Отражающая терапия

      Трамвай останавливался здесь один раз в сутки. Утром, в половине седьмого, когда туман ещё не успевал подняться с асфальта. Старый район, где дома стояли слишком близко друг к другу, где окна были забиты фанерой, а ветер носил по улицам обрывки газет и пластиковые пакеты, раздувая их до размеров призраков.       Савелий выходил на остановке и шёл пешком. Всегда один. Больница находилась в конце улицы, за ржавыми воротами, которые скрипели так, будто их не смазывали годами. Или специально не смазывали, чтобы слышать, когда кто-то входит.       Он работал санитаром в психиатрической больнице третьего типа. Закрытого типа.       Там не было зеркал.       Ни в коридорах, ни в туалетах, ни в процедурных. Даже стёкла в дверях заменили матовым пластиком, который со временем пожелтел и покрылся трещинами. Приказ был старым, заведённым ещё при прошлом главвраче. О нём не говорили вслух. В архиве, в папке с выцветшими буквами, хранилась формулировка: «во избежание случаев психогенного возбуждения у пациентов».       Но старшие санитары шептались в курилке, что дело не в пациентах. Что однажды кто-то посмотрел не туда. И увидел то, чего не должен был видеть.       Савелий был новым. Молодым. Ещё не пропитанным больничным запахом — смесью хлорки, карболки и человеческого страха, который въедается в одежду, в кожу, в волосы. Он пришёл после училища с аккуратно подстриженным затылком, в выглаженном халате и узким галстуком, который поправлял перед каждым обходом. Ему нравилось казаться собранным. Не таким, как остальные санитары с пустыми глазами, безразличными лицами и сигаретами, дотлевающими в углу рта.       Он думал, что здесь всё под контролем. Что это просто работа.       Палаты стояли рядами, одинаковые, с тяжёлыми дверями и смотровыми окошками на уровне глаз. Стены были выкрашены в грязно-серо-зелёный цвет, краска облупилась, обнажая старую штукатурку. Пахло мокрыми тряпками, прелыми бинтами и чем-то сладковатым, что невозможно было проветрить. На подоконниках стояли банки с тем, что когда-то было цветами. Теперь только засохшие стебли, скрученные в узлы.       Вечерами здесь становилось хуже. Старые лампы гудели, свет дрожал, и казалось, что здание дышит. За стенами палат раздавались приглушённые крики, потом тишина, потом снова шёпот. Больница разговаривала сама с собой. Или с кем-то ещё.       В тот день Савелий дежурил в шестой палате. Там лежали «тяжёлые» — те, кто не реагировал ни на голос, ни на уколы, ни на прикосновения. Четыре койки, четыре тела, замершие в разных позах. Один стоял лицом к стене. Другой лежал, уставившись в потолок, не моргая. Третий качался взад-вперёд, едва заметно, монотонно, как метроном.       А в дальнем углу, у окна с решёткой, сидел Селичев.       Лет сорока пяти, может, больше. Кататоник. Руки на коленях, взгляд в никуда. Иногда моргал. Иногда нет. Лицо как из воска, застывшее в выражении, которое невозможно было прочитать. Старшие санитары говорили: «Не подходи к нему близко, парень. Он один раз уже встал. Когда не должен был».       Савелий не спросил, что это значит. Не хотел знать.       Но в тот день он не смог удержаться.       Утром, перед обходом, он достал из кармана маленькое зеркальце. Круглое, с металлической крышкой, от старого бритвенного набора деда. Он знал, что зеркал здесь быть не должно. Но это было маленькое, карманное. Секунда — и он уберёт. Просто поправить галстук. Савелий был аккуратным. Он всегда следил за собой.       Когда он открыл крышку, лампа над головой коротко мигнула. Стекло дрогнуло. Покрылось влагой, как от чьего-то дыхания. Савелий почувствовал холод в ладони, острый, проникающий под кожу.       Он поднял взгляд.       В зеркальце отражался Селичев. Но не тот, что сидел на койке. Тот улыбался. Широко, неестественно, с растянутыми губами и пожелтевшими обломанными зубами. Глаза блестели, влажные, живые. Селичев в отражении медленно поднял руку. И помахал.       Савелий уронил зеркальце. Оно упало на пол, но он не услышал звука. Тишина была абсолютной.       В реальности Селичев по-прежнему сидел неподвижно. Остекленевшие глаза, ноль реакции. Но рука Савелия дёрнулась вверх, сама собой, как будто кто-то потянул за сухожилие изнутри. Он стиснул пальцы, заставляя их опуститься, но мышцы слушались плохо. Тело было не до конца его.       Он поднял зеркальце с пола. Крышка была закрыта. Стекло холодное. На ладони осталось красное пятно, как от ожога.       Вечером Савелий пытался забыть. Уговаривал себя, что это нервы, усталость, игра света. Но когда проходил мимо процедурной, заметил своё отражение в лакированной поверхности шкафа. Оно стояло чуть иначе. Плечи опущены, голова под углом. Когда он остановился, отражение продолжало двигаться. Слегка опаздывая.       Савелий больше не доставал зеркальце. Но что-то изменилось.       Иногда он видел, как Селичев шевелит губами, беззвучно, повторяя слова, которые мелькали в голове молодого санитара. Иногда, проходя мимо койки, чувствовал жжение в ладони. Кожа стала гладкой, блестящей, как после сильного ожога.       Он стал забывать вещи. Где оставил ключи. Зачем пришёл в коридор. Почему стоит у окна и смотрит на решётку. Иногда ловил себя на том, что руки лежат на коленях, пальцы сомкнуты. Сидит неподвижно. Смотрит в одну точку.       Через неделю дежурный врач нашёл его в шестой палате.       Савелий сидел на койке, рядом с Селичевым. Галстук снят, халат расстёгнут. На лице — спокойная, стеклянная улыбка. Руки на коленях, пальцы сомкнуты. Оба сидели идеально симметрично.       В руках Селичева был галстук.       Врач подумал, что санитар просто задремал. Подошёл ближе. Окликнул. Савелий не ответил. Селичев тоже. Оба смотрели в одну точку. Моргали синхронно.       Врач развернулся к окну, чтобы открыть его и впустить воздух. За решёткой, в стекле, мелькнуло отражение. Два силуэта на койке.       Один из них улыбался.       Врач так и не понял, кто именно.       Савелий больше не приходил на работу. Трамвай останавливался на той же остановке, но никто не выходил. В шестой палате появился ещё один пациент. Кататоник. Молодой, с аккуратно подстриженным затылком. Сидел неподвижно, руки на коленях, взгляд в никуда.       Иногда шевелил губами. Беззвучно.       А в курилке старшие санитары шептались, что в архиве появилась новая папка. С фотографией. И запиской, написанной неровным почерком:       «Не подходите к нему близко. Он один раз уже встал».       Зеркальце нашли через месяц. В кармане халата, который висел в служебной комнате. Круглое, с металлической крышкой.       Внутри, на стекле, остался отпечаток ладони.       Но не с той стороны.