Глава 7

      Поначалу точки со спины кажутся назойливым стуком. Разум пробуждается от крепкого сна неохотно, ты лишь лениво ворочаешься, пытаясь избежать ритмичного давления сзади и провалиться обратно в пустоту. Только когда тело ощутимо пошатывается от сильного шлепка, превозмогаешь сопротивление и открываешь глаза.       Взгляд — по рассекающему комнату лучу фонарного света; в груди загорается порождённое недосыпом лёгкое недовольство — нечто новое, чуждое тебе, привыкшей подниматься ранним утром. А неведомая сила вновь обрушивается на лопатки, и реальность, путаясь, по кусочкам собирается и поднимает привычные чувства.       Пугливо оборачиваешься через плечо и видишь неясные очертания. Тьма не рассеивается, но в ней наконец различаешь обрётшую окончательную форму фигуру Лейтенанта с выставленной вперёд рукой, что готова хлопнуть по тебе снова.       Он проснулся первым.       Сковавший тело ужас разгоняет адреналин, горячо и стремительно, стирая сонливость и поднимая организм в аварийную активность. Хватаешь край одеяла, рывком отбрасываешь свою половину и вскакиваешь с постели; семенишь к шкафам, чтобы нащупать покоящийся на вешалке халат. Двигаешься по заученному утреннему алгоритму, как в полёте, — тихими и лёгкими шагами.       Уже на кухне размытые фрагменты мелькают в памяти поочерёдно, собираясь в призрачные образы. Включаешь подсветку и приступаешь к работе — и в рутине мысли уносятся во что-то недавнее, но кажущееся таким далёким.       Сейчас — интимный утренний полумрак. А вчера было по-другому — светло и ярко, жарко и слепяще, как под летним солнцем. И Лейтенант был там, в ванной, облик его отпечатался в твоём воспалённом сознании — никогда не забудется и не сотрётся. Не помнишь, как лежали его взъерошенные после душа волосы, накинул ли сверху халат, майку или что-то ещё; помнишь — он был там.       Снуя по кухне, задумчиво глядишь перед собой. Тихий звон посуды пытается вытянуть из вихря воспоминаний в настоящее.       Сейчас — глухой треск разбивающихся яиц. А вчера было не так — крики, засевшие в ушах, порождённые чем-то горящем внутри тебя; они отдают невнятным шумом, сопровождают фоновой какофонией. И Лейтенант говорил, его ставший всем миром для тебя голос проникал в каждый уголок сознания, слова нескончаемым потоком лились прямиком в кипящий мозг. Не помнишь, о чём он бормотал, обжигая уши дыханием; помнишь — он говорил.       Венчик стучит о бортики, не замечаешь, как пальцами едва не залезаешь в белок. Умелые движения быстры, словно догоняешь утекающие воспоминания.       Сейчас — ткань халата робко гладит кожу. А вчера было иначе — сначала жарко, потом холодно, а потом очень тепло со спины. Температура менялась, дрожь не уходила, ноющая боль гуляла по щеке, царапала бёдра под натянутой тканью трусов. И Лейтенанта ты чувствовала — цепкие пальцы на руках и шее, твёрдый торс, его пылающая кожа. Не помнишь, где ещё были его руки; помнишь — он был рядом с тобой, в тебе.       Ты замираешь.       Внутри был жар — да, ты горела заживо. Самые чёрные мысли, пронзительные крики, беспомощные движение — всё тлело и превращалось в пепел; лишалось права на существование не связанное с центром твоего мира. Лейтенант вытащил тебя из лап смерти, уберёг от страшного греха, не отпускал, крепко прижимал к себе.       Неразборчивая буря набирает силу где-то глубоко — и вчера было так же. Бездумная ярость, трепет, благоговение…       …любовь?       Да. Да, чёрт возьми. Твоя душа перевернулась, чтобы запеть о ней. Лейтенант окунал тебя в этот омут с головой, отобрав шансы на сопротивление. Не помнишь ничего лишнего; помнишь — это было признание. Всё твоё существо кричало о том, чего не могли передать слова со всей полнотой.

Я люблю вас, Лейтенант.

      Осознание — будто ты произнесла это сейчас, а не перед сном. По лицу тягуче растекается тёплая краска, согревая щёки, давая поймать саму себя на смущении; признание — не табу, однако с твоих уст сорвалось впервые за долгое время. Убираешь выбившуюся прядь за ухо, не решаешься улыбнуться. Разве ты только что поняла, что любишь?       По кухне летаешь, подобно нежной птице; перемещаешься по обители, по своему дому, который называла тюрьмой. И вот уже в продиктованных расписанием движениях если не видишь смысл, то хотя бы не находишь плен. Твоё место — здесь, и миссия твоя априори не может считаться тяжким бременем, ибо она есть скромная плата за дарованные безопасность и целостность, что ты вероломно отвергала.

Я. Вас. Люблю.

      Невозможно противиться цветущей внутри радости, когда поёт душа, поцелованная солнцем. Прорываться через самое грязное сопротивление женщины — всё равно что пробиваться через железную стену, и сколько же сил Лейтенанта ушло на это! Так займёшься ты наконец делом с чуткостью или продолжишь проводить бесполезные подсчёты вложенных в тебя ресурсов? Запланируешь поиск новых сторон, с которых открывается рутина? В эйфорическом бреду будешь вбирать ощущения, усиливать их; отвлечёшься — и обожжёшься скулой о раскалённый бортик сковороды, утопишь кончики волосы в масле, будешь слушать одно шипение яичной массы…       Сосредоточься. Соберись и воспротивься желанию погрузиться в счастье: от твоей воли зависят длительность ремиссии и вероятность полного выздоровления, о котором стоило бы прекратить грезить впустую. Из мелочей выстраивается путь любых существ, будь они на дне или на вершине. И да поможет тебе, непутёвой, Вселенная избежать ошибок и праведного гнева приставленного целителя.       Утро идёт своим чередом, и самая сложная его часть заканчивается, как полагается, — готовым завтраком для Лейтенанта на столе. Подарок за успех — твоя память и обновлённый ум, более ясный, но всё такой же неуправляемый; следи, наблюдай и контролируй, как ребёнка, едва вставшего на ноги; не фокусируйся на том, что делала сотни раз, и вложись в самовоспитание. Сделай Лейтенанту приятно не только телом — и тогда самые холодные дни будут теплее и солнечнее летнего.       А пока твоё солнце — ярче того, что светит в небе. Оно — в хранителе твоей жизни и судьбы от непростительных грехов и вечного горя. Потухнет оно, если останешься на дне, подобно выброшенному расходному материалу; поэтому любуйся им и помни, чего рискуешь лишиться.       — Доброе утро, мой Лейтенант.       Твой Лейтенант не меняется — не теряет бесстрастности внешней и внутренней, остаётся воплощением дисциплины и холодного рассудка, сколько бы благоговения ни испытывала. И внешне он неизменен. Взглядом скользишь по безразличному лицу, полуоткрытым глазам, обнажённым плечам и торсу — не услада для глаз ли?       Твой Лейтенант, не выдавая реакции, садится за стол.       Не ловишь печали в ответ на молчание — и мысль об этом не имеет право на существование: в центре не твои глупые обиды, а явление тебе, смертной, главного божества. Открывший свою настоящую природу — не по его прихоти, а потому что неправильная, наконец, вбирает озарение, на какое у него хватило терпения в последней попытке. И учитель не уйдёт в жалость и похвалу и сохранит строгость, пока будет нужно.       Молчаливый приказ громче любых слов: Лейтенант, не приступая к завтраку, жестом указывает на свободный стул. От столешницы спешишь к своему месту и присаживаешься, с замиранием сердца глядишь на мужчину.       Не смягчатся его речи, не улыбнётся от того, что ты претерпеваешь долгожданные метаморфозы — дрессировка и научение тем эффективнее, чем твёрже стержень. Машина для убийств защищает, но методы не уступят в жёсткости применяющимся вдали от гражданских, так что сруби на корню надежду на мягкость. Попробуй находить её по-другому — выпрашивать поцелуй раз в неделю, если не раз в день, с трепетом припадать к сухим, тёплым губам, что до вчерашнего вечера так давно касались твоих. А там и не потеряешь смысл — твоё «дальше», что разгонит вечную пустоту.

О миссис Райли, это любовь.

      — Неплохо.       Искры в груди походят на фейерверк.       Саймон с отстранённым выражением лица разглядывает сложенное на тарелке, хотя утренний рацион не поменялся — те же омлет, кусочки помидоров, тосты и крепкий чай; более того, он не попробовал. Неужели дарует снисходительность после твоих преступлений через «неплохо»?       Сбившееся от радости дыхание берёшь под контроль. Выведенное красным напоминание предстаёт перед глазами поверх всего вокруг: любовь — не красивые и выдавленные речи о чувствах, а заложенное в простых словах. А Лейтенант говорит только так — дабы не разбаловать и не вызвать потом пресыщение.       — Неп?.. — в неверии позволяешь вырваться робкому вопросу и сразу же встречаешь предупреждающий взгляд исподлобья. — Т-то есть, я… Я так счастлива…       Уголок его губ вздрагивает — сдерживает улыбку.       Разумная вина съест потом — сейчас повторяй, как мантру: не утопись в эйфории, не оборви ниточку, из которой вьёшь будущее. В его «неплохо» вложена допустимая на сегодня доза любви, за которую ты даже не поблагодарила.       — Я знаю.       Любовь — про отдачу, а не потребительство, которым ты грешила.       — Рад твоей честности.       И потом… Нет. Никогда — никогда не процарапаешь своими коготками дорогу в его запертую ото всех душу. Неблагодарно, дерзко… и незачем. Внимание — на свои порывы, не на его.       — У неё интересная динамика. От спектаклей перед сном до… — рука лениво машет в твою сторону, — этого. Напомни, с чего она началась?       Жар приливает к щекам: Лейтенант упивается тем, как вмиг исчезает твоя написанная на лице радость. Сглатываешь, смачивая пересохшее горло, виновато выдавливаешь признание — то, что натворила:       — Я… кричала.       Нет ничего страшнее откровения грешницы в твоём лице. Там, где у других дно, — у тебя новая пропасть.       — Неужели? — Ни ласковый голос, ни ужасающее добродушие на лице не скрывают странных искр в глазах. — А что ты кричала?       Забыть бы свой проступок, с корнем выдернуть из памяти железными когтями; но, сколько бы ты ни молчала, — не забудется он никогда. Лейтенант наклоняется — почти снизу вверх смотрит, как присевший на корточки родитель — на ребёнка, прячущего подступающего слёзы; и шепчет уже не с усмешкой, а с отеческой, такой доброй улыбкой:       — Малыш, что ты мне кричала?       Саймон ждёт, что озвучишь провинность громко. Не торопится утолить голод: внимание и силы сначала — на тебя, чтобы прояснить всё до конца. Так близко лицо, что находишь крохотные отросшие волоски щетины, невольно рассматриваешь узор на радужке и шрам в углу брови. Боги, как он красив… И правда — только наклониться и целомудренным поцелуем попросить прощения.       — Чтобы вы… оставили меня.       — Отстал. А ещё?       А ещё прекрати умалять значимость сказанного.       — Что я… ненавижу, — произносишь не своим голосом — как страшно даже говорить о ненависти к нему! — Н-но это не правда, я солгала. Простите, я была не в себе, я не думала… Я л-люблю вас, очень люблю, правда.       Не решаешься потянуться к его пальцам — вместо этого нервно сминаешь свои. Чего ожидаешь от прикосновения? Думаешь, не читает он твоего скрытого желания задобрить и избежать неминуемого? Ох, неисправимая миссис Райли…       — Удивительно, но хорошо, что не думала, — вдруг сухо произносит, не переставая улыбаться. — Ненависть, по крайней мере, у тебя чистая.       Держишь внимание на его лице, будто увидела впервые, и замечаешь сменившую мнимую нежность пронзительность во взгляде.       — Ты не была «не в себе». Ты была честной.       Не повторяй ошибок — не ищи в сказанном загадки, которых не заметишь; вбирай адресованное и не копай в сокрытое. Лучше скажи: стыдно, что сумела обидеть своего покровителя?       — Что ж, детка, — его вздох заставляет содрогнуться. Он отодвигает тарелку от себя и наклоняется ближе, почти наваливаясь на сложенные руки, — давай поговорим честно.       Любовь строится через откровенность, которую ты так поздно заслужила. Сначала обижалась на мужа, потом проклинала, теперь снова боишься. Не вздумай сомневаться, что состоишь из чёрной неблагодарности.       — Хочешь знать, что я в тебе увидел? — спокойно спрашивает и не оставляет времени на ответ: — Потенциал, с которым, как я думал, работать не составит труда. Ты цеплялась за службу и день за днём гробила его. — Он вдруг пожимает плечами, будто в ответ на какую-то мелочь, и бодро предлагает — приказывает: — Давай вспомним, что с тобой было.       Не возвращение в годы твоей слабости, замаскированной под силу, а извлечение опыта.       Сглотнув, опущенным взглядом цепляешься за закручивающийся в воздухе пар над его чашкой. Чувства едким комком поднимаются к горлу — те самые, что сожрали изнутри ту тебя — строптивую, упёртую. Глупую.       — Я… — Каково было с ними, наивная, верившая в чудо девчушка? — Мне было тяжело.       Новый обжигающий поцелуй стыда: тебе было не тяжелее, чем ему сейчас.

Бога ради, тяжело ей было.

      — Я н-не справлялась. — Воспоминания обрывками, размытыми картинками мелькают перед глазами. Ровный строй других новобранцев, мужчин… Вокруг они — сильные, молодые, бойкие, с ухмылками и шутками, острыми друг для друга и мягче — для тебя, единственной женщины… Нет — девочки, гадкого утёнка, которому не быть ровней смертоносным коршунам.       — Знаешь, почему?       Мокрый камуфляж после дождя, засохшая грязь в волосах, россыпь ссадин на бёдрах. Царапины на лице, сбитое дыхание, страшная сухость во рту. Выдержка ли, когда тело и хрупкая женская психика находятся на последнем издыхании? И признание своей немощности — всё ещё постыдная слабость или трезвая оценка принадлежности там, где тебе не место?       Всё ещё не своим голосом отвечаешь — потому что правда обречена быть неудобной:       — Это было н-не для меня.       Не для тебя — от страха врастать в землю во время построения. Вдыхать отвратительные запахи пота и мужского одеколона. Краем уха подслушивать глупые анекдоты и истории про жизнь до армии. Физически ощущать не вылетающие в присутствии командиров шуточки про девочку, у которой бог знает откуда взялась смелость прыгнуть вглубь механизма, конвертирующего смерть в человеческом обличии.       Не для тебя — быть в центре внимания и знать, что каждый уже давно справедливо оценил тебя.       — Ты не годилась.       Правда — такая колючая, скребущая по наивному сердцу тупыми когтями, назойливо жужжащая в ушах. Не годилась дрожащими руками на скорость собирать винтовку, ползти по грязи под ржавеющими перекладинами одной из последних, молиться о том, чтобы завтра встать с койки без ломоты в мышцах и приблизиться к статусу достойного соперника. Не годилась.       — Будешь обижаться? — Мотаешь головой в ответ. Уже забыла, как скакала пять минут назад, бедняжка? — Чудесно. Расскажи мне, ты всю службу собиралась уповать на поблажки Прайса?       Вбей в свою головушку, что оценка без прикрас — самое честное. И будет проще, стыдящаяся своей естественности девочка.       — Нет, — смеешь отрицать, чувствуя подступающие от стыда слёзы. — Нет, я…       — Последствия для него — сущие пустяки, конечно, — мужчина снова жмёт плечами. — Всего-то понижение в должности, выговор и перечёркнутая карьера. И вечное пятно на репутации полка.       Тайная любимица куратора. Повидавший страшные проявления человеческой природы и страдания офицер в возрасте взял под крыло ту, на кого смерть положит глаз в первую очередь.       — С его-то опытом так нарушить субординацию… — Саймон с укоризной качает головой. — Это не просто ошибка. Это предательство. Мне следовало сообщить Шепарду, что за бардак вы устроили.       — Сэр, я не хотела…       А раскаяние снижает ответственность?

Наивная.

      Повторишь о своей хвалёной скромности Лейтенанту, когда он продолжит вправлять тебе мозги, — да хоть сейчас, пока спокойно?       — Не получается удержаться наравне с остальными — не беда. Как хорошо, что есть одинокий капитан, который пожалеет. Да?       Губы подрагивают — не сдерживаешь эмоции. По щекам прокладываются влажные дорожки, смотреть вперёд всё сложнее — потому с пеленой в глазах пялишься на собственные колени.       — Подними голову.

Жалкая.

      Медленно подчиняешься — и так хочется провалиться от собственной ущербности; а Лейтенант видит её — не прикроешь, не спрячешь за слезами. От вкрадчивого голоса по спине пробегает холодок:       — Мне ничего не стоило уничтожить тебя. Всего-то рапорт на имя полковника. Поднятие документов. Разбирательства: кто допустил до отбора непригодного рекрута?       Поджимаешь губы, боясь поднять руку и вытереть щёки, неподвижно внимаешь каждому слову самого терпеливого на свете мужчины, который уберёг тебя от проблем. От ещё большего позора.       — Другой бы пожалел тебя? — Качаешь головой и всхлипываешь. Ядовитая мысль разъедает изнутри: ты была слишком близка к уничтожению.       Внутренности стынут. Во взгляде напротив нет ни капли прежней снисходительности, лишь немое ожидание. В повисшей тишине омертвевшим языком выталкиваешь:       — Нет.       Не в недооценке невезения дело. Прекрати, наконец, винить обстоятельства, всё-таки этому тебя стремится научить любимый.       — Щенок с гранатой в зубах доставит проблем, прежде чем будет затоптан или разлетится на куски. Ему место там, где накормят, обогреют и помогут принести пользу.       Новый укол вины отдаёт сменившим озноб жаром — от того, что не ценила имеющееся.       — Я вытащил тебя из ямы не развлечения ради. Ты — ходячее воплощение гнили, которую я в себе давно выжег. И никто, кроме меня, не выведет её из тебя.       Это — не приговор, не нечто новое, а уверенное внедрение истины в твою глупую душонку; так послушай героя, вложившего в тебя столько сил. Не то что возмутительное в своём наличии отрицание, а любое нарушение наполненной его болью недолгой тишины станет глубочайшим оскорблением. Каждое слово, каждая пауза — исповедь перед той, кого он взял под своё крыло.       — Услышала? — Принимающее только один ответ, который ты произносишь с хрипотцой в голосе:       — Да, сэр. — Стыдно и мерзко от себя — до щемящих в груди ощущений.       Лейтенант не упускает ни единого твоего движения, ни одного подёргивания на лице. И кажется, что понимаешь его боль — самую малость, но так хорошо, что шепчешь одними губами:       — Простите меня.       На его лице — ни следа мягкости или жалости, лишь чистое презрение. И, может, разочарование, что он прогоняет из последних сил. «Простите» — одно из миллиона пустых слов или долгожданное осознание?       — Жёсткость моих методов — твой выбор. Я не остановлюсь, пока мы не получим нужный результат. — Не красивое слово без реального содержания, а констатация его сущности; дисциплина, что он пытается привить, есть часть его самого. И если полюбила ты Саймона Райли — всецело и полностью, то полюбила и доводящую до ужаса педантичность на службе, дома и по отношению к тебе.       — Через час будешь ждать меня в зале, без соплей. Я займусь тобой, — подводит черту, и слишком смело прозвучало бы даже заученное «да, сэр». — Посмотрю, как докажешь свою любовь.       Не гонишься за мыслями — лишь чувствуешь, как внутри что-то рушится, чтобы возродиться через час. А пока — дефектная любовь, та, которой он разрешит быть, чтобы она перевоплотилась во что-то человеческое, не жалкое.       — Вытри лицо и доедай мясо.       Тело отзывается раньше сознания: вспотевшими ладонями трёшь щёки, оставляя размазанные следы слёз, с глухим звуком отодвигаешь стул и на трясущихся ногах идёшь к холодильнику. Стены плывут, пол уходит из-под ног — не ты сама, а Лейтенант перемещает тебя по кухне, дёргая за ниточки, которые ты никогда не обрежешь.

***

      Ощущения мешаются — те, что рождаются из мыслей о себе, которые сознание срезает на корню. «Я» не существует, оно недоступно, недостижимо — есть что угодно, только не оно: девушка, облачившаяся в голубое платье и ожидающая своей участи; посмевшее назвать себя солдатом дитя, не понимавшее, как губительна не предназначенная для него среда; жена, провинившаяся перед всеми и особенно — перед мужем.       Гостиная отныне — часть дома, напоминающая о твоих бесконечных грехах. Топчешься на одном месте, стоя лицом к креслу Лейтенанта, ждёшь. Гадкая, неправильная мысль обжигает мозг: может, лучшим путём было бы слечь на всю оставшуюся до его отъезда неделю; может, ему было бы проще приносить таблетки и крепкий чай в постель, чем тратить время и нервы на воспитание и твои слёзы. С другой стороны, игнорирование проблемы усугубляет её, не так ли?       Саймон выходит из ванной. Гасит свет, бесшумно идёт в спальню. В тишине гулко гремит выдвижным ящиком, тихо звенит пряжкой ремня.       Выдохнув, сцепляешь дрожащие руки спереди, скользишь пальцами по потными ладонями. Страшно — от всего и сразу. За твои «ненавижу» сколько раз Лейтенант ударит по губам ремнём? Или, может, будет осыпать шлепками кожу ягодиц, чтобы ты минимум сутки забыла о сидении? И можно ли тогда любовь к нему обратить в способ избежать гнева — не из желания схитрить, как ты делаешь всегда, а из светлых, самых искренних чувств к нему?       Становится дурно. Нервно кусаешь губу, поднимаешь взгляд на кресло и тёмный журнальный столик рядом, на плотно закрытые окна, на притаившийся в уголке объектив камеры, вдруг ставший таким жутким, что хоть одними губами клясться: я так больше не буду, никогда. В молчании слова эхом отдают в голове, разгоняя по телу жар. Страшно сталкиваться с последствиями своих преступлений, получать боль и знать, что ты её заслужила; неважно, какой и где она будет — Лейтенант не пощадит, не оставит испорченным то, с чем давно взялся работать.       Каблуки ботинок глухим ритмом отбивают по полу. Собравшийся в теле жар приливает к голове, сгущая туман в без того неясном сознании. Поворот головы через плечо — и Саймон уже заходит в комнату.       Выглядывать печаль на его лице, искать трещину в маске строгости и невозмутимости — глупо, невозможно. Твой Лейтенант — суровый, хладнокровный, готовый перекраивать строптивую супругу. Теперь не обнять или поцеловать — только рухнуть на колени и молить.       Да. Упасть в ноги и зарыдать.       Тело двигается по воле инстинктов; верный выбор — вновь капитулировать, перестав искать в поисках всезнающего непостижимую для тебя логику. Падаешь на колени между мужчиной и креслом, ногтями царапаешь ткань его брюк, вцепившись в бёдра и зарыв голову в его бёдра… Но, миссис Райли, это ли не дерзость?       — Лейтенант… мой Лейтенант, — с обрывочным шёпотом в страшной дрожи жмёшься к ноге щекой. — Я так виновата.       Он замирает — каратель, непоколебимо наблюдающий за порывом, продиктованным страхом, а не глубиной любви — вопреки твоим желаниям. Впиваешься в бедро, сминая ткань, и в гнетущей тишине всхлипы громче прежних.       — Я так виновата, — повторяешь, шёпотом и слезами оставляешь влажный след на брюках. — Я не хотела… Никогда!       Лёгкое давление сверху — Лейтенант гладит твои волосы.       Нежность, которую он великодушно позволяет получить. Неторопливое поглаживание, будто дарит его просящему ласки котёнку, — вниз к затылку, вверх к макушке, чтобы зарыться в волосы. Подушечки пальцев плавно скользят по коже головы в последнем успокоение.       Но ты не котёнок, миссис Райли; ты — виновная женщина, а таких недолго гладят по головке.       Лейтенант отнимает руку, небрежно стучит костяшками по щеке, размазывая мокрую дорожку.       — Подними.       Пока голос его полон сдержанности, ты, преградив путь, писклявым животным ползая под его ногами, глядя на него снизу, смеешь выискивать на его лице намёк на мягкость. Одну руку отрываешь от его ног и наспех проводишь по щекам, сбивчиво дышишь, не в силах перестать лить слёзы.       — Я вас так люблю, — шепчешь хрипло, сокровенно, для него одного. — Так сильно люблю…       Чистота самых глубоких чувств — в покрасневших глазах, срывающемся голосе, жадных прикосновениях к его ногам. Ты любишь, любишь его глаза, губы, волосы, такую нужную тебе жестокость и редкую нежность… Любишь его всего своими грязной душой и слабым сердцем.       Глупая миссис Райли, раскаяние на словах стоит не более слов любви.       Рвано вдыхаешь: рукой Саймон снова зарывается в волосы и цепляет за загривок. На трясущихся ногах пытаешься выпрямиться самой, однако на ноги встаёшь, подчиняясь неумолимой хватке. Ладони замирают в воздухе, и ты не смеешь даже почтительно дотронуться до его запястья, не оттягивая; в ужасе всматриваешься в глаза напротив, но не находишь ничего, кроме сдерживаемого раздражения.       — Ты меня очень сердишь.       Вдыхаешь глубже, прикрыв веки, даёшь крупным слезам скатиться по коже и разбиться о ковёр, прежде чем снова встретиться с ним взглядами. Утопаешь в его бездонных глазах, наконец способная найти в них больше боли и тяжести, с которыми он терпел тебя так долго.       — Я вынужден сделать всё мягче, чем следует. — Ответ твой — вздох, полный радости или ужаса — неясно, чего. Колени подкашиваются — хочешь, просто необходимо рухнуть на пол и разразиться в благодарностях. Саймон останавливает тебя: отпускает волосы и крепким кольцом смыкает пальцы на плече.       — Ты будешь живой. — Не приказ — констатация. Он вырвет тебя из лап смерти снова, чтобы уничтожить лично, самыми болезненными методами, а ты будешь метаться, срывать голос и не знать, о чём жалеешь: что решилась на предательство снова или не довела его до конца.       Мужчина отпускает плечо, вынуждая тебя самой удерживаться на ногах; не отступает, держит зрительный контакт — до того, что держать себя в руках сложнее, — и вкрадчиво приказывает:       — Перечисли, что ты вчера сказала. — Не о любви — так пусть повторное признание вины ударит тебя сильнее кулака.       — Что ненавижу вас, — отвечаешь, и слова звучат страшнее, чем за столом. Глотком смачиваешь горло. — Что… умру. Что… Чтобы вы мменя остав… отстали.       Хирург возвращается к операции, чтобы закончить начатое — с иглой длиннее и без анестезии.       — Снимай обувь.       Механически, через дрожь, нагибаешься, по одному подцепляешь балетки и отставляешь к ножке столика. Босые ступни вязнут в мягком ворсе ковра, неуместная вспышка невольного расслабления на мгновение затмевает ужас. Волна холодка проносится по спине, пробирается через кожу и леденит всё внутри: Саймон указывает на своё кресло.       — Садись на колени.       Неведомая роскошь, обещающая агонию, — с его приказа, с позволения занять неприступное место; под пристальным взглядом в потрясении приближаешься к частичке принадлежащей только ему территории.       — Лицом к стене, — уточняет он. — Мне нужна твоя спина.       Остановившись, зажимаешь в трясущихся пальцах подол, задираешь его. Дорогая кожа прогибается под коленями, глухо скрипит, пока перемещаешься поближе к спинке. Не решаешься коснуться её грудью — только, отпустив полы, упираешься влажными ладонями.       Встав позади, Саймон ловко работает руками: рывком расстёгивает длинную молнию на спине, по одной хватает твои руки и снимает рукава, спускает верхнюю часть платья до пояса. Обжигающими прикосновениями задевает кожу, расстёгивая светлый лиф.       — Я даю тебе еду, кров, тепло, — спускает лямки к запястьям, обнажая грудь и оставляя бельё болтаться над твоими коленями, прежде чем выпрямиться, — и самое главное — шанс на лучшую тебя.       Неполнота наготы унизительна, и так грязно и стыдно, что свернуться бы в клубок и никогда не выпрямляться. Опускаешь голову, жмуришься, крупные слёзы стремительно летят по щекам, тёмными пятнами оседают на скомканной ткани.       — Я хочу, чтобы ты не забывала, какой ценой мне это обходится.       Молить ли, чтобы получить незаслуженную мягкость или ненароком разгневать сильнее? Нет же — сохрани молчание и не играй с его милостью.       — Наклоняйся.       С истерическим всхлипом касаешься щекой липкой кожи, пропитавшейся сигаретным дымом; эта территория безраздельно принадлежит ему, тебя здесь не должно быть — но, быть может, почувствуешь хоть частичку его боли, когда он отсюда смотрит в твои глаза. На смену твоему нытью приходит оглушительный лязг — Лейтенант расстёгивает ремень.       Ты не женщина — женщина раздета для страсти, не для позора. Ты не человек — у человека есть достоинство, на которое пока не претендуешь.       Жёсткость единственного видящего твои пороки — закономерный исход сопротивления его помощи. Отвержение протянутой руки ведёт к усугублению болезни и невыносимым душевным мукам; посмеешь прокричать о них или прошептать, как предсмертную молитву?       Впиваешься ногтями в обивку, и на выдохе с уст срывается шёпот:       — Пожалуйста… Я боюсь. — Невидимый для глаз гнев Лейтенанта оседает на коже тонкой плёнкой, запрещая, предупреждая: будет хуже, если продолжишь.       Резкий запах железа действует, как нашатырь; близкий звон и блики где-то сбоку заставляют опустить взгляд на поднесённую к твоему лицу пряжку. Саймон наклоняется со спины, дыханием щекочет ухо:       — Я использую это сразу, если ты не закроешь рот. — Не искушай обвинителя усомниться в решении дать тебе шанс; не зли, не играй с теперь хрупким терпением.       Смыкаешь дрожащие губы, прерывисто дышишь, с тихими стонами и нытьём, что не получается задавить, вжимаешься подбородком в верхушку спинки. Саймон медленно отстраняется, отходит, прежде чем остановиться на нужном расстоянии. Шуршание ковра под ботинками затихает, сменяется металлическим лязгом — перехватывает ремень.       — Ты вынуждаешь меня быть таким.       Кричать о ненависти, вырываться, скрести ногтями по его коже, — это ли не отрицание вины, в котором кроется искреннее отношение к терпеливости покровителя? Твоя бракованная, лживая любовь — порождение дефекта, который Лейтенант не вывел бы за один вечер, сколько бы ни вытрахивал из твоей башки намертво осевшую в ней грязь.       Всё затихает слишком быстро — не успеваешь подготовиться. Слышишь, как кожа рассекает воздух.       Вскрикиваешь. Зажмуриваешься.

Это твоя вина.

      Шлепок — прикосновение раскалённого железа, жар, проникающий под кожу. Больно — до скрипа стиснутых зубов, до стона, что немедленно подавляется. Слёзы повторяют проложенные дорожки, остаются на обивке мелкими лужицами, стекают за спинку.       Не сравнивай его боль с твоей. Страдания тела имеют конец и никогда не будут похожи с мучениями того, кто умеет любить бескорыстно — так, как делает он и как нужно тебе.

Только твоя.

      Шлепок — и будто сотни его дымящихся сигарет прожигают плоть, оставляют уродливые дыры в почерневших покровах. Жмёшься всем лицом в обивку, не различаешь, впрямь ли въелся в неё табачный дым. Ты вдыхаешь его — напоминание о твоих провинностях: помни, сколько времени и сил ты отняла у Лейтенанта и какой тернистый путь проложила себе.

Твоя — и ничья другая.

      Шлепок — кожа покрыта полосами мелких пузырей, что лопаются одни за другими, обнажая куски воспалённой плоти.       Ты не прятала трусливую ненависть и непозволительную агрессию — вот они, прячутся под слоями сдираемых покровов. И после этого всё ещё жива надежда на деликатность? Мало его терпения для жалости, всё оно — в его решении не дать тебе позорно сдохнуть низшим созданием и оставить для коррекции.       Для тебя же.       — За это ненавидишь? — слово обрывается, чтобы тишину разрезал новый шлепок. Алое клеймо — вдоль позвонков, перечёркивая предыдущие и вызывая мгновенный гортанный вскрик:       — Нет!       Грязь — не налёт извне, а ядовитая субстанция, что выделяется внутри. Выводи всю гадость из побуждений, чувств, мыслей, день за днём понемногу срезай корень въевшегося в тебя сорняка, чтобы однажды быть счастливой.

И да отсохнет язык твой, если вновь прогремят

в этом доме слова вопиющей неблагодарности.

      Шлепок — лгунья.       Грязи так много, что она, пропитав тебя насквозь, густыми каплями просачивается наружу. Несдираемой пеленой липнет к коже, оседает на костях, с кровью течёт по организму и заражает. Она останется до конца вашей тяжёлой битвы с ней, до самого твоего выздоровления, которое ты, глупая сука, упёрто отвергала.

Да останется каждый отпечаток в твоей памяти

напоминанием о его бремени, испорченная.

      Шлепок.       Вой за воем, стон за стоном — доказательства твоей мерзейшей порочности. Как много в тебе чёрного, как неохотно ты даёшь ему покидать тебя — немыслимое упрямство. Но если Лейтенант не ошибся в своём решении, покажи, что есть в тебе зачатки благоразумного отношения к себе, к твоему и его счастью.       Горящие следы перекрывают друг друга, непрерывно усеивают спину — удар за ударом, и тишина между ними нарушается лишь кроткими вдохами Саймона. Вбирая боль, беспомощно водишь взглядом по комнате — уже наизусть запомнила неровности на обивке, привыкла к камере в углу. Сбиваешься со счёта, не знаешь, сколько минут проходит — сидишь, вжавшись, и терпишь. Потому что так нужно. Потому что так будет лучше для вас обоих.       И ненавидеть здесь — только себя, упрямая, нечестивая девчонка.       Ты пропускаешь момент, когда с едва слышным потяжелевшим дыханием Лейтенант прекращает удары, отступает на шаг.       — Обещала умереть? — Ответ не нужен.       Дыхание не восстанавливается, только второпях захлёбываешься кислородом, прерывисто хнычешь. Восприимчивость к лишнему выключается сама — тело само понимает, что имеет значение; а значение всегда имели только он и его чувства.       Пряжка лязгает снова, противно и угрожающе, и ты вскрикиваешь, уставившись в стену впереди. Прокатившийся по телу леденящий ужас зажигает смелость на непростительную дерзость:       — Не надо! Лейтенант! — Чувствуешь, как скользят его пальцы по металлу, собирая железный запах, как белеют костяшки от крепкой хватки, как глаза в пугающей концентрации смотрят на пылающую спину.       «Я использую это сразу»… Забывчивая миссис Райли, он предупредил тебя — и планов своих не изменит. Помни: проступки не сотрутся ни с твоей, ни с его памяти, и дарованная пощада — в твоей возможности доказать, что не безнадёжна.       Металлический звон — сверху, не давая и секунды, чтобы подготовиться.

Помни.

      Удар. На скорости, со смачным хлопком, резко и точечно.       Крик — не плач, не стон, а рёв дикого животного. Вскидываешь голову, выпучивая глаза, опустевшим в агонии взглядом пялишься в потолок. Не плоский сплав, а множество иголок загоняются под кожу, боль огненной волной расходится по спине — не слабеет, цветёт.       — Просила отстать?       Надрывный кашель дерёт стенки глотки.       Ещё раз — замахом и бренчанием сверху он заново вгоняет в панический ужас, отключая разум и вынуждая заорать:       — Нет! Саймон!..       Удар — под левую лопатку, пробиваясь через покровы к костям, выталкивая очередной раздирающий горло вопль. Пальцы до красноты вонзены в спинку кресла, слёзы душат до точек перед глазами, до звона в ушах. Перемолотая в кашу кожа на спине — рассадник скорых рубцов; до того страшным напоминанием станет исправительное наказание, что откажешься смотреть в зеркало через плечо.       Затишье после тянется резиной, прийти в себя — непосильно, тяжко, больно. Разум не выскочит из тела, душа не отделится.       — Что кричала?       Не растянешь время, не избежишь закономерного исхода; спина покроется гематомами — будешь стонать во время ходьбы, чувствовать, как натягивается кожа; сжимать зубы, ложась под Лейтенанта и выгибаясь для него.

«Я люблю вас!»

Правда?

      Саймон смакует твои мучения не по своей прихоти: доверие к словам было утеряно, его восстановление — тяжёлая работа, на которую он всё ещё находит силы.       Спина горит в пульсирующей боли, оставленные удары — будто рваные раны, кровоточащие, глубиной до костей. Жмёшься грудью к спинке, руками обхватывая, заключая в объятия; пальцами беспорядочно елозишь по коже, оставляя дорожки после мокрых ладоней. Больно будет ещё — не врастёшь в мебель, не спрячешься.       Лгунья, твоя спрятанная ненависть выходила вчера вместе со всеми чувствами. Запрещай себе её сколько угодно — она не выведется, пока твоя голова не встанет на место, пока не соберёшь остатки своего «я», пока понимание и поступки будут говорить о любви честнее слов.       А вчера ты вопила о настоящем отношении к Саймону Райли — о чёрном и гнилом. Ненависть твоя не менее отвратительна, чем далёкая от человеческой любовь.       Ожидание заканчивается. Лейтенант замахивается.       Погружение в грязь, облепившую твоё существование, — через идущий из глубин твоей души ответ:       — Ненавиж!..       Признание обрывается в уничтожающий связки рёв. Железными когтями рвётся кожа, разом выдёргиваются позвонки; плоть — разодранное месиво, кипящая, пузырящаяся оболочка. Раздутый в засевшем воспалении кусок тебя — в крепкую хватку, чтобы раскалёнными лезвиями быть вырезанным и растоптанным.       Лбом упираешься в верхушку спинки, воплями обезболивая истерзанную спину. Если смерть чудом доберётся до тебя — она придёт со следующим ударом, окунув в агонический бред и обрезая последнюю связь с реальностью.       — Я даю тебе всё, — твёрдый голос Лейтенанта гремит в сгустившейся тишине. — Отвергаешь это?       Сквозь стук крови в ушах слышишь — или кажется? — что заносит ремень снова. Обивка тонет в слезах и слюнях, в истерике обезумевшим взглядом смотришь в пол.       — Нет! Я не буду!       Твоя уязвимость всегда будет обнажена для него — ты беззащитна перед его волей. Твоя жизнь, спасение и счастье — в любви и служении, бескорыстном и самом чистом.       — Я… — Горло сжимается в спазме. Выпрямляешься и заходишься в кашле, слова выталкиваешь почти одним потоком — заполняешь играющую на его нервах тишину. — Я б-больше не ненавижу. Я люблю, люблю…       Лейтенант слушает. Звон пряжки исчезает, и ты слышишь сзади его глубокое дыхание. Но не забывай, что ни одна мольба не перечеркнёт его решимость; если посчитает нужным — доведёт дело до конца.

Ты делаешь его таким.

      — Простите, — робким писком, кончиком влажного носа касаясь спинки. — Я молю, простите, простите за всё… Простите…       Истощение сваливается на плечи резко, превращая плач в глухие стоны, давая разбиваться о гнетущую тишину обрывкам слов. Безвольно прислоняешься грудью к липкой коже — больше не можешь просить и бессвязно бормотать. А отдалённая часть сознания шепчет, умоляет: «Нет, нет…»       Ремень с бренчанием падает на пол.       Глаза закрываешь, лбом вновь прислоняешься к спинке, выпуская изо рта протяжный стон, хриплый от сорванного голоса. Тело равнодушно к болезненным пульсациям под оставленными следами — не будет больше, всё кончено. Не двигаешься, безвольная тряпичная кукла, слушаешь глухие шаги по ковру, от которых погашенный ужас вновь заставляет сердце забиться перепуганной птицей.       Ладонь шлёпает по закрытой смятой тканью ягодице.       — Подними. — Ослабевшими руками крепче обнимаешь спинку кресла и отрываешь бёдра от икр. Пропахшие кожей и металлом мозолистые пальцы небрежно комкают платье и сдёргивают вниз, подцепляют пояс трусов и рывком опускают следом. — Ещё.       Колени поочерёдно поднимаешь — всего на мгновения, и этого хватает, чтобы Лейтенант потянул одежду к ступням и швырнул к ножке кресла, следом забрав лиф и отправив его за столик. В облегчении опускаешь таз и натыкаешься на сжавшие плоть пальцы.       — Нет. Выше. — Выпрямляешься и в накатившей слабости прижимаешь бёдра к липкой обивке.       Всё ещё больно, но так хочется завыть от маленького облегчения: секс, секс с любимым. Плывущим разумом осознаёшь, что удовольствия не получишь — и, боже, это не нужно: самое главное удовольствие — его прощение. Если он поимеет тебя в сухую вагину до продолжительных болей, до кровавых трещин, до наложенного поверх наказания унижения — это всё равно будет продолжением его пощады: ты перетерпишь и будешь помнить, что смогла опровергнуть свою безнадёжность, доказать свою любовь.       С будоражащим предвкушением слышишь, как он расстёгивает брюки.       — Лейтенант… — благоговейно лепечешь; кажется, ощущаешь на израненной спине его сосредоточенный взгляд — осматривает, оценивает и удовлетворённо признаёт успешность наказания, прежде чем тёплыми ладонями раздвигает ягодицы.       Исчезнувший животный ужас обрушивается новой волной: движениями вверх-вниз Саймон водит головкой по сморщенному входу.       — Лейт… — Подрываешься, пытаешься обернуться с полными первобытным страхом глазами.       А Лейтенант, приставив соскальзывающую вниз головку к входу, убирает руки. Боковым зрением видишь, как он глядит куда-то вниз, после чего раздаётся глухой щелчок пластмассы. Внутри всё обрывается: смоченный в ледяном, липком лубриканте палец настойчиво давит на тугое кольцо мышц.       Он взял её заранее. Он планировал это.       Воспоминание — вспышка: не забыла ночь, когда Лейтенант первый и пока последний раз имел тебя в зад; кровь, кривая походка и жгучая боль длительностью в несколько дней, отвратительное ощущение испорченности, с которым реально существовать, только свернувшись калачиком на кровати.       Истерика подкатывает с новой силой, вынуждая беспомощно метаться.       — Нет, не там! Не надо! — взываешь и затихаешь до беспокойных стонов, когда слышишь недовольный рык.       — Расслабь. Сейчас же.       Родившаяся мысль на мгновение перекрывает остальные, вселяя запретную надежду: смогла избежать анальный секс после беседы с Прайсом — избежишь и сейчас, стоит только вовремя подставить влагалище и подвигаться самой. Инициатива наказания от самой виновной — может, получится остановить его, помочь отказаться от намеченного.

Глупая.

      Первая фаланга стремительно входит целиком, вызывая громкий стон. Саймон отзывается со скрытым раздражением:       — Я войду насухую. Закрой рот и расслабь.       В безудержных рыданиях пытаешься остановить спазм. Стенки сжимаются туже, когда палец проходит чуть дальше и вдруг так же быстро покидает тебя.       Животом вжимаешься в кресло: головка упирается к заднему входу настойчивее. Утыкаешься лицом в спинку и сразу с рёвом вскидываешь голову: не можешь расслабиться — просто, чёрт возьми, не можешь. Сфинктер пытается вытолкнуть член, а Лейтенант медленно — для тебя же! — проталкивает его дюйм за дюймом, обеими руками хватает талию сбоку, придерживая.       — Себе больнее делаешь, — шёпот бьёт в затылок. — Расслабь, я сказал.       Очередной шлепок — и Саймон проталкивается глубже, резче. Распирающая изнутри боль через стенки расходится по всему тазу, делая каждое случайное движение невыносимым.       Вздрагиваешь в громком всхлипе и распахиваешь рот в жалобном вое: Лейтенант короткими толчками продвигается вперёд. Тело натягивается пружиной, избегая мучительного проникновения; выгибаешь спину дугой, грудью касаешься промокшей кожи на кресле, вдавливая в него ногти.       — Опять ненавидишь? — Ещё толчок — и надеешься, что это всё. Член раздвигает смыкающиеся стенки — и, кажется, таким огромным он не был никогда.       — Мне больно!.. — откидываешь голову сильнее, макушкой задеваешь его подбородок. — Прошу…       Саймон с тихим стоном останавливается, смакуя ощущения, невзначай позволяя тебе привыкнуть; двигается назад — чтобы с шумным выдохом войти обратно и выбить визг.       — Во-от так, дрянь.       «Вот так» — не так, как он входил вчера, давая перевернуть его гнев и всё наказание в наслаждение. Ты кончала от его фрикций, боготворила его член, пока он грубыми толчками и возвращающими в реальность словами вправлял твои поплывшие мозги. Предательница, коррекция редко бывает приятной, но она всегда идёт из его чистых побуждений.       И в горе, и в радости — он клялся; держал тебя за руки, смотрел в твои лживые глаза и клялся, что будет любить, что не оставит в беде и всегда защитит. И он защищает — от тебя самой. Не сдерживающий обещание не станет лечить, не будет день и ночь думать о тебе и следить, чтобы ты не натворила глупостей и не скатилась в яму, в которой он тебя нашёл.       Член выходит не до конца — головка остается внутри; толчок — быстро и глубоко, растягивая, посылая боль, и смазка не спасает. Слёзы стремительными потоками льются к подбородку, по шее скатываются к ключицам, медленными одинокими ручьями прокладывают путь до груди. Из раскрытого рта срываются беспорядочные стоны и бессвязные мольбы: зовёшь Лейтенанта, просишь, кричишь…       — Ненавидишь? — Жёстче, тяжелее, обрекая на продолжительное мучение.       Перед глазами рябит, не различаешь ни вещей, ни звуков. Правильно — выключи чувствительность к окружающему миру, ибо не имеет он значения, когда взаимодействует с тобой твой самый главный доброжелатель. Прими его старания, впусти свет.       — Л-люблю! Я люблю!..       Ты отрекалась от любимого, от жизни своей, совершила чудовищный проступок, от следов которого будешь долго отмываться.       Боль — не для ненависти. Боль — для любви, твоего же счастья.       — Я люблю вас! — Раз за разом проговаривая, вкладывай всё понимание тяжести его работы. Срываешься на крики, опускаешься до шёпота, но не останавливаешься, льёшь признания в чувствах нескончаемым потоком, повторяешь, чтобы заглушены были навсегда ядовитые мысли, запускающие губительный вирус в твой организм:       — Я люблю вас! Боже, так люблю!..       — За это любишь? — Толчок грубее предыдущих, чтобы твоё горло никогда не оправилось от сегодняшних криков.       — Да! Я люблю, люблю!       Содрогаешься всем телом в сильнейшем спазме — Лейтенант вытаскивает член; мышцы смыкаются, боль от растяжения не утихает. Он наклоняется, хватает брошенное на пол платье, роняя затерявшиеся в его складках трусики; небрежно вытирает о мягкую ткань член и бросает через стол к лифу.       Головка находит вход во влагалище, Саймон не теряет времени — его член рывком входит почти до основания. Он заламывает твои предплечья за спину, сковывает их в одной ладони; наклонившись, второй рукой обхватывает твою челюсть, вздёргивает голову. Без прерывания зрительного контакта двигается — стремительно, с животной силой, раздирая нежные стенки.       Комната плывёт, сливаясь в размытый фон; ты теряешься в его глазах, рыдаешь: от унижения — ибо перекройка тебя продолжается; от облегчения — ибо больше не болит так сильно. Ибо это закончится.       — Любишь, сучка…

И в горе, и в радости.

      Проникновение беспощадно, оно раскалывает на части треснутый разум, лишает мыслей, стирает отклик твоего тела, оставляя для тебя его единственного; член давит на стенки, заполняет полностью, перемалывает изнутри. Горячая ладонь держит подбородок, пальцы сдавливают щёки, пока вторая рука сильнее сжимает сложенные за спиной предплечья. Саймон смотрит сквозь твои глаза — в самую душу, следит за ходом перекройки, которой ты наконец перестала сопротивляться.       Боль — не просто язык, что понимаешь лучше всего; она — внутри, растекается по организму, чужеродным ядом встраивается в клетки. Ты тонешь в ней, теряешься в бешеном ритме и держишься за взгляд сверху — последнее, что не даёт упасть в темноту.       Его стоны сквозь зубы становятся громче, превращаются в звериные рыки. Рука соскальзывает с предплечий и резко обвивает спереди — грубо, как в тисках, пригвождая плечи к бокам. Взгляд — не мужа, не солдата, не хладнокровного инквизитора, а ставшего тебе всем миром, единственным и настоящим.       Ему всё ещё больно — из-за тебя. Но он здесь, с тобой. И всегда будет.       Саймон сильнее прижимает твою спину к груди, заставляя вскрикнуть от давления на свежие раны, ощутить, как напряжён его торс под рубашкой. Под крепкой рукой трещат рёбра — дышать тяжело до того, что стоны мешаются с хрипами, с выкриками от жёстких фрикций. Он не растягивает процесс — ему не до своего удовольствия; он наказывает со всей необходимой интенсивностью.       Угол меняется, боль вспыхивает где-то в другом месте, более глубоком и будто ещё нетронутом. Инстинктивно выгибаешься в попытке избежать ощущений, но Лейтенант не отпускает, давит на грудь — до ряби в глазах. Мир сужается до сомкнутых в напряжении губ, пронизывающего, парализующего взгляда и неизбежного истязания твоего существа.       С горловым рыком Саймон вонзается в тебя невыносимо глубоким толчком.

Да будет немыслимо существование

без ставшего богом для души твоей.

      Ты каменеешь, горло сдавливает новый спазм, перекрывая плач; безмолвной статуей с открытым в молчаливой агонии ртом смотришь вверх — в его глаза, в раскалывающийся потолок. Тело вдруг медленно обмякает, без сопротивления принимает вливающееся горячее семя, пока Лейтенант последними толчками — редко и грубо — загоняет член, глухо рыча от удовлетворения.       Не знаешь, сколько времени проходит, прежде чем с тяжёлым дыханием Саймон вытаскивает член, давая сперме вытекать. Его подрагивающее от напряжения тело клонится вбок — давит сзади, отодвигая тебя в противоположную сторону; волосы лёгким прикосновением щекочут щёку, головка скользит по ягодице, оставляя на коже влажный след. Рука отпускает подбородок, но хватка на талии не уходит — лишь чуть слабеет. Саймон опускается в кресло — и ты без сил падаешь следом.       Затихла ты, затихло всё, что в агонии билось и металось внутри тебя, и так тяжело становится существовать в молчании. Только когда вязкая тишина внезапно становится невыносимой, слышишь, как внутри всё ревёт — от боли, унижения, от растворения с ним.       И тогда ты отпускаешь.       Сотрясший тело всхлип переходит в неконтролируемые рыдания. Здесь и сейчас есть только он и ты, голая, беззащитная, со следами его работы внутри и снаружи. В сильной дрожи припадаешь к его груди, ноги соскальзывают с его колен вбок — не стоишь, а полулежишь на нём, вот-вот упадёшь. Всё ещё прижимаешься к нему, когда чувствуешь уверенное прикосновение под бедром — ноги поднимаются и перекидываются через его колени.       Голая и дрожащая, жмёшься к нему, ягодицей задеваешь член, влажными ладонями снуёшь по белоснежной рубашке, испачканную кровавыми крапинками и полосами. Жалкое, уродливое создание, вытянутое из переполненной грязью канавы, чего ищешь? Жалости, утешения? Объятий?

Мерзость.

      Семя вытекает из влагалища, прокладывает дорожку по коже, по мокрым складкам, пачкает чёрные брюки. Потрёпанные волосы касаются его мокрой шеи, макушкой чувствуешь подбородок — и в истерике продолжаешь ластиться.       — Если осмелишься ненавидеть меня снова, — произносит он твёрдо, невзирая на усталость, — ты не просто пожалеешь.       С прикрытыми глазами киваешь, слыша стук его сердца, стекающие по щекам слёзы бледными пятнами остаются на его рубашке рядом с кровавыми следами. Греешься от его прикосновений — от ладони, перекочевавшей на бедро, и оставшейся на поясе руки; больно и так тепло — загоняющее в транс, перечёркивающее все «до» сочетание.       — Я не буду… — отзываешься, заходясь в плаче. — Я люблю, люблю…       Никогда больше не будешь осуждена за чудовищное преступление. К дарующему тебе смысл, к тому, кто видит тебя настоящую и готов наставить на путь верный, — только томящаяся внутри нежность, подчинение и бесконечное уважение.       Так должно быть — ибо это твоё предназначение.

О миссис Райли, это любовь.