, чтобы от взгляда — темного, раскаленного гранита — окончательно вскружилась голова.       Малфой надрывно рассмеялся, наполовину спуская брюки, их глаза вновь встретились — искрящимся блеском то ли ненависти, то ли обожания.        — Заберу в могилу, — распаляющий, нежный шепот сменился отголоском боли. Малфой прикусил мочку ее уха, оттянул вниз и вырвал еще один стон, будто вел их счет. — Но только вместе с тобой.       Гермиона бы возмутилась, если бы ее не захлестнуло чувством потрясающей, просто необходимой наполненности.        Она дернулась и залилась краской от командного, иступленного голоса:       — Шире, Грейнджер.        Гермиона так сильно хотела этого, но все равно не была готова — они застонали одновременно, находя нужный угол, ритмично двигаясь навстречу друг другу.        Глаза закатились настолько резко, точно хотели провернуться на 180 градусов, заглянуть внутрь, удостовериться, на месте ли ее мозг.       Голова ударилась об обивку дивана, и Гермиону закачало на волнах ощущений. Сейсмические поцелуи на плечах, укусы на груди, тяжелые руки на талии и бедрах, резкие движения внутри — Малфой был преступно груб. Обыкновенная жадность: все уже случилось — оставалось забрать награбленное.       Она коснулась его спины, пытаясь стянуть неуместную, раздражающую рубашку, но с глухим рыком ее ладони сцепились наверху. Гермиона поймала руками изголовье дивана, открывая больше пространства ему, не позволяя лишних движений себе.       Малфой явно хотел быть главным — хотел остаться в ней, завладеть и запомнить. Но сейчас это было обоюдное подчинение. И обоюдная власть. Не так важно, кто кому повинуется — эти роли теряют значение, когда сталкиваются о скалы эгоизма и тщеславия.        — Смотри на меня.       Она поняла его с полустона, но отвернула голову — Малфой сжал пальцами ее горло, ресницы задрожали, распахнулись сами собой.       Гермиону тут же ослепило — ярким светом стеклянной люстры, видом возбужденного Малфоя, вздувшихся тонких вен на его шее, растрепанных волос с отчетливыми седыми прядями, которых она не замечала раньше. Его хриплое «Грейнджер» отдавалось эхом в голове, пока он вбивался ей между ног, и это казалось таким неправильным, но таким… нужным?       С каждым новым ударом о бедра, с каждым глухим звуком и стоном Гермиона теряла связь с реальностью — неконтролируемые инстинкты вытеснили собой любые мысли. Разум восторженно поднял белый флаг, и это было гораздо раньше, чем она могла теперь вспомнить.        Всхлипнув, лавируя в этом внутреннем шторме, Гермиона вцепилась ногтями в его спину, сжала ткань рубашки. Малфой заметил мелкую каплю пота на ее виске, коснулся языком, оставил влажную дорожку от лба к скуле, заставляя застонать еще больше. Это было честнее поцелуев, интимнее того, что происходило между ними прямо сейчас.        Его рука скользнула вниз, он коснулся ее неожиданно, но бесконечно желанно, по кругу, и Гермиона почувствовала, как ноги начинают дрожать.       — Не так быстро, — рыкнул Малфой, сильнее впечатывая ее в поверхность дивана, будто пронзая изможденное тело толчками, уже слишком лихорадочными, чтобы проследить каждый. — Кончишь, когда я скажу.       — Не забывайся, придурок.       Гермиона не была уверена, что это прозвучало вслух — ее скрутило таким сильным оргазмом, что она сорвалась на громкий, чересчур откровенный крик, и Малфой довольно усмехнулся в ее шею, не сбавляя темп.        Несколько глубоких, резких толчков — все происходящее Гермиона слабо улавливала, мышцы сокращались почти болезненно.        Она еще больше запрокинула голову вверх, и ей казалось, что в глазах застыли искры от стеклянной люстры — будто раньше она жила в монохроме, который резко сменился на калейдоскоп красок. Будто после черно-белого фильма, скучного, невыносимо долгого, от которого засыпаешь в неудобном кресле кинотеатра, на экране включается психоделика в кислотных тонах.       Чувство тепла, приятного, вязкого томления разлилось по телу, и тогда Малфой рухнул на нее, придавив весом, уткнулся лбом в ее плечо. Гермиона глубоко вдохнула — духота, жар, точно она валялась с температурой под сорок, в бессознательном состоянии, и тягучий запах пота нравились ей больше любого парфюма.       Она запустила пальцы в его волосы — и он даже не отклонился. Гермиона бы пролежала так минуты, часы, лишь бы не сталкиваться с его взглядом, с миром снаружи, где нужно заново проводить все разрушенные в нем границы.        Ей не хотелось говорить, не хотелось сбегать, не хотелось ничего — ускользающая поэтичность момента еще гудела в висках.       — Не смей думать, что это случайность, — Малфой запечатлел короткий, невесомый поцелуй на ее губах и поднялся, поправляя рубашку и брюки.        Гермиона согнулась всем телом — вокруг стало холодно, ей захотелось прикрыться. Малфой обернулся, устремил на нее долгий, оценивающий взгляд сверху-вниз — хмыкнул, что-то отмечая про себя, но она не была готова знать, что именно. Распахнув ящик мини-бара, открыл бутылочку виски. Сделал большой глоток.       — Твое здоровье, Грейнджер.       Бутылочка тут же полетела к ней — стекло отскочило от обивки. Гермиона вжалась в диван, подминая под себя ноги. Она крутанула крышку — виски обожгло горло, прошлось по телу, ударило в кровь.       — И тебе не чихать, Малфой, — кивнула она, замечая, как янтарный цвет жидкости преломляется сквозь яркий свет.       Мышцы слабо покалывало, между ног было влажно, она нашла взглядом свою одежду на полу.       — Ну и что? Как ощущается твой закрытый гештальт? — спросила Гермиона, стараясь казаться надменной.        Малфой достал сигарету, прислонившись к комоду. Сделал глубокую затяжку, не отрывая от нее глаз.        — Как десять новых, — он перевернул стеклянный стакан, смахнул пепел внутрь. — Так что придется это повторить.       Гермиона снова поморщилась.       — Я не захочу.       И даже не успела покачать головой — Малфой разбил ее решимость очередной насмешкой:       — Ты врешь.        Чувствуя на себе его взгляд, Гермиона встала и пошатнулась. По внутренней стороне бедер стекали тонкие капли, она окинула глазами брошенную на пол одежду, раскрытую сумку, из которой вывалилась пара вещей, и беспорядочные свитки пергамента, украденные из шкатулки Марии-Антуанетты.        Она присела на колени, взяла в руки первый попавшийся лист — бумага треснула даже от прикосновения. Они могли порвать ее и не заметить, удивительно, что все было целым.       Гермиона сосредоточенно всмотрелась в пергамент, в ней закипало раздражение — ни одной буквы, руны, мелкой пометки или кляксы. Вообще ничего. Бумага в ее руках казалась желтой, старой, потрескавшейся, но абсолютно чистой.       В сухом остатке — семь листов и свиток побольше, свернутый в трубу, обернутый тонкой тесьмой. И все было пустым.       — Поздравляю. Мы ограбили Версаль ради макулатуры, — вздохнула Гермиона, небрежно откидывая бумагу в сторону.       Малфой тенью навис над ней, и она опасалась, что пепел от его сигареты попадет на пергамент.       — Не так плохо. Учитывая, чем все это закончилось, — он опустился напротив, без особого интереса оглядел свитки и отбросил окурок на пол. — Трахаешься ты как настоящая отличница. Отменно.        Малфой коснулся ее волос, которые падали на лицо, сжал в кулаке и оттянул назад, заставляя смотреть на себя.        Гермиона прищурилась — не было ни малейших сил на угрозы. И все же:       — Я не шучу, Малфой. Если кто-то узнает…       Он рассмеялся и оборвал ее.       — Никто не узнает, мне это тоже не нужно. Скажи, твой мозг хоть иногда перестает работать?       — Ты уже знаешь, что да. Иногда перестает.       В ее взгляде не было сожаления, не было чувства вины, и слова Малфоя ударили, как пощечина:       — Ты волнуешься о своей репутации или своей семье?       Гермиона подумала о Роне, который ждал ее на ужин, но лег спать в одиночестве. Она подумала о Рози и о том, как хорошо ей удаются обезоруживающие заклинания. Даже о Скорпиусе, который незаметно держал руку ее дочери под столом, тогда, в кабинете Макгонагалл, Гермиона подумала тоже.        — Наши дети…       — Далеко отсюда, — отмахнулся Малфой, тоже не испытывавший угрызений совести. — И уже взрослые. Нет никакой катастрофы, никакой драмы. Забей.       Он потянул ее на себя так, что пришлось приподняться на коленях и зацепиться за его плечи.       — То есть, ничего не было? — прошептала Гермиона, обвивая его шею руками.       — Не похоже на то, — Малфой коснулся ее груди, царапнул сосок, и она вздрогнула. — Было. Рискну предположить, будет.       Гермиона застонала. Его большой палец поглаживал чувствительную кожу — в целом, все ощущалось восхитительно. Но…       — Это ничего не меняет.       — Абсолютно нет, — согласился Малфой, целуя ее в шею.       Гермиона хмыкнула. Стоило обсудить эти условия на берегу. Возможно, стоило сделать это даже раньше.       — Что до детей… твоя дочь ни о чем не догадается, хотя она — единственный в истории умный человек с фамилией Уизли, — продолжил Малфой цинично. — Но даже если догадается, то наконец поймет, что ее мать не идеальна. Это даже пойдет вам на пользу.       — Почему мы здесь? — пробормотала Гермиона между стонами, наконец стаскивая рубашку с Малфоя.        Он подался назад и прерывисто отбросил ткань, сковывающую локти.       — Грейнджер, просто заткнись сейчас.        Резким движением Малфой повалил ее на пол. Колени сами собой развелись в стороны, голова ударилась о твердую поверхность, лопатки вжались в ворс ковролина. И все равно Гермиона не могла перестать думать, у нее были вопросы.        — В таких отелях нельзя аппарировать за пределы барьера, — она поймала его лицо ладонями, возвращая темный взгляд на себя, — почему мы переместились не в фойе?       — Переживаешь, что у тебя не было шанса передумать? — усмехнулся Драко, скользнув пальцами к груди.        Он прочертил линию к низу живота, его ладонь была уже между ее ног. Трение, физически необходимое ей, Гермиона почувствовала вместе с царапинами от его кольца, стон вырвался сам собой.        — Вряд ли бы получилось.        Гермиона выгнулась всем телом, к нему навстречу, но Малфой убрал пальцы и медленно втянул их в рот.       Она не проконтролировала всхлип и сама потянулась к его ремню, брюкам — ей снова нужно было все, везде и сразу. Возбуждение нарастало стремительно, рациональный мозг совершенно иррационально ликовал от предчувствия новой разрядки.        — Аппарировать за пределы барьера можно, если номер снят на долгий срок, — пояснил Малфой, помогая ей с брюками. — Я продлил бронь до того, как мы уехали в Хогвартс.        — Зачем?       — Знал, что ты захочешь вернуться.       Малфой скользнул в нее гладким, ровным движением, поймал очередной стон губами — они сплелись воедино языками, телами, мир сузился до размеров отельного номера.        И она знала, что все, происходящее сейчас, за гранью нормальности. Это болезнь. Просто болезнь — жар спадет, оставит за собой легкий насморк и хрипоту в горле, но все исчезнет, когда пройдет время.        В глазах Гермионы штормило — она видела качающиеся предметы, раскиданные по полу, отчетливо ощущала, что захлебывается от накатывающих, чувственных движений, что эти волны топят ее с головой. Дыхание свело окончательно, Малфой покрывал поцелуями ее шею и грудь. Нежно и грубо. Мучительно и прекрасно. Любое прикосновение обжигало расплавленным воском, прошибало током — Гермиона могла бы привыкнуть, но она точно не смогла бы привыкнуть к такому Малфою.        Ей нравилось видеть, как его взгляд, обычно холодный, каменный, искрит огнем — будто на какое-то время гранит растерли в крошку, опалили, заставили треснуть, поменять цвет и почернеть. Но он бы никогда не сгорел до конца. Это просто невозможно — по всем законам физики.       Гермиона зацепилась за его спину и не могла ничего поделать с собой — укусила за впадинку между шеей и грудной клеткой, и Малфой дернулся так, будто хотел вырвать из десен ее зубы.        Отклонился то ли с рыком, то ли со смехом, еще сильнее вбиваясь в ее тело, слишком отзывчивое, слишком податливое.        Но ей хотелось показать их равенство — хотелось убедиться, что и Малфой тоже принимал это поражение, одно на двоих.        Она с силой оттолкнулась от пола, дернула его за плечи, перекинула ногу. Гермиона оказалась сверху — он позволил ей и это, вцепился пальцами в бедра и направил вниз.        Их глаза столкнулись даже более отчаянно, чем все остальное — она видела в его взгляде интригу, наслаждение от удачного ракурса, прежде чем все это не сменилось привычной насмешкой:       — Всегда такая властная.       И непонятно, откуда у него оставались силы на разговоры. Сама Гермиона растворялась, таяла, язык прикреплялся к небу при каждом шумном выдохе, она не могла вымолвить ни слова. А Малфой сказал, почти на улыбке:       — Но не сегодня.       Теперь уже он перекинулся через нее, вновь нависая под нужным, правильным углом, будто они делали это множество раз.        И прошептал:       — Я много думал о тебе такой. О том, как ты извиваешься и хочешь большего. Маленькая неуловимая сука.       Он приподнял ее бедра, и глухой шлепок звучал, как медицинское заключение. Клиническая черта. Та самая, после которой пациенту не поможет ничего. Ничего, что могло бы заставить эту болезнь, пустившую корни по всему телу, остановиться.       Но Гермиона не хотела останавливаться — от этого становилось по-настоящему страшно. От этого просто выворачивало наизнанку. Она чувствовала, как каждый сантиметр кожи, каждая мурашка, каждая царапина от твердой поверхности пола — умоляет о большем. Умоляет продолжать.       Вместе с номером этого отеля Малфой наверняка арендовал ее чувства — оставалось надеяться, что только на одну ночь.       Но сейчас ей хотелось быть еще ближе — Гермиона поймала его ладонь и направила к горлу.       — Сожми, — прохрипела, с трудом узнавая свой голос.        Казалось, на лице Малфоя мелькнула тень удивления, но ее тут же затопило неприкрытым желанием, чем-то, слишком напоминавшим восхищение. Его пальцы сцепились на ее горле — она не терпела жестокости к себе, никому бы не позволила обращаться с собой так.        В любых отношениях, любовных, дружеских, деловых, Гермиона ценила уважение, доверие, выгоду. Ничего из этого не было применимо к этим низменным стонам, к тому, как она выгибалась от каждого движения внутри себя.       — Нравится? — ее ушная раковина могла бы сгореть от его голоса.       Все стало более размашистым, быстрым, а Малфой сжал руку на горле так крепко, что Гермиона совсем перестала улавливать происходящее.       La petite mort — так французы называли оргазм. Маленькая смерть. Она ведь почти забыла это слово, на всех языках, чтобы одним вечером сорвать куш с тем, чье имя странно даже произносить без ругательств. И Гермиона знала, что какая-то ее часть сегодня умрет на этом полу — яркий свет от люстры, ворс ковролина, элементы мебели сливались в одно размытое пятно.        Ее накрывало полуобморочной темнотой.        Она замычала, и ровно в этот момент по телу разлилось тепло. Малфой выругался, и теперь это ощущалось, как ничья. Но он, уже перешедший грань, даже не замедлился — убрал руку, нашел опору на полу, авансом продолжая дарить ей чувство целостности, сквозь укусы, толчки, яростный шепот:         — Давай.       На выдохе:       — Грейнджер.       И потом хлестко, командно, маняще:       — Кончай.       Гермиона задрожала всем телом, крича его фамилию, чувствуя, как все дергается и замирает внутри. Это тоже было символично.        Он для нее — всегда Малфой.        Она для него — всегда Грейнджер.        Обессилено опустившись, Драко поцеловал ее шею, на которой теперь медленно сходили красные следы от его пальцев.        В кислом, спертом воздухе к ней постепенно возвращалась реальность — мутный взгляд искал фокус, как старенькая колдокамера, рефлекторно дергающиеся ноги слабели, истома безнадежно охватила тело, связала самым крепким Инкарцеро, не оставляя и шанса пошевелиться.        Гермиона не понимала это выражение, но сейчас она и правда потеряла счет времени. Малфой тоже лежал на полу, не смотрел в ее сторону, но будто бесконечно облучал рентгеном.        Она поднялась и, ничего не говоря, скрылась в ванной, попутно забирая с пола пиджак, даже не отслеживая, что это был его пиджак. Его одежда. Его запах.       Гермиона открыла кран, намочила руки, согнулась над раковиной. Мерный шум воды не приводил ее в чувства — это было бессмысленно, они давно разлились через край. Гермиона коснулась лба влажной ладонью, проверяя свою температуру, потому что сейчас ей не хотелось идти в душ.        Не хотелось смывать с себя эту ночь. Эти прикосновения. Этот запах. Она выключила воду и просто стояла, пытаясь собрать призрачные остатки благоразумия.       Что ей делать? Собирается ли Малфой просто уйти сейчас, хлопнув дверью, даже не удосуживаясь попрощаться? У нее был порт-ключ в Лондон, которым она рассчитывала воспользоваться сразу после маленького ограбления в Версаля, но он уже вышел из строя. Ей нужен новый порт-ключ, что угодно, чтобы пронестись через Ла-Манш и поскорее оказаться дома. Еще где-то на полу валялись свитки, кинжал, но об этом думать не хотелось совсем.       Ответом на какую-то часть вопросов стал требовательный стук — Гермиона бы усмехнулась, если бы в ней остались силы усмехаться.       — Заходи.       Малфой открыл дверь, облокотился на косяк, прежде чем не рассмеяться от ее хриплого:       — Мог бы уже не стучаться.       Он подошел к ней вплотную, встал за спиной — Гермиона подняла глаза, увидела людей уставших и одинаково побежденных. Их в зеркале всегда будет не двое, а четверо.       И в этом отражении Гермиона казалась себе совсем не той, кем когда-то мечтала быть. Героиня войны. Заместитель Министра магии Великобритании. Жена. Мама. Но теперь безумный взгляд, растрепанные, взмокшие волосы, красные следы по всему телу — не укладывались ни в одну картину ее сильной, выстроенной личности. Сегодня у нее могла бы появиться новая социальная роль. Уже появилась.       Малфой поднял ее волосы, собрал их в хвост над плечами, рассмотрел на шее самые яркие очертания своих же засосов и прикоснулся к ним губами. Будто залечивая раны — внешние, конечно. Потому что Гермионе никогда не справиться с той дырой, которую он выжег внутри нее.       — Грейнджер, ты остаешься, — сказал Малфой без вопроса в голосе, цепляясь рукой за талию, разворачивая к себе. — Пойдем спать.       — Ты уходишь?       — Я же сказал — пойдем спать, — устало улыбнулся он.       И они действительно легли на кровать.        Малфой притянул ее к себе с непонятной ей нежностью, обернул руку вокруг талии. На самом деле, Гермиона хотела остаться — не нужно было слов, предложений, приказов. Она малодушно думала, что все закончится уже утром, что у нее получится потеряться в работе снова, а о случившемся — забыть, как о самом странном сне, реалистичном кошмаре, который после пробуждения хочешь пересказать всем близким, но о котором не вспомнишь к обеду.       И теперь Гермиона разрешила себе закрыть глаза. Чувствовать тепло Малфоя, его руки, ровное дыхание, разрешила утаить, укутать, убаюкать эти ощущения. Она знала, что они будут преследовать ее сквозь все голоса, адреса, рутинные задачи и глобальные проблемы — двадцать пятым кадром.       Но это, наверное, все же того стоило.