Глава 1

      Тебя не пугает, когда мозги подолгу гудят мыслями, как пчелиный рой; тебя пугает, когда голова спокойна, если это не одобренный отдых за книгой.       Ты не пытаешься избавиться от них, пока не убедишься, что всё исполнила правильно. Никогда. Они — твоя защита. Броня и подстраховка. Тренировка дисциплины, постоянная и эффективная, проверенная временем. Дальновидность, которая не может быть дотошной. И вместе с этим они несут страх, которым питается он — больше, чем страхом в глазах захваченных террористов. Он живёт тем, как ты робеешь, как вытягиваешься по струнке смирно, стоит приказать подойти, пройти мимо или бросить взгляд.       Страх для тебя — не эмоция, не просто вечный гость или постоянный спутник; он — твой надёжный партнёр, помогающий исполнять домашние и супружеские обязанности на приемлемом уровне. Лучший друг, подсказывающий нужные слова, а иногда — необходимый поворот головы или позу для смягчения удара. Мудрый наставник, заставляющий выворачиваться наизнанку ради твоего же блага. То, что помогает выжить.       Ты зубрила правила изо дня в день, из часа в час, чтобы они намертво закрепились в памяти — до того, что вспоминаешь во сне. Повторяешь их шёпотом и про себя — в душе, за уборкой, на ночь, держишь в голове за чтением, под градом ударов кулаками и ступнями, в истериках на полу, кровати или в ванной. Считываешь его взгляды и жесты, пытаясь предугадать приказ или сухой упрёк. Без единого движения лежишь в постели, пока он курит, не попадаешься на глаза лишний раз, если он не в настроении, и не смеешь — даже не думаешь — отказывать в сексе: не на словах знаешь, что такое возбуждённый мужчина, встретивший сопротивление.       Хочешь остаться целой — у тебя нет права на ошибку.

***

      Будильника в твоём распоряжении нет давно. До отстранения от службы цикл сна и бодрствования уже был настроен на пробуждение в положенное время, и подкорректировать его после свадьбы не составило труда. Только с засыпанием стало хуже: солдатом ты обучилась отключаться за две-три минуты, сейчас — дай бог вырубиться в течение часа, если усталость не перекрывает всё остальное. И дело вовсе не в том, что ты не стараешься, нет — а в убитой к чёртикам нервной системе, и даже так организм всё равно не смеет просыпать.       Первые полчаса утром — единственное время, которое стабильно проводишь наедине с собой. Кухня наполняется звуками, засевшими в мозгу сигналами начала нового дня: треск при включении электрической печи, бульканье воды в чайнике, скрежет венчика по миске с бултыхающейся пятеркой яиц. Когда вся пачка бекона и пара бангеров с шипением падают на сковороду, приходится через остатки сонливости выжимать первые силы, мигом уходящие на внимательность: не пережарь.

Правило 7. Поднимаешь задницу с кровати на полчаса раньше меня.

Сразу идёшь на кухню и приступаешь.

Полчаса прошло — завтрак на столе.

      Потуже затягиваешь пояс на белом халате. Себе всё сделаешь позже, сначала – для него: бекон, пара крупных сосисок, омлет, крупно нарезанные помидоры, тосты с вишнёвым джемом, крепкий кофе без сахара — классический завтрак британца и желанный плотный приём пищи для солдата в расцвете сил, вынужденного в суровые рабочие будни перебиваться похлёбкой из столовой и сухпайками. Сглатываешь, прогоняя мечты о такой сытной порции, после которой с твоей комплектацией только лежать на диване и кряхтеть, глядя в потолок.       Сначала он, а ты — ещё раз — позже. Позже достанешь из холодильника салат с филе и овощами дневной давности. Позже намажешь застывшее сливочное масло на сухие гречневые хлебцы, по вкусу сравнимые с пенопластом. Позже заваришь зелёный чай. И поешь позже него, как он обычно желает. Тебе же лучше.

Правило 11. Следи за своим ебучим телом.

Диету соблюдаешь, физкультурой

занимаешься. Свинье не место в моём доме.

      Убираешь за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос и задеваешь след от вчерашней пощёчины. Под кипятком старательно трёшь помидоры так сильно, как стёрла бы из головы вчерашнее.       Даже ненадолго оставшись одной, не ослабляешь самоконтроль — не столько из привычки, сколько из-за его возможного появления в дверях раньше времени. Эмоции — одна из тех вещей, которые старательно пресекаются. Все, кроме родного страха, отчаяния и печали, когда в слезах притягиваешь бёдра к груди до следующего распоряжения, после которого, если не успела привести себя в порядок, быстренько прикладываешь к мокрым щекам мятый платок и под свои же остаточные всхлипы «пиздуешь работать» дальше.       Странно, не так ли? Вчерашнего плача в ванной перед сном не хватило для очередного смирения с судьбой, пока он пил виски в кабинете и курил на веранде, после того как в кровь искромсал твою вагину. А сейчас? Попытка прожить второпях, сублимировав в ежедневную рутину. Экономия сил и времени. Экспресс-сброс напряжения. Признала чувство, поварилась в нём — можно отпускать.

Правило 14. На истерики не подсаживаться.

Я не желаю слушать нытьё. Захочешь

пореветь подольше — я дам повод.

      Кладешь бангеры и бекон на подготовленную огромную тарелку и выливаешь на сковороду взбитые яйца. Смотришь на часы над дверным проемом. С минуты на минуту он будет на кухне — как раз успеешь сделать кофе и поджарить тосты.       Действия выверенные и чёткие, всё просчитано наперёд, и не нужно составлять грёбаное расписание, чтобы помнить, что нужно сделать через две минуты, через десять, иногда, если сильно везёт, — через час. Однако от ошибок это не страхует, как и от просчётов в собственной выносливости. Устоять после пощёчины? Он воспользуется кулаком. Ублажить ртом по возвращении домой на неделю отдыха? Сначала — огребаешь за грязные полы. С горем пополам вытерпеть три минуты секса? Он растянет на десять, если не больше, а потом иди отмываться от крови и меняй испачканное платье, да побыстрее.       На вздохе повернувшись к окну, засматриваешься на блестящие в солнечных лучах желтеющие листья. Светлое и красивое октябрьское утро среди унылых. Горячо любимая яркая и тёплая осень закончилась в сентябре, а полюбоваться у окна последними ясными деньками нет времени — только работать не покладая рук и выбивать заслуженное время на чтение.

Правило 15. Отдых с моего разрешения.

Всё сделала — подошла и отчиталась.

      Выключаешь плиту и накрываешь стол, после наконец глядишь на часы. Три минуты восьмого. В дни отдыха он просыпается в это время, а не в половину пятого, как перед отправлением в часть. Ты успела, а значит, день официально начинается хорошо. Пока.       Бросив пакетик чая в кипяток, распределяешь по крошащимся хлебцам сливочное масло, походящее на твёрдое мыло, потерявший аппетитный вид салат перемешиваешь в скопившейся на дне воде. Овощи походят на желе — вязкие, бесформенно свисающие с вилки и несколько потемневшие за ночь. Сыро, скромно, но съедобно. Съешь всё, если не хочешь ходить голодной до обеда.       Чутьё предупредительным холодком по коже поднимает в оборонительную готовность. Ты не оглядываешься и не слышишь шагов, а в один момент замираешь с миской в руке и устремлённым в одну точку взглядом, чувствуя. С глухим стуком ставишь всё на столешницу, оборачиваешься — ровно в ту секунду, когда он бесшумно показывается в дверном проёме.       Первый и последний раз за день, когда тебе разрешено — нет, предписано — заговорить первой, — поприветствовать мужа с отточенной робостью в голосе:       — Доброе утро, Лейтенант.

Правило 2. По имени зовёшь только на людях.

Услышу позывной — вырву язык.

      Не смеешь сразу сводить с него взгляд, хотя с виду он не способен вмиг разрушить всё вокруг даже при желании, а лицо будто никогда не искажалось в гневе, максимум — в недовольстве.       Саймон входит в кухню в чёрных спортивных штанах, что носит по утрам до того, как пойти в душ. По рельефу мышц на оголённом торсе и плечах мягко скользят, приветствуя, лучи утреннего солнца. Свет попадает на пестрящее замысловатыми и несколько блёклыми от времени татуировками левое предплечье, играя с рисунками: череп, пистолет, винтовка, ещё один череп, ещё и ещё. Светлые волосы после ленивого приглаживания рукой упорно остаются взлохмаченными, чёлка небрежно падает на лоб, придавая лицу какую-то обманчивую, почти детскую уязвимость. Голову не поворачивает, а сонно глядит перед собой, будто тебя нет. Шаги к столу уверены и размерены: еда не остынет, ты никуда не денешься.       Мальчик-солнышко, как ты назвала его про себя при первой встрече. Красивый, сильный, несчастный. И контролирующий. Его дом, его жена — его правила.       Ножки стула с громким скрипом проезжаются по полу. Молча сев, Саймон без лишних движений берёт в руки приборы и отправляет в рот первый кусок омлета. Только после ты отворачиваешься к беспорядку на столешнице.       — Сядь.

Правило 3. Никаких споров и тормозов.

Услышала — пошла. Задержалась

или сделала на отъебись –

получила, что заслужила.

      На отнявшихся ногах приближаешься и аккуратно приземляешься на стул рядом, стараясь взять под контроль страх — чтобы он был, но не чересчур, не до порождаемого им же раздражения. Райли не сразу поднимает взгляд, а потому молча вдыхаешь аромат жареного мяса и, чёрт подери, не можешь удержаться от голодного взгляда на пышный дымящийся омлет.       Кухня, запахи, солнце — всё исчезает. Во всём застывшем мире есть только ты и он — тихое, сбивчивое дыхание и рука, небрежно обхватившая твою челюсть. След от пощёчины критически осматривается; лёгкое покраснение, на этот раз без припухлости, хотя тот удар при всём желании слабым не назовёшь. Отметина в целом незаметная: не синяк, ссадина или царапина, а просто размытые остатки отпечатка ладони, которые исчезнут со дня на день, если его не заменит другой. Саймон молчит, давя пальцами на щёки, но ты ощущаешь повисший в воздухе вопрос, неясный и невнятный, где слова переплетаются в спутанную массу. Каким бы он ни был, твои глаза кричат подходящий ответ — «я больше так не буду». И, быстро считав его, Райли небрежно отстраняется.       — Замажешь после душа.       Подтаявшее напряжение отпускает грудь, новый вдох легче предыдущего — не сильно, но достаточно, чтобы произнести ровное:       — Да, сэр.

Правило 4. Держи язык за зубами.

Не смей открывать рот

без моего разрешения.

      — Ешь. — С падающим сердцем вскакиваешь и хватаешь тарелку со столешницы, чтобы присесть обратно — медленно и бесшумно, словно спрашиваешь повторное разрешение.       Воздух трещит от скрежета приборов по фарфору и тихого жевания. Из всей еды на языке чувствуешь только соль хорошенько промариновавшегося в ней с вечера салата и совсем немного — привкус трав в зелёном чае, а яркий запах мяса пытаешься перебить вдыхаемым ароматом ромашки. Хлебцами хрустишь как можно тише, даже дышишь осторожно, чувствуя сгущающееся в воздухе напряжение. И понимаешь, что всё-таки куда охотнее просто сидела бы рядом, пока он ест, и терпела голодные скручивания в животе до следующего приёма пищи.       Это — не тишина, это — затишье.       Саймон съедает кусочек за кусочком — молча, не поднимая головы. И ты скорее свернёшь себе шею, чем поверишь, что он пожелает просто так позавтракать с тобой за одним столом.       Тяжкий вздох слишком пропитан раздражением, чтобы оставить его без внимания. Поднимаешь взгляд немедленно и — только потому, что примерно представляешь, что будет дальше, — не роняешь чашку на стол.       — Будешь подбирать зубы, если ещё раз поболтаешь с мужчиной без моего ведома.       Ты с вечера знала, что это прозвучит рано или поздно. Нет, ты знала это уже в тот момент, когда с удовольствием поддержала беседу с Прайсом, посмев улыбаться — не вежливо, а по-настоящему, не потому что этикет диктовал, а потому что душа пела. По той же причине ещё долго будешь помнить, как перед сном, глотая истерику, вымывала кровь из изнасилованной насухую вагины.       Голос — едва не полушёпот:       — Да, сэр.       Несмотря на минуты счастья рядом с капитаном, твоё мнение неизменно: чёрт бы побрал встречи с коллегами Лейтенанта, что бы то ни было: театр, поездка за город, визит в гости или вечер с приглашёнными офицерами, как вчера. Ассоциация сформировалась со второго раза: проводите вечер в кругу его командования и товарищей по службе — перед сном будут слёзы. Не так посмотришь, не то скажешь, что-то заденешь — исход один: заплатишь за то, что опозорила. Из раза в раз надеешься, что за всё мероприятие проговоришь одни необходимые «добрый вечер» и «благодарю», что рассчитаешь, когда нужно скромно отвести взгляд, а когда — с уважением посмотреть в глаза напротив; что не зацепишься за угол стола и не прольёшь вино на скатерть. Что сохранишь образ достойной жены лейтенанта — статной, аккуратной, знающей этикет наизусть, с руками, растущими из плеч, а не из задницы.

Правило 13. На людях ведёшь себя тихо.

Молчишь, пока с тобой не заговорят.

И смотри, блять, под ноги.

      И из раза в раз всё идёт по одному сценарию: оплошности — там, где сама от себя не ждёшь, неважно, перенервничала или отвлеклась.       — Общение с Прайсом окончено.       Холодная решимость в словах обрушивается ледяным водопадом. Твой полный потрясения взгляд встречается с его — непоколебимым, твёрдым, нещадно топчущим в крошки что-то треснувшее глубоко внутри. Наверное, теснящуюся в сердце надежду на новую встречу «когда-нибудь».       — И с остальными тоже.       Полный запрет на связь с сослуживцами и легендарной 141-й. Его решение. Приговор, не подлежащий обжалованию.       Отчаяние сдавливает горло, стесняя томящиеся вялый протест, мольбы, оправдания — всё. Никаких «капитан был мне как отец», «мне не хватает общения» и прочего «сентиментального дерьма для блядей». Безупречное понимание — себе же сделаешь хуже; кровать вовсе примет на какое-то время с распростёртыми объятиями, если ляпнешь, что скучала.       И это — для той, что держала в своих бледных ручках тяжелую винтовку. Бывшего солдата, женщины, что удостоилась места среди новобранцев. Человека ловкости, но никак не грации, упорства, а не выточенной страхом покорности. Дружила бы с головой — продолжала бы служить в армии, а не в доме без возможности выйти на улицу в одиночку, и виделась бы с боевыми товарищами каждый день, а не рассчитывала краем уха услышать о них из беседы подвыпивших командиров. Не крутила бы воспоминания о свадебной церемонии, когда под пристальным наблюдением новоиспечённого мужа не могла никого отвести за угол хоть на полминуты, чтобы поболтать и послушать личные пожелания счастья — не говоря о растерянных вопросах о возникшей из ниоткуда резкости Саймона и просьб о помощи.

Правило 5. Армию выкидываешь нахуй из головы.

Ты больше не солдат и никогда им

не будешь. Ты — жена. Точка.

      Райли смотрит на тебя в упор. Знает, что сдерживаешься, чтобы не умолять, бросает вызов и обещает последствия. Хочешь спорить? Попробуй и прочувствуешь всё, если прошлого раза было мало, или глотай, как хорошая жёнушка.       И ты проглатываешь.       — Как пожелаете, Лейтенант. — Куда ж денешься.       Вопреки твоим ожиданиям, он не переключает внимание на еду, а презрительным взглядом гуляет по талии и груди, будто видит твоё тело сквозь ткань халата.       — На глисту стала похожа, — пренебрежительно констатирует. — Добавишь молочку и мучное. Без фанатизма.       Не веря ушам, без промедлений отвечаешь:       — Как скажете, сэр.       — И со спортом пока завяжешь. — Покорный кивок. — Ешь, я сказал.       Вслед за ним ты возвращаешься к трапезе, стараясь не увлекаться растёкшимся по телу облегчением: утренний «закрепляющий дисциплину» минет в расписание не входит.

Правило 9. Секс — немедленно.

Бросаешь всё и пиздуешь ко мне. Сразу.

      После завтрака Саймон без единого слова уходит в обустроенную для тренировок комнату — импровизированный спортзал, если сказать проще; беговая дорожка, пара тренажёров для ног и рук, набор штанг, гантели, груша для битья и лично для тебя — маленький коврик, который теперь останется пылиться. Ты же, прибравшись на кухне, принимаешь таблетку противозачаточного и уходишь в ванную, с горем пополам зовущуюся временным убежищем, крепостью, которую Райли не составляет труда штурмовать, когда в штанах теснится стояк; даже если бы он вернул замок, выломать дверь для него — как щёлкнуть пальцами. Свет здесь яркий, почти больничный, в сочетании с белым кафелем — убийственная для непривыкших глаз комбинация, с зеркалом — плановая возможность дотошно рассмотреть следы на лице. Слева стоит тускло-зелёная корзина с наполнившим её наполовину грязным бельём, в дальнем углу — прозрачная душевая кабина, в противоположной стороне — чугунная ванна.

Правило 12. Гигиену соблюдаешь тщательно.

Душ — дважды в день, крем используешь,

с грязной башкой не показываешься.

Я не хочу ебать кусок мусора.

      Несмотря на то что Лейтенант дал тридцать минут на душ, времени не теряешь: раздеваешься, бросаешь халат и сорочку на корзину и крутишься перед зеркалом в поисках свежих следов на теле, но ничего кроме покраснения на коже от вчерашнего особо сильного шлепка ничего не находишь. Встав под тёплые струи, облегчение чувствуешь недолго: вода давно не расслабляет тело, и пребывание здесь — всегда попытка оттянуть неизбежное пересечение с Саймоном и кое-как перевести дух в разной форме. Реже — прорыдаться и замазать йодом свежие ссадины, чаще — просто обмыться, намылиться, смыть пену, вытереться; если есть время, воспользоваться скрабом, прежде чем нанести крем на обработанную лазером кожу — удачно сделанная заранее инвестиция в жизнь с мужчиной, которая наверняка была молча оценена. Вкусно пахнешь — приятнее трахать. Особенно, когда нашедшая выход в ударах агрессия сплетается с похотью.       Чистая и благоухающая и с замазанной тональником щекой, в спальне вытаскиваешь из выдвижного ящика приталенное бледно-зелёное платье — одно из тех, что для дома: юбка до икр, рукава три четверти, край воротника у основания горла. Тонкая ткань ощущается прилипшей плотной плёнкой, несмотря на то что оставляет место для свободных движений. Руками разгладив юбку, надеваешь пару белых балеток и, внимательно осмотрев образ в зеркале, выходишь в коридор.

Правило 10. Одеваешься, как порядочная женщина.

Дома, на улице, в гостях — насрать. Штаны,

футболки, кроссовки — только для уборки

и спорта. Сорочки и халаты — для постели.

Ты — жена офицера, а не ебучий подросток.

      Не садишься в кресло или на кровать, не читаешь хотя бы страничку книги. Ты — отвечаешь за быт, чистоту и комфорт, и, пока Лейтенант лично не убедится, что с этим справилась, речи об отдыхе не пойдёт. Потому ходишь по комнатам, проверяя, нет ли лишнего пятнышка или пылинки, хотя генеральную уборку делала вчера утром. Передвигаешься по обычному маршруту: спальня, полки с книгами в коридоре, совмещённая со столовой кухня, гостиная, снова кухня, ещё раз полки, ещё раз спальня. Пропускаешь занятый Лейтенантом спортивный зал и — особенно — его кабинет: если он пуст, то заперт, и Саймон скорее приобретёт тебе телефон — такой же, какой уничтожил в крошки перед брачной ночью, — и разрешит возобновить прямое общение с матерью, чем позволит глазеть внутрь, не то что войти с тряпкой или пылесосом. Каждый, кто находится в его доме, на этой территории становится чужим.       Глазам приелся тёмно-кремовый интерьер. Из звуков ушам доступны лишь собственные шаги, редкое щебетание птиц и приглушённые стуки блинов на штанге. Через ненадолго приоткрытые окна медленно выветриваются запахи мебели и одеколона — и никаких диффузоров. Где угодно, но не в доме военного. Ни за что.

Правило 8. Никакой грязи.

Посуду моешь сразу. Увидела пыль –

протёрла. Раз в неделю драишь всё до блеска.

Не превращай дом уважаемого человека в хлев.

      Ты повторяешь круг — на всякий случай, будто по клетке. И дом действительно слишком походит на вольер, дающий стойкое ощущение заточения, как у дикого животного. Окна с ограничивающими створками, с внутренними вертикальными прутьями — белыми, крепкими и тяжёлыми, с декоративными крючками на концах; единственные экземпляры ключей от дома и чердака у Лейтенанта. Всё ради защиты во время пребывания дома для него и в его отсутствие — для тебя. Не важно, от кого — она просто должна быть. Поначалу ты натурально сходила с ума, едва ли не как клаустрофоб со стажем: не вдыхала свежего воздуха, забывала, как шуршит под ногами трава, как на коже появляется лёгкий загар от агрессивного летнего солнца. А потом с каждым днём мысли о свободе приходили всё реже, даже во снах. Сейчас они — скорее привычка, чем порождённый безысходностью порыв или отчаяние, требующие выход в тайном или открытом сопротивлении. Разум медленно и мучительно разжёвывал и, пока сердце ещё мирится, в конце концов принял новую реальность: прежняя жизнь так же нереальна, как смерть Райли на боевом задании.

Правило 6. Можешь выкинуть мечты о побеге.

Я знаю, ты думаешь об этом, сучка.

Один фокус — и, богом клянусь, у тебя

больше никогда не появится мыслей

выйти за порог. Даже со мной.

      Саймон держит тебя на коротком поводке, с каждой твоей ошибкой — всё ближе к себе. И твоя жажда вырваться отсюда — не возможность и не желанный образ. Это призрак надежд, за четыре месяца ада сгоревших дотла. Эмоция, аффект, что потухнет, когда утрёшь слёзы и вернёшься к своим обязанностям.       И даже во время вчерашней беседы с капитаном в голове держалось лишь одно: хотя бы иногда ты достойна чувствовать отношение, отличающееся от демонстрируемого в этом доме. И ты не надеялась на чудо — на то, что он вдруг как-то сможет вытащить тебя, подключив близких Лейтенанту инструкторов МакТавиша и Гэррика или кого-нибудь ещё из части. Или, помилуй бог, полиции, которая с испарившимися полномочиями передаст дело военной машине.       — Что ты здесь забыла?       Подпрыгнув от неожиданности, круто поворачиваешься. Даже не услышала, как он шёл по ковру, выходя из тренировочной комнаты, а потому появление его за спиной встряхивает не слабее пощёчины.       — Я… — Ты не чувствуешь язык.       Источающие вопросительное презрение глаза выглядывают из-под взлохмаченной чёлки — ещё более небрежной, чем после пробуждения: влажные пряди беспорядочно торчат в стороны и вверх, пот в несколько ручьёв течёт со лба по щекам и собирается на подбородке, скатывается по шее, реками покрывает мускулистую грудь и, возможно, пресс; ниже не смотришь — не смеешь опустить голову.       Саймон и бровью не ведёт — просто ждёт, пока «твои глазёнки нагуляются». Чем дольше, тем он нетерпеливее.       — В-везде чисто, сэр, — бормочешь, — я проверила. Что ещё я могу сделать для вас?       Пока платье окидывается оценивающим взглядом, прерывисто вдыхаешь: не нравится?       — Наведи порядок в шкафах, — кивает в сторону спальни, и ты мгновенно отступаешь.       — Да, сэр.       Уходишь неспешно, но сгорая от желания поскорее скрыться из виду. Пронзительный взгляд тяжестью ощущается на затылке, пока по коридору раздаётся тихий топот. Что в его глазах, знаешь, не оборачиваясь: презрение, отвращение, раздражение, которые никогда не исчезнут.       И прятать их он не собирается.

Правило 1. Ты — ебучее ничто.