Глава 8

      Запах дождя пробирается в дом из приоткрытого окна из гостиной, принося освежающий холод осенней ночи. Капли неустанно барабанят по подоконникам, далёкие раскаты грома дополняют шум, подпитывающий сразившую тебя бессонницу. Вспышки молний отбрасывают приглушённый плотными шторами свет, в котором едва различаешь очертания предметов в спальне и повёрнутую к тебе спину Лейтенанта. Дыхание его тихое и размеренное, жар его могучего тела чувствуется под одеялом, добирается до тебя, и оттого так хочется лечь на бок и коснуться, почувствовать его тёплую кожу, обнять со спины, в конце концов.       Ты долго лежишь без единого звука. Уснуть не получается — не столько из-за разбушевавшейся погоды, сколько из-за гудящей головы и обжигающей боли в спине. Если каждый вдох отзывается уже притупленными болезненными ощущениями, на которые ты научилась не обращать внимания, то любые прикосновения и движения заставляют хмуриться и тихо шипеть сквозь зубы. Тем не менее это не помешало сегодня аккуратно опуститься на спину и терпеть первые минуты в таком положении: за две прошедшие ночи, когда ты лежала на боку или животе, выспаться не получилось. И с тем, что творится в мыслях, похоже, это не удастся и этой ночью.       Месяцы жизни до твоего грязного исправления в ванной стали казаться чем-то далёким — как страшный сон, что наконец прекратился. В течение последних трёх дней — ты не поняла, когда именно, — захлестнувшее целиком помешательство, похожее на странную эйфорию или опьянение, поутихло и сменилось чем-то тихим: покорность, притупленное благоговение, принятие и благодарность — не показные, а настоящие; наконец-то твоё чёрствое сердечко наполнилось тем, чем нужно.       И вместе с тем кое-что нещадно обрушивалось на твой восстанавливающийся разум, будто норовя в прямом смысле сбить с ног и подорвать выдержку. Игнорирование помогало первое время, не то, что сейчас, когда осознание неумолимо пробивается к мозгу и отогнать его почти невозможно.

Он скоро уедет.

      И это происходит, по иронии судьбы, когда ты умнеешь и у вас всё стало хорошо, когда ты начала любить мужа так, что дышишь им, что он не срывается и остаётся довольным твоим поведением — ты видишь это в его суровых наблюдающих глазах и ощущаешь в привычном молчании. Именно сейчас — когда ты рада стараться для него, чувствуешь себя в безопасности рядом с ним и не хочешь отходить ни на шаг, — он должен покинуть тебя.       Больше не наступает бесстыдного облегчения, что накатывало перед его прошлыми отъездами; вместо этого — огромный спутанный ком всего и сразу. Стыдно — за всё, что закончилось, за войну с собственным мужем и всем, что он для тебя делал. Радостно — потому что он помиловал тебя, позволив любить так, как ты умеешь, и у тебя есть ещё целых два дня, чтобы любить его рядом с ним. А ещё страшно — оттого, что останешься без него.       Лейтенант — всё ещё неприступный, но твой — насколько он позволяет это. Твоя опора, спасение, смысл. И, когда что-то начинает щемить внутри, понимаешь, что благодарностей, покорности и оставшихся тесниться в груди слов любви вдруг недостаточно.       Ты прикрываешь глаза.       Смотреть — и млеть от одного его присутствия, вгоняющего в приятный трепет. Слушать его смягчённый голос, когда он удовлетворён. Вдыхать запах его кожи, одеколон, шампунь — всё, что на него попадает. Прикасаться к мощным плечам, груди, прессу, мечтая запустить руку в волосы. Чувствовать его пальцы на себе — в любом месте, с любым давлением — и представлять, как ими же он собирает оружие и нажатиями на спусковой крючок выкашивает противников. Так волнительно становится, такой особенной ощущаешь себя от понимания: руки, которые убивают, тебя одну нежно направляют. Что за блаженное помешательство.       А сейчас думаешь, как через два дня будешь скучать по нему. Как бы ни старалась выбросить именно эту мысль из головы и насладиться настоящим — потом тебе будет не хватать его. И тем тяжелее, чем ближе день его отъезда.       Время подготовки — за несколько дней. В этот раз она началась на следующее утро после твоего наказания в гостиной. Саймон вышел из дома сразу после завтрака, ничего не сказав; домывая посуду, ты через окно выхватила его фигуру, направляющуюся к гаражу. Через несколько минут услышала, как вода заполняет батареи — настроил бойлер; самое время — температура по ночам падает всё ниже. Вернувшись, огласил время каждой подачи и интервал между ними — два часа и утром и три перед сном. Взобравшись на чердак, поставил систему вентиляции на постоянную работу, после чего запер люк на несколько поворотов.       Лейтенант делает дом надёжной крепостью, чтобы в его отсутствие ты была в безопасности. Если элемент в системе отвергает её, оказывает сопротивление — она возвращает его на место; если же он покидает систему — смерть ему. Ты обречёшь себя на гибель, посмев сделать что, — но не из-за того, что Лейтенант увидит всё, а потому, что сдохнешь быстрее, чем он успеет вернуться. И твоя привычная тревога — не вытравленный рефлекс непослушной девчонки, несмотря на то что она ещё ни разу не превращала дом, что был таким ещё до свадьбы, в могилу.       Воздух. Связь с внешним миром в прямом смысле оборвётся до возвращения Лейтенанта на следующий период отдыха: вечером перед отправлением он наглухо закроет окна во всём доме и зафиксирует решётки, оставив работать систему вентиляции. Свежий воздух продолжит поступать через проёмы под потолком, а тихий гул блока на чердаке станет постоянным спутником твоих одиноких дней: пробуждение, домашняя рутина, отход ко сну — всё с ним. Два-три дня — и перестанешь замечать.       Тепло. Подача воды в батареи останется с выставленными на контроллере временными интервалами. Уже знаешь, во что кутаться днём, когда в доме будет холод: плотный свитер с высоким воротником, штаны с подкладкой, толстые носки, в крайнем случае — термобельё. Оно же — для ночей, теперь уже в сочетании с тёплой пижамой, пледами и толстым одеялом.       Вода. Как обычно, будешь предельно осторожна — ничего не прольёшь, не уронишь, ведро при уборке не перевернёшь. Датчики протечки сработают молниеносно: клапан перекроет подачу во всём доме, кроме контура отопления, и оставит тебя без возможности сделать уборку, помыть посуды и заняться гигиеной. Единственный выход — головой пробить дыру в стене и добраться до регулирующего клапан рычага в гараже. Лейтенант не так давно ставил новые трубы, потому если останешься без воды, то по своей глупости, а не из-за неисправности. А если в панике решишь поджечь дом, подпалив еду на конфорке или положив на неё кусок ткани, — приведёшь в действие пожарную сигнализацию и вынудишь систему безопасности отключить электричество.       Ток. Сдохнешь в прямом смысле, если вздумаешь вытворить какой-нибудь фокус. Пусть пробки не выбьет из-за грозы или лёгкой перегрузки, пробираться в гараж к щитку тоже придётся через дыру в стене. Всё возвращается к твоей внимательности — не допустишь ли, чтобы те же датчики на кухне среагировали на дым из-за подгоревшей еды. И дело будет не в размороженных холодильнике и морозилке, не в невозможности разогреть пропадающую еду и не в выключившихся камерах — всё упрётся в воздух, вернее, в его отсутствие. Вентиляция тут же накроется, через неделю-другую будешь умирать, дыша углекислым газом. Может, Саймон и вернётся быстро, перестав получать сигнал с камер, и спасёт — но не простит тебе такого. И ты тоже.       На следующий день ты едва сдержалась, чтобы не броситься Лейтенанту на шею с благодарностями, увидев, как он забирает из-под дверей доставленные курьером магазинные пакеты, разрывающиеся от еды — тебя остановила стреляющая боль в том месте, где ударила пряжка. Совсем скоро полки в шкафах — верхних и нижних — были забиты бакалеей; холодильник наполнился новыми яйцами, овощами, сыром в вакуумных упаковках, а сбоку дразнили аппетит плитки тёмного шоколада. Большая часть всего будет в рационе, пока не настанет время использования запасов из морозильника — именно туда полетело всё остальное: замороженные овощи, хлеб и мясо, которое предстоит расходовать с умом. И, пока ты прятала в выдвижной ящик вакуумные мусорные пакеты, Лейтенант, как обычно, наказал экономить — потому что он «не сорвётся ради твоей кормёжки».       Будь умной девочкой, миссис Райли.

Саймон уедет через два дня.

      Тем не менее, ты не лишишься внешнего стимула, несмотря на искренность побуждения быть хорошей девочкой: зоркие глаза видеокамер останутся контролировать тебя, как и данное тебе предостережение. «Я вернусь, слышишь? Неважно, где буду, — приеду и достану тебя. Дёрнешь с задания — живого места не оставлю». И это правда. Запрос отпустить по семейным — критическая ситуация дома; пара дней — и после хлопка входной двери Лейтенант устроит тебе Армагеддон.       Он рвано вздыхает во сне. Ты расплываешься в нежной улыбке.

Он вернётся.

      Может, когда-нибудь Саймон улыбнётся тебе не из обещания обрушить гнев или развяжет язык настолько, что тебе будет позволено говорить первой в любое время. Тогда ты посвятишь ему целую поэму и прочтёшь её за завтраком или перед сном, за минуты до того, как забыться в его объятиях. Он разрешит болтать, может, даже шутить. Провожая в командировку, сто раз скажешь, что любишь, и поцелуешь на прощание. Улыбки станут такой же частью вашей жизни, как твои «доброе утро», поцелуи будут разрешены всегда, если он не занят, и не придётся бояться вспышки гнева, когда в приливе нежности подойдёшь обнять со спины.       Но это — потом, когда изменишься достаточно, чтобы иметь привилегию на такую самостоятельность. Конечно, сейчас — новая ты, новый уровень отношений, но всё ещё вынужденная жёсткость, ограничения, тщательно подобранные наказания и контроль — если снова ошибёшься.       Одеяло шуршит — Лейтенант едва заметно вздрагивает во сне. Сдерживаешь желание подарить ему прикосновение — не столько успокаивающее, сколько в попытке выразить благодарность, восхищение его стойкостью.       Нет сомнений, что можно любить мужчину, применяющего жёсткие меры к своей женщине. И вообще — где есть семьи, в которых нет конфликтов и испытаний? Вот же следующее, совсем близко. Не продрогнешь, не останешься голодной, но выдержка твоя начнёт проверяться, когда дом снова опустеет: на три недели, месяц или дольше — Лейтенант примерно обозначил сроки своего отсутствия.       Греет всё то же: твой любимый слишком сильный, чтобы умирать. Учения, штурм, зачистка — каким бы тяжёлым ни был танец со смертью, Саймон вернётся победителем.       Морщась от боли, ложишься лицом к Лейтенанту, не поддаёшься порыву коснуться его, и хмуришься от закручивающегося внутри тревожного предчувствия. Стук капель по подоконникам исчезает, становится фоновым шумом — почти не различаешь его, ловя каждое изменение в дыхании мужчины, каждый стон, невнятные обрывки слов и даже то, как скрипит под ним пружина. Звуки перестают быть редкими, сливаясь в единую тревожную мелодию.       Что-то не так.       Нарастающая паника заставляет осторожно приподняться на локтях, и ты стискиваешь зубы и тихо стонешь от боли. С распахнутыми глазами наблюдаешь за подёргивающейся мощной спиной, выгнутой в дуге, вслушиваешься в прерывистое дыхание. Шуршание одеяла не прекращается — Саймон вздрагивает, стонет с каждым подёргиванием. Перемалывающий эмаль скрежет зубов — громче, до того, что сама невольно сжимаешь челюсть.       Девчонка, по глупости ступавшая по армейской территории, немногое взятое оттуда запоминает на всю жизнь. Что-то не вытравленное из твоей головушки вяло шевелится, как дохнущее насекомое. Усилиями воли пытаешься заглушить тревогу, думать рационально, но на ум приходит лишь незыблемый закон: травма солдата, сильный он или слабый, ветеран или новичок, — не выдумка, не страшилка для детей и гражданских, не видевших изуродованные войной трупы. Ночные кошмары, от которых боец просыпается в холодном поту, в ужасе смотрит в темноту и пытается нащупать оружие, — не набор букв из медицинского словаря. Это симптом, что сражает твоего мужа тем чаще, чем ближе конец отведённых ему дней на отдых.       — Лейтенант, — беззвучно зовёшь.       Беспорядочно подёргивается одеяло у его ног, подушка приглушает хриплый стон — протяжный, идущий из груди — не человека, что видит кошмар, а умирающего в муках.       Протянутая рука едва не касается спины мужчины, пока в панике перебираешь приходящие на ум варианты: мягко разбудить? позвать? не трогать? Стук сердца отдаёт в висках, мысли сбиваются в поедающий голос разума вихрь. Голос — дрожащий, полный чистого страха:       — С-Саймон.       Громкий вдох — ты содрогаешься вместе с ним, отнимая руку. Проходит мгновение — Лейтенант сидит, часто дыша, озирается по сторонам, чувствуешь — задерживает взгляд на тебе. Накатившее облегчение быстро отступает, и хочешь вновь позвать, утешить, сказать хоть что-то, но лишь шевелишь дрожащими губами.       Саймон откидывает одеяло, садится на край кровати; щелчок переключателя настольной лампы — спальню окутывает приглушённый свет, и его тёплая желтизна вдруг кажется неуютной, ядовитой. Мужчина проводит рукой по лицу, на секунду вцепляется пальцами в волосы, будто пытаясь выдрать кошмар из головы. Резко вскакивает с кровати — и через мгновение шаги гремят в коридоре. Включает свет в ванной, громко захлопывает дверь. Через несколько секунд слышен мощный поток воды.       Какое-то время ты растерянно смотришь в ту точку на полу, где только что мелькнул свет. Затем медленно садишься, чувствуя обострившуюся боль и исходящий жар от смятой простыни; ладонью потираешь лоб, пытаешься дышать глубже и остановить поток мыслей.       Резкий звук заставляет вздрогнуть: зубная щётка упала в раковину — сама или он швырнул. Следом — глухой удар по стене или бортику ванны.       — Лейтенант… — Шёпот растворяется в пустоте.       Кошмар был сильный, если он не остался в кровати. Ни экстренных техник заземления, ни последующего переключения на тебя — не для нежностей или получения утешения, боже упаси, а для разрядки, сброса напряжения, возвращения в реальность: принадлежащее ему — всё ещё его.       Нервно сглатываешь. Сбегать на кухню и принести сюда стакан воды? Подготовить себя к вымещению терзающих эмоций? Снять сорочку и встать на четвереньки? Просто лечь и ждать? Притвориться уснувшей? Взгляд мечется по комнате, останавливается на смятой простыне, и тело вдруг обдаёт жаром, а сердце сжимается от запретного чувства: напуган ли он, только ли злится — неважно, ибо ты хочешь его пожалеть. Его, лучшего из лучших, который скорее умрёт, чем даст тебе хоть одним глазком увидеть, как он вытаскивает вонзившийся в него осколок прошлого.       Скрип ручки крана — вода бьёт тише, потом вовсе затихает. В голову залезает образ: он по-прежнему там — стоит перед зеркалом со стекающими по лицу ледяными каплями и бешеным взглядом, впившимся в собственное отражение.

Тебе туда нельзя.

      Хочется укрыться под одеялом, спрятаться — от страха сделать хуже, разозлить, спровоцировать, поднять то, что он кое-как подавляет каждый раз перед отъездом. Внутри ревут тревога и желание прийти, успокоить и просто побыть рядом. Никакого любопытства — нет, к чёрту, оно выжигается мгновенно и, к счастью, успешно. Просто ты любишь.       Ему плохо. Твоему Саймону очень плохо.       Осторожно пересаживаешься на край кровати, ставишь ступни на ковёр. В сомнениях смотришь в одну точку перед собой: может, упасть обратно и накрыться одеялом, будто и не думала вмешиваться? Внезапное появление, неверное слово, опасное прикосновение — сделаешь хуже. Он и без того не покажет бардак в голове и не расскажет, о чём думает, что чувствует и какая болячка напомнила о себе на этот раз.       В конце концов, ты встаёшь.       Стараешься игнорировать красный огонёк у объектива камеры над головой. Ступаешь осторожно, но слышно, не крадёшься: он должен знать — ты рядом и не пытаешься напугать в такие минуты даже ненароком. У двери в ванную оказываешься быстро, останавливаешься, стук сердца в ушах перекрывает все звуки вокруг. Лбом едва не касаешься двери, дыша на неё.       Сделав вдох, костяшками пальцев робко стучишь.       — Саймон… — Голос не твой. Отнявшийся, почти шёпот.       Молчание.       Дрожащими губами не можешь позвать снова, влажными пальцами касаешься ручки, не решаясь войти. Тишина затягивается, встревоженный разум продолжает рисовать страшные картины: он склонён над раковиной, сжимает её до белизны в костяшках, по стиснутой до скрежета зубов челюсти к шее стекают холодные капли, плечи заметно подрагивают. Глаза зажмурены — в одиночку борется с образами, что упрямо отказываются отступать вслед за сном.       Ты готова поклясться, что слышишь треск керамики. После — его голос; не просьба, не приказ — глухое, чистое утробное рычание животного.       — Уйди.       Кусаешь губу, в нерешительности смотришь на полоску света под дверью, сдерживаешь подступающие слёзы — не от обиды, нет — от боли, от едкого, заставляющего остаться чувства, похожего на жалость, ту самую, что страшнее искоренённых обиды и ненависти. Голос внутри умоляет, воет: уходи. Пока он не сорвался, пока ты, прерывая нужное ему сейчас одиночество, не сделала хуже — просто уйди.       Ты стоишь, не в силах отступить от недопустимой мысли: он уязвим. Едва успеваешь открыть рот, как вдруг отскакиваешь от двери.       — Уйди! — Отскакиваешь и локтем ударяешься о стену позади, тыльной стороной ладони задеваешь край книжной полки. Его дыхание срывается на стоны — громче, страшнее. — Исчезни, блять.       Ему плохо. Слышишь?

Сгинь.

      Ничего не различая перед собой, несёшься в спальню, в проёме больно спотыкаешься о порог. Подлетаешь к кровати, падаешь на неё, и острая боль в спине мигом становится разрывающей — кажется, где-то треснула корочка. В ужасе накрываешься одеялом с головой — его крик ещё слышен в ушах, дыхание будто раздаётся рядом, обдавая жаром кожу. Тело сотрясает дрожь, истерические всхлипы душат, слёзы горячим ручьём льются на подушку. Страшно, стыдно, больно: возможно, всё-таки сделала хуже. Теперь действительно — только свернуться вот так, спрятаться, слиться с мебелью, стать невидимкой.       Вжимаешь щёку в подушку, тщетно пытаешься отогнать леденящую тревогу в груди, что упрямо не отступает. Он уедет, и ему станет совсем тяжело, ибо там он обязан быть сильным без срывов. Всадит пулю в лоб террористу, вытащит раненого товарища, отточит позиции на учениях — идеально отработает, но никогда не вырвет из головы образы, выкроенные жизненным опытом и кошмарами, страшные и уродливые, как тряпичные куклы.       — Саймон!.. — хрипишь, задыхаясь. Голова съезжает с подушки на простыню. Вцепившись пальцами в волосы, плачешь в голос.       В его памяти навечно остались тела сослуживцев, их разорванные животы с вывалившимися на сухую землю внутренностями, прилипшие к окровавленным стенам куски мозгов. Автоматные очереди и взрывы засели в ушах, просочились в жизнь на гражданке, заставляя вздрагивать от каждого звука, напоминающего разрыв снаряда. Осевшая на его форме пыль с обгоревших полей приносится в дом и никогда не отстирывается. Его перенёсшее зверские пытки тело помнит боль, что заменяла ему кислород и не давала впасть в спасительное бесчувствие.       И пока он назло своим мучителям и воспоминаниям остаётся с ясной головой и железной преданностью родине, ты будешь ныть, как капризная малолетка, жалобно звать его и, объев холодильник, с голоду грызть свои тряпки. Будешь плакать, звать своего Лейтенанта, вслух молиться за него — потому что ты слабая и не умеешь по-другому.       Скребёшь ногтями по вискам, скулам, щекам, оставляя царапины. Тело сводит судорогой — руками обхватываешь живот, почти сворачиваешься калачиком, открывая заживающие раны, заставляя себя оставаться под одеялом, не нестись на кухню за стаканом воды и не врываться в ванную без разрешения.       — Саймон!       Ты слабая — и ты не увидишь его таким же.       Мерзко от бессилия, от себя самой, от жалости, что идёт из любви, — ибо жалость эту Лейтенант отвергнет. Он сам успокоит свой разум, цинично бросающий его в пучину пережитых ужасов. Участь лучшего солдата — самому справляться с демонами, ибо ни сослуживцы, ни командиры, ни жена никогда не поймут и не перенесут пережитого им.       Сквозь собственный вой различаешь громкий щелчок двери. Застываешь, после сбрасываешь с головы одеяло, сквозь пульсирующую боль приподнимаешься на локтях. Полоска света скользит по полу, быстро исчезает, и ты в тревожном ожидании смотришь в дверной проём.       Его отдаляющиеся шаги сменяются лязгом дверной ручки в прихожей, щелчком переключателя — одного, второго. На кухне открывается кран, вода под большим напором хлещет в стакан. Шумные глотки. Ещё напор. Щелчок. Всё как в тумане — до того как в коридоре не раздаются размеренные шаги по коридору.       Саймон входит в спальню, и его взгляд впивается в тебя, заставляя замереть и почувствовать пробегающий по спине холодок — глаза сердитые, будто не хотел, чтобы ты бодрствовала и вообще смотрела. Свет выхватывает мокрую чёлку и напряжённые плечи, на щеках и шее тускло блестят редкие капли, с приоткрытых в тяжёлом дыхании губ к щетинистому подбородку ведёт влажная дорожка.       Твоё дыхание перехватывает.       — Саймон…       — Закрой рот, — он садится на кровать спиной к тебе и выдвигает ящик прикроватной тумбы. Хрустит пачка сигарет, щёлкает зажигалка, и сразу после первой, продолжительной затяжки табачный дым вяло клубится в воздухе.       Лицо твоё неконтролируемо морщится от раздирающих внутренности чувств, с дрожащего подбородка на постельное бельё падают крупные слёзы. До дрожи в пальцах сминаешь простыню, жаждая от бессилия расцарапать свою грудь. Но ты всё же встаёшь на колени и осторожным ползком подбираешься к его спине, ощущая, как сорочка местами прилипает к спине — там, где выступила сукровица. С тихим шуршанием отрываешь руку от одеяла.       — Саймон…       Тепло растекается по телу от прикосновения пальцев к его плечу. Но сразу же он одёргивает плечо, как от удара, и небрежно отбрасывает твою руку.       — Не лезь, блять! — рявкает, выдыхая на тебя дым, закашливается. Горящий бычок поднимает в памяти боль от прижиганий за ушами, но парализует не сильнее, чем ожесточённый взгляд исподлобья.       — Пошла нахуй. — Отворачивается.       Застыв, безмолвно льёшь слёзы на колени. Но ждёшь, будто он всё равно позволит успокоить его, стоит только…       — Вали под одеяло, пока не отправил на ковёр.       Пощёчина словами не слабее, чем действием — и всё же ты стойко её терпишь, не отворачиваясь, готовая подставить вторую щёку.       — Я только помочь… — В шёпоте слышишь собственные чувства.       Отброшенная сигарета ударяется о край пепельницы. Воздух трещит от резкости его движений. Пальцы с силой окольцовывают горло, заставляют вскрикнуть, раньше, чем ты находишь искажённое яростью лицо. Прищуренные глаза, оставшиеся сверкающие капли воды — или пота? или слёз?! — на висках и скулах… Мученик, чьи ничтожные остатки человечности методично выкачиваются, устал видеть то, что о ней напоминает, и ту, которая пытается так не вовремя обнять этой человечностью.       — Ты меня жалеешь, сука? — его голос искрит от гневного отчаяния.       Что хуже — если отвернётся или если не отпустит, продолжит душить за твоё проклятое любопытство и ничтожную жалость?       — Нет-нет, я не жалею! — в испуге почти кричишь, не смея сопротивляться. Руки замирают рядом с его костяшками — не решаешься прикоснуться. — Я не жалею, я не смею…       Он терпеливо удостаивает тебя долгим взглядом, пока душа распадается на части, а дыхание переходит в глухие рыки. Твоё вырывающееся откровение до того — ты знаешь — мерзкое, что тошнотворной желчью обжигает язык:       — Мне страшно за вас… Я испугалась. — С ужасом смотришь, как его брови поднимаются выше, а в глазах вспыхнувший огонь разгорается с новой силой. Предвестник нового взрыва, от которого тебе, бедняжке, ещё страшнее.       Саймон грубо отбрасывает тебя на кровать — так, что плечом врезаешься в край своей подушки, а растрёпанные от истерики волосы беспорядочно рассыпаются по простыни. Вскрикиваешь: кожа на спине вспыхивает от давления.       — Чего ты испугалась, блять? — нависает над тобой, загораживая свет. Стучит по собственной груди. — Вот этого? Этого?!       Страшен он? Или то, что он пережил?       — За вас испугалась! — кричишь в отчаянии. — За вас!       — Поэтому ломилась? — рычит он и с новой силой вцепляется тебе в горло. — Что потом, блять? Дверь в кабинет снесёшь? Какого хуя ты лезешь ко мне?!       — Я хотела помочь! — повторяешь и закрываешь глаза. Уши закладывает от обдающего лицо табаком вопля, переполненного яростью и прожигающей усталостью:       — Сука, оставь меня! Оставь! Уйди!       Ты уже не в силах справляться с растущими страхом и презрением к себе. Саймон — тот самый дающий тебе безопасность, окружающий заботой и защищающий — не хочет тебя видеть. А ты — грязная, мерзкая навязчивость, что прямо сейчас паразитом впилась в него и пытаешься заставить опекать тебя, пока сама трясёшься от страха за его жизнь.       — Ненавижу! Ты ничтожная копия женщины!       Причиняя добро нежным вскрытием ран, любишь его бесконечно — но не прикрываешься ли этой любовью сейчас для вытягивания из него скупой ласки напоследок перед разлукой? Ты сама прыгнула в мясорубку — теперь не смей ныть, что его слова ранят твою душонку.       — Ты не стоишь грязи на обуви! Ты, блять, не стоишь пули!       Он ненавидит слабость настолько, что выжигает её в себе калёным железом, стоит её семени чудом попасть в него. Ярость в его глазах — ко всем напоминаниям о том, что он навсегда изгнал из себя.

Как сейчас?

      В тебя просачивается, заполняет собой изнутри понимание страшного, неоспоримого: ему больно. Больно так, что это касается, обволакивает тебя, заставляя захлёбываться воздухом и слезами, тонуть в его глазах.       — Слабая сука, — выплёвывает тебе в лицо. — Мне стыдно звать тебя женой! Какого хуя я взял тебя?!       Что чувствует сильнейший, когда не может повлиять на беспомощное, тупое создание, через боль и через время сделать его себе подобным?       Унижение и страх — то, что ты заслуживаешь, вяло корчась в метаморфозах. Твоя душа навеки в его власти, какими бы матами тебя не крыл, какими бы ударами не заставлял терять равновесие. Он сломает тебя пополам по щелчку, уничтожит, не пошевелив пальцами, и ты всё равно будешь тянуться к нему, подставлять себя под нанесение шрамов, потому что быть обречённой на бессмысленное существование, слабой, ничьей — самая чудовищная судьба для отпрыска природы.       Вернись к нему. Покажи то, что у него есть.       Силы заговорить находятся. Ты голосом своим прорываешь пустоту между тобой и Ним:       — Я для вас… Я создана для вас.       Саймон замирает.       Воздух между вами сгущается, тяжёлое повисшее молчание, кажется, длится целую вечность. Слышно твоё дыхание, сбитое, рваное, грудь часто вздымается, пока ты, застывшая, лежишь под своим мужем. Пальцы на твоей шее чуть подрагивают, будто он в раздумьях, придушить ли тебя.       Спустя несколько секунд Саймон резко выдыхает сквозь зубы, стискивая их сильнее, голову наклоняет ближе к тебе. Ноздри раздуваются, глаза прищуриваются в чём-то страшном, что не можешь прочитать. Рука на горле всё-таки сжимается сильнее — не до удушья, но заставляя судорожно вдохнуть с лёгким хрипом.       Во рту сохнет. Ты помнишь, что он может раздавить тебя в любое мгновение, стоит только перекрыть воздух, что может ударить, оттолкнуть, уйти, приложить головой о стену — потому что ему всё ещё больно. И вместе с этим он ощущает болезненную ясность: ты не врёшь.       — Я прошу, Лейтенант, — хрипишь и глотаешь слёзы, — прошу, не прогоняйте меня… Вы — всё, что у меня есть.       Он не отвечает, неподвижно смотрит на тебя, переваривая сказанное. Рука на шее самую малость разжимается, давая вдохнуть глубже, разрешая говорить чётче, больше.       Не можешь отвести глаз от его. Пугающий контакт интимен до боли, до слёз. Саймон Райли — всё, что у тебя может быть, самое страшное и самое лучшее. Единственное и дарованное свыше.       — Простите меня, простите, умоляю. Я просто хочу… — голос срывается на жалобный шёпот и исчезает. Трясущейся рукой прикасаешься к его груди — он вздрагивает, и ты сама ощущаешь, как внутри него что-то происходит — не от чувств, а от неожиданности. Сердце под ладонью колотится так сильно, так непривычно для того, кто всегда всё держит в своих руках.       Он не отталкивает твою руку, не душит в бешенстве; просто смотрит на тебя сверху вниз, тяжело дыша, как на нечто, что бесит и одновременно не отпускает. Внутри — ты видишь это на его лице — эмоции топят друг друга. Ненависть и ужас, поднятые кошмаром, недоумение, презрение к тебе, к твоему непонятному ему желанию: что ты хочешь? Помочь, утешить, отогнать воспоминания?       Не произносишь ничего из этого, не договариваешь — только выдавливаешь одно слово:       — Пожалуйста.       Ты здесь, в его власти, под его крепким телом — там, где ты должна быть.       Крепче прижимаешь ладонь к его груди, одновременно приподнимаешься, заставляя Саймона лечь на спину. Неотрывно глядя на его вспотевшее лицо, что выхватывается светом прикроватной лампы, без промедлений садишься на его бёдра, коленями упираешься по обе стороны от них. Касаешься тёмного пояса его боксеров, осторожным оттягиванием вниз освобождаешь бессильный член.       Ты создана для него — так дай, что положено. Покажи, какая ты не тупая, не мерзкая, не слабая; покажи ему, напомни, кто ты такая. Будь хорошей женой, в выборе которой он не ошибся.       — Саймон…       Боксеры оставляешь стягивать верхнюю часть его бёдер. Нежно обхватываешь рукой его мягкий член, неторопливо проводишь по сухой коже от основания до головки, обратно, снова и снова.       Саймон глухо рычит с закрытыми глазами, руками вяло шарит по простыне, будто цепляется за ускользающую реальность.       Движения — вверх, вниз, ещё раз… Член, наливаясь кровью, быстро твердеет прямо в руке; головка темнеет, в приглушённом свете на ней блестит крохотная капля предэякулята.       — Лейтенант… Мой Саймон…       Он открывает глаза — ты видишь полностью твоего Саймона: его действительно прекрасные, самые прекрасные на свете глаза, сведённые брови, стиснутые зубы за приоткрытыми губами, напряжённые мышцы лица. Придвигаешься ближе, обхватив вставший член у основания, не обращая внимания на ревущую от боли спину; водишь головкой по половым губам, задевая клитор — дразнишь себя, заставляешь возбудиться, почувствовать, как сильно твой мужчина хочет тебя.

Давай же, сука.

      — Блять, — выдыхает он и кладёт ладони тебе на ягодицы.       Твоё лицо растягивается в искажённой беззвучным плачем улыбке.       Он с тобой, здесь, в одной постели, под тобой. Не думай о том, что будет потом, — делай то, что нужно сейчас. Насладись этим, отдайся, подчинись, будь хорошей. Не плохой или слабой — а правильной.       — С-Сай…       С громким выдохом ты опускаешься.       Головка скользит в почти сухую вагину — боль пробуждает рефлекторные спазмы. Хмуришься и стонешь от болезненных ощущений, расходящихся по всему телу, но упрямо садишься на эрегированный член. Предэякулят размазывается по стенкам, пока двигаешься вперёд-назад, привыкая к распирающей наполненности, прежде чем резким движением, с писком наконец полностью насаживаешься.       Взгляд встречается с его.

Терпи.

      Каждое движение — будто ты загипнотизирована. Одной рукой упираешься в матрас сбоку, в спешном ритме двигая бёдрами, и второй касаешься себя — послушная, слабая развратница. Стимулируешь клитор наспех, почти яростно, опускаясь на член жёстче, всё ещё чувствуя скользящие руки на ягодицах.       Лейтенант прикрывает глаза, откидывает голову на подушку. Стонет.       Улыбаешься шире и берёшь ритм быстрее; проникновение — приятнее, точнее. Отдаёшься полностью: вторую руку убираешь от клитора, не успев раздразнить себя, и аккуратно кладёшь ему на живот — там, где проглядывает мощный пресс, — откидываешь голову назад, насаживаешься резче. Вот он — секс, где всё правильно: направляющий муж, и женщина, чувствующая себя в безопасности, защитной и желанной.       Направляющий. Мысленно повторяешь это слово, отгоняя вернувшееся настырное ощущение, что что-то не так. Секунда, две, больше — оно почему-то не уходит, укрепляется. Движения бёдрами и его прикосновения становятся механическими, бездушно поддерживающими распадающуюся близость.       — Лейтен…       Слышишь стон — или выдох?       Давление прекращается, спадает медленно — теряешь момент, когда не чувствуешь его изнутри. Ты замедляешься, сквозь лезущие в лицо волосы смотришь вниз — сама не понимая, что происходит, на автомате насаживаешься снова. Взгляд следует за его поднимающимися руками, которыми он закрывает лицо; свет косо падает на покрытые мелкими шрамами фаланги пальцев, на беспорядочно торчащие волосы — непознанная интимность, заставляющая тебя остановиться. Мелкая дрожь в скрывающих его лицо пальцах ужасающим заражением распространяется по телу, заставляя тебя содрогаться на его бёдрах — неясно, только ли это она, или тебя саму колотит. Его подушка, одеяло в ногах сотрясаются с ним. Он молчит.       Ты застываешь от жестокого осознания.       — Саймон…       Дыхание останавливается.       У него упал член. У него упал.       Вибрация расходится по его грудной клетке, переходит в утробный звук, поднимающийся выше, холодом пробирающий до самых костей. Глухой вой, рычание, нечеловеческий стон, переполненный чем-то, чего ты ранее никогда не слышала в его голосе: ужасом, страхом или чистым страданием. Ты не видела этого у него — никогда.       Этого? Это немыслимо.       — Саймон! Боже… — Руками упираешься в его солнечное сплетение, приподнимаешься — обмякший член легко выскальзывает из влагалища. В затуманивающих зрение слезах подползаешь ближе, оставляешь колени по бокам от его пояса и нависаешь над ним.       — Саймон, что с тобой? — Робко прикасаешься к его запястьям — он не отталкивает, вообще не реагирует, трясётся сильнее; ещё немного — и кровать пойдёт ходуном.       Слёзы падают на твои и его предплечья. Мысли сбиваются в ком. У него шок? Паническая атака?       Рвущийся вдох заставляет вновь замереть и в тяжёлом ожидании молча смотреть на его руки. Он обрывается, превращаясь в скручивающий внутренности всхлип, на выдохе — протяжным, животным воем заполняет комнату. Пальцы вцепляются в кожу до страшных мелких ямочек на висках и щеках, сменяющихся красными следами, — и снова слышен его хрип, громче прежнего, будто внутри него что-то окончательно ломается.       Что это, блять?!       — Саймон! Саймон, ты слышишь меня? — шёпот срывается на истерический крик. — Я здесь, я здесь!..       Он не слышит. Он, блять, впервые не слышит тебя. Сильному плохо настолько, что вместо слов он ревёт, закрыв лицо, переживает неподдельное страдание, не в силах взять себя под контроль. Твоя тихая гавань после унявшегося шторма, твой муж, твой любимый, смысл твоей никчёмной жизни рассыпается прямо под тобой.       Страх пробирает до костей с новой силой. Страх не за себя — за него.

Саймон Райли ломается.

      Рот безвольно открывается, криво стекающие слёзы щекочут подрагивающую нижнюю губу. Неведомая сила тянет к нему, словно за верёвки, ниже и ниже — прямо к его груди, сквозь обжигающую боль в лопатках. Мысль прожигает плавящийся мозг: спаси. Запретная, ужасающая своей сутью, тем, что только ты способна сделать — и это надо сделать прямо сейчас. Забрать его боль. Разделить её с ним. Обнять. Утешить. Помочь. Так, как умеешь, как можешь.       Недопустимое и самое чистое твоё желание — помочь.       Протяжный вой проникает в грудь, холодным ужасом расползается по телу. Руки едва слушаются, когда их, ослабевшие, протягиваешь к его запястьям снова. Пальцы смыкаются слабыми полукольцами, осторожно отнимают его ладони от зажмуренных глаз. Парализованный приступом, он не реагирует на прикосновения, не отталкивает, не напрягается — ни в одной части тела, не считая перекошенного в агонии лица. Тянешь ниже — и видны складки на переносице, раздутые ноздри, приоткрытые мокрые губы, стиснутую челюсть, напряжённую шею.       Как ему плохо, если ты видишь его таким?       Медленно опускаешь голову, утыкаешься лбом в его плечо. Губами случайно дотрагиваешься до его горячей и липкой кожи, не отстраняешься. Рыдаешь взахлёб — почти в унисон с его стонами — и бормочешь, как в бреду:       — Саймон, поговори со мной.       До того больно видеть его таким, что разрывается сердце: это твой самый сильный и выносливый Саймон, строгий, справедливый, сложный и самый любимый. Он не расскажет, что ему приснилось и о чём думал, обливая лицо холодной водой. Участь солдата — сжать челюсть и молча делать, сдавливая глотку собственным чувствам, оставляя одни сухие «надо» и «нельзя».       Саймон — сломанный, перекроенный войной, жестокостью и ужасами. Не робот, а живой мужчина, познавший жизнь и потому уберёгший тебя от участи сгореть среди таких же глупых и неготовых. Сильными становятся, проходя через ад, — но только через тот, после которого выживают, а не доживают остатки жизни полусумасшедшими.       Разжимаешь пальцы на запястьях, аккуратно ведёшь ими по его плечам, поглаживая. Ты нарушила неприкосновенность Лейтенанта ещё в тот момент, когда полезла к нему со спины — потому запрет на вопиющий тактильный контакт трусливо гудит где-то на подкорке, уступая чему-то другому, такому же тяжёлому и непозволительному.

Надо что-то сделать.

      Подняв голову, видишь его искажённое в муках лицо, приоткрытый рот, издающий бессвязные хрипы. Наклоняешься ближе, подставляя лицо под тёплое дыхание, пропитанное табачным дымом. Касаешься его ладони, неуверенно разворачиваешь к себе, держа, словно хрупкий сосуд. Опустив лицо, подбородком прижимаешься к шершавой, грубой коже — той руки, что кормит тебя, одевает, согревает.       — Саймон, я здесь, — в слезах шепчешь. — Я тут, видишь? Посмотри на меня.       С судорожным вздохом он открывает глаза. Тяжёлый, уставший взгляд сосредотачивается на тебе.       — Это я, всё хорошо, — продолжаешь шептать. Голос дрожит, но не даёшь ему сорваться. — Я здесь.       Изучает тебя молча, внимательно, будто видит впервые. Холодная, болезненная сосредоточенность, что, кажется, вот-вот превратится в презрение, отвращение. Твои мокрые щёки, в ужасе расширенные глаза, спутанные волосы, что липнут к лицу — он с враждебной осторожностью вбирает каждую твою частичку. Ты не шевелишься, не смеешь моргнуть, дабы не разрушить момент хрупкой тишины.       — Саймон, — гладишь своё мокрое лицо его рукой, — не уходи, молю. Я так люблю тебя, больше жизни люблю… Я твоя.       Мысль приходит резко, растворяя заполонившую мозги мешанину переживаний и ужаса — когда чувствуешь, будто под его кожей что-то дрожит. Тело двигается само, не давая времени понять, что ещё можно сделать.       Да. Контроль.       Движение неторопливое, почти благоговейное: мягко разжимаешь пальцы его руки, ведёшь по линии челюсти к подбородку, ниже — и кладёшь себе на шею. Мягко надавливаешь на костяшки его пальцев, вынуждая обхватить твоё горло.       Взгляд Саймона меняется, темнеет: глаза прищуриваются, брови опускаются, словно он сдерживает разгоревшуюся ярость. Челюсть напрягается, губы на мгновение поджимаются, резкий, шумный вдох — через нос. Рука плотнее сжимается на твоей шее, большой палец упирается в кожу под подбородком, заставляя запрокинуть голову.       Собственность Лейтенанта снова его. Контроль вернулся, и он его принимает.       Всё происходит резко: яростным рывком Саймон переворачивает тебя на спину и нависает сверху, не обращая внимания на твои болезненные крики. Озверевшие глаза — над твоими, пока одна рука сжимается на шее, вторая грубо поднимает подол сорочки к животу. Ударяя коленом по коже, раздвигает твои бёдра.       Ты призывно стонешь — трусливо, но всё ещё завлекая, чувствуя, как боль в ссадинах смешивается с накатившими чувствами. Да. Он сделает это — он должен быть сверху. Ему будет легче, тебе будет лучше. Так должно быть. Саймон выше и сильнее. Саймон главнее и умнее. Саймон лучше, мудрее. Саймону по природе, по его сущности положено быть впереди тебя и над тобой — всегда.       — Я создана для тебя, — повторяешь полушёпотом. Он, дыша, как после марш-броска, сдирает с себя боксеры.       Ты создана, чтобы быть под ним. В его власти, под его опекой, под его ответственностью. Ты — ниже, слабее, глупее, дефектнее. Польза твоя — вести себя правильно, быть хорошей, слушаться, удовлетворять… раздвигать свои трясущиеся ноги и чувствовать его затвердевший член у влагалища, когда он пожелает.       Саймон небрежно подбирает одну твою ногу под коленом и задирает её. Прижавшись бёдрами, перехватывает твои запястья и прижимает над головой, задевая рассыпавшиеся на подушке волосы.       Громкий, отрывистый рык смешивается с твоим вскриком. Он входит до упора.       Саймон без подготовки берёт животный ритм, жёсткими толчками шатает тебя, выбивая громкие стоны. Его шипение бьёт теплом, пальцы сильнее смыкаются на шее, ещё не перекрывая кислород, но давая понять, что это может измениться. Член легко скользит во влагалище, грубо трётся о стенки; он долбит тебя нещадно — будто наказывает, даёт сполна то, чего ты хотела.       Правильно хотела. Тебе можно хотеть то, что заслуживаешь.       Кричишь под ним от обжигающей боли, от удовольствия, от того, как всё смешивается в единое ощущение: ты — его, и так будет всегда. Его челюсть стискивается, утробное рычание срывается на рёв, толчки становятся неконтролируемыми, остервеневшими — до того, что спина твоя горит от трения. Его дыхание сбивается, тело напрягается, твердеет, становится тяжелее.       Рука почти перекрывает воздух, превращая стоны в хрипы, прежде чем резко отпустить и шлепком лечь на твои распахнутые губы — и Саймон вдруг наклоняется ближе, касаясь лбом твоего.

Ты — его.

      Судьба, поведение, мысли, тело — всё, что твоё, подчинено ему одному. Каждый вздох, каждое слово, движение, прикосновение, алые следы после порки, сжатие вокруг его члена — это всё потому, что он так пожелал. Не смей, ничтожная сука, думать, что у тебя хватит шансов, желания или сил изменить хоть что-то — только потому что ты этого захотела.       Слушай, как ты делаешь ему хорошо — и принимай.

Тебе приятно от того, что Он берёт силой?

      Сжимаешь зубы, продолжая вопить в его ладонь. Низ живота напрягается, ноги медленно сводит странной судорогой — боже, ты бы взмолилась о том, чтобы он дал тебе кончить. Ты примешь любой его ритм, подстроишь под него тело, стерпишь и подчинишься, неважно, больно это или приятно.

Возбуждает, когда Он ставит на место после дерзкой попытки поиграть в самостоятельность?

      Мира вокруг не существует — только в животном бешенстве сосредоточенное лицо Лейтенанта и его член, разрывающий тебя изнутри, толчками добирающийся до самого твоего нутра. Быстрый секс, беспощадный, жёсткий — для напоминания о том, где твоё место.

Нравится, когда он груб?

      Ощущения обрушиваются разом. Мышцы внутри неконтролируемо сжимаются, стенки влагалища жадно облепляют долбящий тебя член. Протяжно стонешь, кричишь, когда томящееся внизу живота удовольствие накатывает слабой волной, отдаёт дрожью в плечах и судорогами — в ногах, давая сполна чувствовать лишь ритмичные сокращения внизу.

Нравится?!

      Лейтенант с надрывным рёвом вонзается в тебя, продлевая жалкие приятные ощущения, прежде чем с силой вжаться. Ещё рёв — и с грубым проникновением семя горячей струёй разливается внутри, дрожь в его плечах и руках заставляет сильнее трястись под ним. Редкие, ритмичные толчки выбивают мысли, вынуждая тело напрягаться в погоне за ускользающим странным удовольствием.       Твои стоны затихают, пока вовсе не прекращаются.

Тебе нравится.

      Пульсации — реже, тише. Саймон задерживается в тебе, восстанавливая дыхание, его локти подгибаются, вспотевшее тело прижимается к твоему, придавливая к кровати. Тишина после яркой разрядки, нарушаемая тяжёлым дыханием мужчины, — гнетущая, заполоняющая твою голову, не оставляющая ни единой чёткой мысли или сил на слова и движения. Чудовищная усталость с грязным послевкусием разливается по телу — ты пролежишь так, придавленная, без сопротивления, столько, сколько он на тебе будет лежать.       С громким выдохом Лейтенант приподнимается и быстро вытаскивает член. Переворачивается на спину, пытается отдышаться, но почти сразу садится на свой край. Ещё трясущимися руками достаёт новую сигарету и щёлкает зажигалкой.       Вяло глядишь перед собой, ощущая, как веки становятся тяжелее и как вспотевшее тело мёрзнет без тепла рядом. Словно в бреду, ослабевшей рукой нащупываешь край одеяла где-то под коленями, перебирая ногами, натягиваешь его на себя. Голова валится на бок, где-то на подкорке мелькает мысль о том, во что превратилась кожа на спине. Прежде чем веки закрываются окончательно, полушёпотом зовёшь.       — Саймон…       В тишине слышна ещё она затяжка.       Он не реагирует, и ты в молчании проваливаешься в сон.

***

      Утром, вопреки твоим ожиданиям и обволакивающему ощущению нового уровня близости, Саймон не зовёт тебя за стол.       Пока он ест, ты на трясущихся ногах крутишься у столешницы, безрезультатно глуша воспоминания о вечере и надеясь, что он не отчитает тебя за грязную на спине сорочку. Тот Саймон всё ещё стоит перед глазами — в страшной дрожи, уставший, злой, осыпающий тебя проклятиями. И даже то, что он сейчас непоколебим, холоден и суров, каким ты видишь его всегда, не сильно помогает в том, чтобы окончательно сосредоточиться на делах насущных.       Молча душишь желание попроситься сесть рядом или, прости господи, обнять — дабы не разрушить то, что было выстроено. Его молчание ровное, не напряжённое, нет; просто, как обычно, он завтракает один, не обращая на тебя внимания и тем самым разбивая твою хрупкую надежду на что-то, что могло бы подтвердить вашу близость. «Если она вообще произошла», — напрашивается следом; в конце концов, ты если бы ты не лезла к нему, может, не было бы всего, что было в спальне после его возвращения.       Накатывающая тоска то и дело сменяется облегчением от пугающей, навязчивой мысли: у тебя получилось.       Получилось — а что? Помочь? Успокоить? Вернуть ему контроль, который делает мужчину мужчиной? Эти приятные, но такие обманчивые слова сбиваются в кучу, и голова тяжелеет ещё больше, стоит вспомнить: послезавтра в доме будет пусто. Как раз это осознание и прерывает раз за разом поток предположений.       После того как Саймон заканчивает завтрак, — не проходит и минуты — ты впервые за утро слышишь его голос.       — Подойди. — И, дождавшись, пока ты приблизишься, молча разворачивается и ведёт в спальню.       С колотящимся сердцем следуя за ним по коридору, не успеваешь перебрать варианты, для чего он позвал тебя, как замечаешь впереди — у стены напротив кровати — светлые деревянные перекладины. До того как увидеть всю конструкцию целиком, узнаёшь в ней стойку — ту самую вешалку, которая обычно покоится среди всего хлама в кладовке и с которой за несколько часов до мероприятий Лейтенант снимает уже готовую форму для выхода в свет — чистую и украшенную медалями.       Остановившись у вешалки, Саймон разворачивается и кивком указывает на неё:       — Достань мундир. — Ты понимаешь, какой.       Пересекаешь комнату, стараясь не выдать слабости в ногах. Парадный китель находишь в шкафу быстро — тёмно-синяя ткань, строго, ровно стоячий воротник, погоны с одной звездой, запонки по центру и на рукавах; только медалей не хватает — Лейтенант снимает их и оставляет в кабинете до следующего мероприятия. Ткань пахнет по-особенному — не можешь понять, как именно; просто запах другой — чего-то дорогого, хрупкого, что испортится, разрушится от любого неосторожного обращения, будь это случайное прикосновение или даже небрежный взгляд.       Дрожащими руками аккуратно снимаешь с вешалки, не трогая всё остальное: стиснутые в маленьких чёрных зажимах брюки из той же ткани, белоснежный пояс с золотистой пряжкой, бежевый берет с нашивкой — кинжал с крыльями.       Саймон остаётся наблюдать, стоя сбоку, пока накидываешь мундир на плечики. Он садится ровно — так же, как сидит на Лейтенанте, и ты аккуратно, с трепетом одну за другой застёгиваешь золотые запонки.       Закончив, ты отступаешь на полшага; шевелишь пальцами — пытаешься сбросить дрожь и ощущение холода, оставшееся после прикосновения к запонкам, и только потом поднимаешь взгляд на Лейтенанта.       — Для чего ты его повесила? — спрашивает.       — Вы поедете в нём? — произносишь и, встретив тяжёлое молчание, едва не опускаешь глаза, нервно откашливаешься. — П-простите, сэр, я не знаю.       Сосредоточенный взгляд прожигает тебя в недолгой тишине. Голос звучит отстранённо:       — Он останется здесь, пока я не вернусь.       Ты замираешь, не понимая до конца, в робком недоумении остаёшься смотреть на него. Губы приоткрываются, но горло будто сдавила невидимая рука — не можешь проронить ни слова, боясь рассердить.       Саймон не оставляет времени на раздумья: делает шаг к тебе, неторопливо, даже ласково проводит костяшками пальцев по низу рукава, будто проверяя, сидит ли всё ровно, чисто ли. После подходит к тебе ближе, задевает плечом сбоку, заставляя холодок пробежаться по твоей спине, и наконец останавливается.       — Думаю, одного кителя достаточно, чтобы ты меня вспоминала, когда заскучаешь, — поясняет тихо, — и ухаживала без труда.       В недолгом молчании под его взглядом слова оседают внутри.       — Протираешь раз в три дня. Щётка знаешь где. — Он выдерживает молчание. — Если повешу медали — грязными руками не трогаешь.       Его китель. Здесь, в спальне, напротив кровати — до приезда Лейтенанта, весь срок его отсутствия. Для тебя. Частичка твоего любимого — как он сам пожелал — будет здесь, смотреть на тебя, пока ты выполняешь бытовые обязанности, спишь, читаешь… Молчаливый наблюдатель без глаз под камерой над проёмом, почти полностью выхватывающей его.       — Ты поняла меня? — Голос его твердеет, и ты отвечаешь мгновенно, скорее на автомате:       — Да, сэр. — И только тогда переводишь взгляд на китель.       Он висит ровно, готово, словно Лейтенант через час-два наденет его, но никак не оставит здесь. Осмысление идёт рывками: каждые три дня — уход, и каждый день — будешь видеть его и аккуратно проходить мимо, не задевая, не пачкая… До того требуется осторожное обращение, что сдерживаешься, чтобы не отступить на шаг уже сейчас.       Внутри разгорается что-то странное: благоговение? страх испортить принадлежащее Саймону Райли? тревога — вдруг не справишься? Или это острое, жгучее желание прижаться к груди Лейтенанта и обнять его, положив руки на мощные плечи? Вытащить парадный китель из шкафа и надолго оставить его здесь только для тебя — невероятная милость, самый лучший подарок на прощание, пусть ты и под сразившими тебя чувствами не можешь осмыслить всей оказанной благосклонности.       Но где-то глубоко уже предвкушаешь облегчение, что будет разливаться по телу в тяжёлые моменты: когда жалобно заплачешь от одиночества, отчаянно захочешь прикоснуться к Лейтенанту или просто заскучаешь — будешь приходить сюда, смотреть и вспоминать любимого. Он оставил это — значит, его частичка ещё здесь. И значит, он вернётся.       — Иди есть.       Приказ возвращает в реальность. Оборачиваешься на голос — и встречаешь его глаза, что ничуть не смягчились: такие же холодные, равнодушные и оценивающие твои реакцию и поведение. И, прежде чем ты успеваешь отреагировать, мужчина небрежно касается сорочки на талии.       — И брось это в стирку.       Немедленно коротко киваешь и разворачиваешься; переступая порог, чувствуешь его взгляд на спине.       Саймон Райли — мужчина с ясным умом, твой муж, самый сильный и благородный человек на свете. Тот, кто на своих сильных плечах несёт ответственность за две судьбы: за свою, тяжёлую и полную боли, и твою, хрупкую и ничтожную. Частичку себя он оставляет в твоём поле зрения — для тебя, чтобы ты помнила, что всё ещё в безопасности, в его власти.       Что ты — всё ещё его.