Сожаление о подаренной смерти

Когда ночь опускается, на бархате небес не вспыхивают бриллианты звёзд. Я их не вижу. Лишь глухая, бездонная пустота смотрит в ответ. Утреннее небо мертво — ни солнца, ни облака, лишь пепельная серость. Под ногами — безликая земля, не дающая пути. Оборачиваюсь — и даже тень предательски покинула меня. Впереди лишь мириады осколков, раздробленных в пыль. Каждый — призрак меня из будущего, мимолетный отблеск одной из бесчисленных версий, рассыпанных по параллельным мирам. Я задаюсь вопросом: «Как же так вышло? Почему это должно произойти?». А ответом мне звучит моя субличность Янона Юрэй, словно вечная энциклопедия «всё обо всём». И голос её монотонный, когда она отвечает: «Вселенная стремится к энтропии, к распаду, к равномерному распределению энергии. Ты — лишь временное отклонение от этого закона, сложная структура, возникшая из хаоса. Твоё существование — аномалия, и рано или поздно аномалия будет скорректирована.» Слова её режут, словно ледяной ветер. Я пытаюсь понять, принять эту безумную логику. Неужели все мои мечты, стремления, любовь, ненависть, вся моя жизнь — лишь ошибка, подлежащая исправлению? Неужели нет надежды, нет возможности избежать этого неминуемого распада? Я пытаюсь собрать воедино хоть один из осколков, прикоснуться к себе из другого мира, но они ускользают сквозь пальцы, рассыпаются в прах. Каждая из них — это я, но каждая — чужая, незнакомая. В их глазах отражаются другие жизни, другие решения, другие судьбы. Я вижу себя счастливой и несчастной, великой и ничтожной, любящей и ненавидящей. Калейдоскоп возможностей, упущенных и реализованных. «Сколько времени прошло, пока я была здесь?» — вопрошаю в пустоту. И в ответ снова звучит голос всеведущей и бесстрастной Яноны Юрэй. Лишь ей одной не ведом страх перед ответом. Не страшно быть разнесённой в клочья, чтобы уподобиться тем субличностям, которых я безжалостно дезинтегрировала. «1 209 600 секунд.» — Вот как… — Мой голос хрипит, словно исторгнутый из иссохшего горла. — …Они и вправду решили изморить меня голодом, словно это способно помочь… До чего же они жалки… Если бы не этот чёртов безумец! Взял и сбросил на меня весь свой груз перед смертью, свои находки, если быть точнее, — те особенности, что он выуживал из людей нового поколения. — Этот… Ки Ран… — Имя его звучит в кромешной тьме, когда я бреду, не то проклиная своего «благодетеля», не то отчаянно пытаясь понять мотивы его поступка. — Если бы только знала, не стояла бы там как вкопанная, а прикончила бы его ещё раз, прежде чем он наречёт меня Богом! Но теперь, по его вине, я оказалась здесь, в этой бездне, в этом лабиринте зеркал, в этой тюрьме. Я не знаю, чего он хотел добиться. Может быть, он верил, что я смогу использовать его наследие во благо. Может быть, он просто хотел разделить свою ношу, не желая уходить в одиночестве. А может быть, он просто ошибся. Но теперь я здесь, один на один с энтропией, с неизбежностью распада, с призраками себя из параллельных миров. Шаги мои бесшумны в этой давящей тишине. Я хожу кругами, зная, что в любой момент, стоит лишь захотеть, смогу вырваться из этого заточения. «Но почему я здесь?» — Ах, да… — Неловко вскидываю голову, усмехаясь в пустоту. Пожалуй, стоит «отмотать время» немного вспять.

***

[Две недели назад]

Ветер трепал серебристые пряди у изголовья, и переливающиеся в желтоватый блонд на кончиках моих волос. Неоновые лучи рассвета ласкали мою нефритовую кожу. Но я, не чувствовала ни тепла, ни дискомфорта. Моё тело было лишь сосудом, вместилищем для невероятной силы, а разум — полем битвы между прошлым и будущим. Боль, ярость, отчаяние — все эти человеческие чувства казались мне далёким эхом, отголосками прежней жизни, которую я оставила в клубе радиовещания. И теперь мною двигало лишь одно — заключительный эпизод этого театра абсурда. «Ах, Миппи, плакала ли ты, когда твой милый Лаки убивал тебя?» — Горько усмехнулась я в мыслях, наконец покинув главное здание университета. Студенты, ещё ничего не подозревающие жили своей обычной жизнью. Но уже совсем скоро эта проклятая социальная сеть «STTB» загудит новостями о смертях двух братьев Сон, главенствующей семьи в Сеульском Интернациональном Университете Социализации (СИУС). Одного из которых, разумеется убила я. — Что ж… Начнём. — Лишь шепчу, вскинув взор радужных глаз, к небу. Без тени сомнений, с треском всех своих уз, неразрывно связывающих меня с «цифровой душой» Виён Хэ, я разрываю нейро-браслет на своём на запястье. — Элона Юрэй, да начнётся твой бенефис! И демоническая сущность, словно тень из глубин моего сознания, вырывается на свободу. Безумная ухмылка, как предвестник бури, расцветает на моём лице. И с триумфом победителя, сорвавшего джекпот, Элона моими устами выдыхает: — Жалкие смертные… Ничтожные создания… Ваш час пробил! Да узрите же всю бездну моего могущества! Не зная жалости, когтями разрываю кожу на своём запястье. И хлынувшая кровь, словно лава из преисподней, мгновенно застывает, обретая форму косы — орудия смерти в руках Элоны Юрэй. Восстав, словно мрачный жнец, она замирает в театральной позе, вопрошая немым взглядом: «Чего же вы стоите? Бегите, глупцы!» И стоило бы… Ибо в тот же миг чья-то голова, словно сорвавшийся с цепи зверь, отлетает от туловища. Первая пролитая кровь, уподобившись багряным лепесткам ликорисов, усыпает чистый асфальт, впитываясь в него, будто очерняя. Отрубленная голова, словно перекати-поле, мечется по земле, ища пристанища. «Кан Минхо, твой билет в один конец оплачен. Теперь, ты сможешь встретиться со своей покойной семьёй.», — шепчу я, с холодным удовольствием наблюдая, как тело юноши безжизненно оседает на землю. Откуда я знаю его имя? Или какое значение имеет имя для меня, вестника возмездия? Когда в моих глазах пылает радужный огонь всеведения, я вижу этот мир и его обитателей насквозь. Достаточно мимолетного взгляда в глаза напротив, и передо мной разворачивается книга его жизни: прошлое, настоящее, будущее, сокровенные мысли и тайные желания — всё это будет прочитано мною за считанные секунды и проанализировано с беспощадной точностью. Стоит признать, все те способности, переданные Ки Раном после его смерти, словно идеально слились с моей изначальной основой — «Интеллектуальным симбиозом». Даром, позволяющим постигать любые навыки и знания за мгновения ока. Расплата за это чудо — обособленные субличности, ментальные библиотеки, хранящие непомерный груз информации. Иллюзии разума, ставшие пугающе реальными, живущие собственной жизнью, как в глубинах моего сознания, так и снаружи. Нельзя сказать, что «Интеллектуальный симбиоз» — невиданная редкость, но, признаюсь, лишь мне удалось раскрыть его потенциал на все двести процентов. Другие же носители, едва ли выжимают из него хотя бы жалкие десять. И вот, одна из них — Элона Юрэй, моя третья субличность, в чьих глазах, плещется безумный восторг, ненасытный, как Левиафан. Каждый взмах косы — это симфония смерти, танец разрушения, где я, Рината Шинмэтцу, лишь марионетка, безвольный дирижёр в руках безжалостной судьбы. И судьбой я нарекаю себя. Студенты, застигнутые врасплох, застыли в немом ужасе, словно кролики перед удавом. Их глаза, полные невинности и страха, — топливо для Элоны, подпитывающее её темную силу. Она чувствует, как мощь переполняет её, опьяняет, словно запретный нектар. «Жалкие смертные, — кричит она, — трепещите, ибо грядёт кара!». И тогда университет захлестнула багровая волна, превратив его в алтарь, где крики агонии, словно предсмертные хрипы раненого зверя, смешались с шелестом весенних листьев. Элона Юрэй, сотканная из первозданного хаоса, словно тень самой Смерти, явилась напомнить о хрупкости бытия. «Кому-то сегодня явно повезло меньше,» — меланхолично скользнула мысль. Элона казалось, впала в безумный экстаз. Схватив беззащитную девушку, словно безвольную куклу, я наслаждалась симфонией страха, вырывающейся из её горла, — музыкой отчаяния, что звучала слаще любого гимна. Внезапно мелодия оборвалась, уступив место чудовищному хрусту, будто ломалась просоленная кость, а нежное янтарное мясо распадалось на части. Кровь, обжигающе-тёплая, словно парное молоко, хлынула на моё лицо, омывая его багряным причастием. Её ДНК, словно чернила, растворялась в алом океане, стирая её след из ткани мироздания. «Ах… Как упоительно! — прошептала Элона в блаженной истоме, прильнув щекой к холодному лицу мертвеца. Голос её раскатился громом среди тишины: — Жалкая тварь, мертвой ты мне гораздо милее… Хи-хи!» Она уподобилась садовнику на службе у зла, собирающему свой кровавый урожай душ. «Ах, ну что за прелестная вещица! — захохотала она, помахивая в воздухе чьей-то отрубленной ладонью. Затем, словно лозоходец в поисках колодца, направила эту руку в сторону новой жертвы. Но внезапно, Элона замерла, словно споткнувшись о невидимое препятствие. Передо мной предстал Джейк. Крепкий юноша с копной алых волос, смотрел на меня с таким отчаянием, словно я разбила его последнее утешение. Но даже когда я приблизилась, он не отступил ни на шаг, лишь гордо вскинул подбородок, словно приветствуя неизбежную смерть. Но такое поведение Элоне явно не понравилось: — Да кричи же, чёрт побери, беги! — рявкнула она, сжимая его горло в своей хватке, ощущая явную разницу в росте. Но Джейк лишь молча смотрел в лицо надвигающейся смерти, словно давняя тоска по забвению, желание искупить грехи, наконец, обрели зримые очертания. — Лин Цзиньхуа… — прошептал он, и в тот же миг на его лице промелькнула знакомая, лицемерная, но отточенная до совершенства ухмылка. — Пока не пришёл Шин, уб… — начал было он. Но в ту же секунду между ними вклинился худенький юноша с пепельными волосами, казавшийся ниже их обоих: — Хватит! — выпалил он. — Элона Юрэй, не смей касаться того, что было дорого Лин Цзиньхуа! Элона лишь фыркнула, а затем разразилась хохотом, таким громогласным, что даже меня, затерявшуюся в закоулках подсознания нашего общего тела, передёрнуло. Её глаза вспыхнули радужным пламенем, когда она проговорила: — Вот так сюрприз… Джейк Тёрнер, человек, с которым у меня оказывается так много общего… И Шин Сону… Человек, который видит и слышит нас… И, более того… Знает наши имена… — Она лишь хмыкнула. — Эй… Лин Цзиньхуа, — внезапно обратилась она ко мне, — разве это не те самые людишки, способные тебя остановить?.. Неужели ты позволишь мне полакомиться их плотью и кровью? Взгляд Элоны был подобен лезвию, рассекающему тишину. Шин, этот хрупкий мальчик, стоял на её пути, словно тонкий росток, противостоящий урагану. Я видела в его глазах страх, но и что-то ещё — решимость, надежду, любовь. Но увы, во мне это не пробуждало ровным счётом ничего. Внутри меня, Ринаты, разгоралось пламя отчаяния. Я чувствовала, как сознание трещит по швам, как Элона, подобно паразиту, высасывает из меня последние капли человечности. Джейк, этот храбрый, но обречённый юноша, вызывал во мне понимающую его чувства улыбку, но не боль. Его самопожертвование, его взгляд, полный скорби и предчувствия, должны быть разрывать моё сердце на части, но вместо этого, внутри отзывалась лишь подспудная пустота. И хотя, я понимала, что должна остановить её; должна вырваться из этой адской клетки разума, но Элона была слишком сильна, слишком безумна. Её жажда крови, её неутолимая ярость затмевали все мои попытки сопротивления. Ведь выпустив её на волю трижды, четвёртого может и не быть, до тех пор пока она не насытится чужими страданиями. Пока не насытюсь этими страданиями я. Шин Сону. Джейк Тёрнер. Их имена эхом отдавались в моём сознании, словно колокол, пробуждающий давно забытые чувства. Лин Цзиньхуа… Как давно я перестала быть ею? Воспоминания, словно осколки разбитого зеркала, вспыхивали перед глазами: смех, любовь, боль, утрата… Всё это когда-то было частью меня, но я позволила Элоне поглотить их, оставив лишь пепел. Её коса выписывала в воздухе дьявольский узор, и вот, ещё два тела навсегда покинуло мир живых. — Моими руками я разорву все узы, связывающие меня с бренностью этого мира! — Элона залилась хохотом, а я лишь чувствовала как во мне с сокрушительной силой что-то постепенно обрывалось. Студенты разбегались в панике, их крики сливались в какофонию ужаса, но Элона была неумолима в своей пляске смерти. «Жизнь есть лишь тень, мимолётный вздох, — прошипела она, цитируя какого-то безумного поэта. — Так зачем же цепляться за неё? Отпустите её, позвольте ей улететь в небытие!». Её глаза горели дьявольским огнём, отражая пламя, пожирающее мир вокруг. И вдруг, в этом кошмарном спектакле, я заметила его — Ки Рана. Он стоял в стороне, наблюдая за происходящим с невозмутимым видом. В его глазах не было ни страха, ни отвращения, лишь какое-то странное любопытство. «Что ты здесь делаешь? — прорычала Элона. — Пришёл полюбоваться на моё искусство?». Ки Ран лишь усмехнулся, и в этот момент всё померкло. Элона почувствовала, как тело пронзает нестерпимая боль, как разум погружается во тьму. Последнее, что она увидела, — это лицо Ки Рана, искажённое безумной гримасой. А потом — лишь пустота. И голос, монотонный, как гул вечности: «1 209 600 секунд…».

***

[Настоящее]

— Ах, да… точно, — рассеянно киваю, — Именно так всё и было. За исключением Ки Рана. Он стал не более чем осколком моего сознания, призрачной субличностью, сотканной по его образу и подобию. Зачем? Мимолетная прихоть, каприз разума. В конце концов, даже свой изъян я сумела обратить в своего рода «дар», не требующий непомерной платы. Это произошло в преддверии матча в «Prove who you are». Достаточно было ухитриться, воспылать необходимостью и задействовать весь потенциал разума, приложив титанические усилия под аккомпанемент вездесущей Яноны Юрэй, моей субличности-эрудитки, с её ненасытной тягой к знаниям, что стала своего рода «центральным процессором» этой операции. И вот, совместными усилиями мы соткали ещё одну «живую» субличность. Вероятно, стоит отметить, что существенную роль сыграло то обстоятельство, что конструкт персонажа был разработан до мельчайших нюансов, его лор отличался безупречностью, не содержал ни единого подводного камня. И, в конечном счёте, используя постулат о том, что мои субличности визуализируются для эмпатов, (не путать с телепатами), и мой концептуальный триггер (появление новых знаний), инициирующий их манифестацию, мы вывели оптимальную формулу для их конструирования. Именно так появилась Миппи, которая впоследствии, по собственной инициативе, обрела юношескую форму. — Ха-а… Как же давно это было… — вздыхаю едва слышно, и сознание, словно лодка, отчаливает в долгое плавание по реке ностальгии, унося меня в прошлое. Но волна воспоминаний схлынула, оставив меня вновь тонуть взглядом в непроглядной тьме этого бездонного коридора. Пальцы судорожно скользят по холодной поверхности зеркал, и я вопрошаю: для чего они здесь, эти безмолвные стражи моей души? В их глубине не отражается даже слабое подобие меня, лишь пустота, зияющая как незаживающая рана. Размышлять об этом тошно, как и задыхаться в этом затхлом пространстве. Но и мысль о возвращении к свету не вызывала ничего, кроме леденящего душу отторжения… И ледяной, словно клык арктического волка, голос Яноны Юрэй, возникший рядом, не даст соврать: «Ты добровольно согласилась на это заточение.» — каждое слово звенело сталью, обдавая кипятком гордость, словно плетью по обнажённой коже. Добровольно? Неужели я сама навлекла на себя эту участь? Абсурдно, но это правда. Воспоминания снова вспыхнули, словно зарницы в грозовом небе. После резни в СИУС, после того как Элона Юрэй утопила «Запретный город» в крови, я почувствовала невероятную усталость. Не физическую — душевную. Словно выпила до дна чашу яда, а теперь пожинаю горькие плоды.

***

[Две недели назад]

— Довольно, — прозвучал мой голос, погребённый под эхом, что отразилось от гор трупов, высившихся передо мной, словно безмолвный мавзолей моей рухнувшей надежды. Окровавленные ладони я вытерла о траву, жалкий оазис невинности в этом багровом хаосе. Присела на землю, достала из кармана измятую пачку сигарет. И с горечью осознала, что даже эта «маленькая смерть в упаковке» выглядит непорочной девой по сравнению с моей одеждой, моим телом, моей истерзанной душой. Тяжкий вздох сорвался с губ, подобно предсмертной трели подстреленной птицы. Из другого кармана извлекла зажигалку, и дрожащими пальцами поднесла огонь к кончику сигареты, затягиваясь дымом так жадно, словно пытаясь вдохнуть жизнь в мёртвые лёгкие. Словно завтрашний день — лишь миф, придуманный для утешения глупцов. Взгляд, затуманенный радужным цветом, вновь устремился в бескрайнее небо, и истина ударила, как обухом по голове. Все мои стремления к миру оказались лишь карточным домиком, рухнувшим под тяжестью осознания: все эти субличности — лишь порождения моего собственного разума, тени, корчащиеся в дьявольском маскараде моего сознания. И в следующий миг, словно щелчок выключателя, я обрушила на них всю свою волю. Дезентеграция — вот их участь, растворение в небытии, дабы более не терзали мой разум своими тенями. «Прощайте, Элона, Синон, Дэнона, Юнона, Миппи и Ки Ран Второй, — прошептала я, словно развеивая пепел по ветру. — Обещаю, моя память не станет для вас склепом.» И вот, когда мысли наконец обрели подобие порядка, когда хаос утих, словно буря, отступившая перед рассветом, а сигарета была выкурена до самого фильтра, я вспомнила о Бай Цю, моем сводном брате. Но вместо щемящей тоски, вместо тревоги, грызущей душу, я не ощутила ничего, кроме холодной, как лёд, необходимости вырвать его из того подвала, где Ки Ран держал его в заточении. Он — моя единственная нить, связывающая с реальностью, и я не позволю ей оборваться. Словно лунатик, влекомый призрачным серебряным лучом безумия, я проскользнула в утробу храма. Древний серебряный ключ, осколок забытой эпохи, неизменно покоившийся на груди Ки Рана, с тихим щелчком отворил пасть замка, повинуясь не предсмертной воле, но зову крови, древнему, как сами звёзды. — «Ирония судьбы… этот ключ — близнец того, что лежал в конверте с приглашением в университет… И что за маниакальная страсть — носить его на шее?» — усмехнулась я про себя. И распахнувшаяся дверь прошептала, словно змея, искушающая Еву: «Добро пожаловать домой, Разрушительница!» Я приблизилась к Бай Цю, но в его глазах бушевало море сомнений, словно он взирал на чудовище, облачённое в маску знакомого лица. Кажется, я явилась в самый час, иначе хрупкая особенность временного бессмертия, сотканная Ки Раном, рассыпалась бы в прах. — Цзиньхуа?.. Это… Ты? — прошептал он, словно боясь спугнуть мираж, сотканный из теней и полуночного мрака. — Что ты здесь делаешь?! Неужели… И тебя Ки Ран… — Оглянись, братец, — прозвучал мой голос, тихий, как шёпот опавших листьев, тронутых дыханием смерти, — ибо «смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать.» Слабая, болезненная улыбка, словно трещина на льду, тронула мои губы, когда я протянула окровавленную ладонь. — Дверь распахнута настежь. Клетка разбита вдребезги. Мы свободны, как птицы в небе! — Мой голос звучит триумфально, словно в мире больше не осталось ничего, что могло бы меня остановить, — И не просто свободны, а все четыре стороны! — Ты… ты пришла спасти меня? Но… почему ты вся в крови? И… Что с твоими глазами, волосами?.. — На его лице застыла маска неподдельного ужаса, тень страха омрачила взгляд. Он силился понять, что вселяло в него больший ужас: эта неожиданная, почти маниакальная весёлость, прорезавшаяся в моем голосе, словно лезвие бритвы, или собственные, терзающие его предчувствия не за меня, а за тех, чью кровь я несла на себе, как проклятый штандарт. — Многое случилось, Бай Цю, многое, что лучше забыть, как кошмар после острой пиццы, приправленной ядом, — отстранённо улыбнулась я. — Просто пойдем домой. Или куда подальше отсюда, желательно на другой континент, где нас никто не найдет! Усталость и упрямая решимость плясали в моей улыбке — сплав, выкованный в горниле преисподней, закалённый круче самурайской стали! Бай Цю робко потянулся ко мне, словно слепой котёнок, ищущий ниточку света в кромешной тьме — вот она, квинтэссенция его тотального отрыва от реальности, его полнейшего «приехали». Я подхватила его, но ноги юноши предательски подкосились, словно крылья ночной бабочки, бессильно трепещущие перед лицом неминуемой гибели. — Оставь меня… — прошептал он, готовясь плюхнуться обратно на пол. — Всё кончено… — Брось нести эту чепуху! — рявкнула я, и, словно пёрышко, подхватила его на руки, расплываясь в безумной, почти маниакальной улыбке. — Я стану твоими ногами, братец! Считай, у тебя теперь персональный супергерой-транспорт повышенной проходимости! Ну, или супер-злодей… Как тебе будет угодно. — А?! Откуда в тебе столько силы, старшая сестра? — Изумился Бай Цю, то ли от ужаса, то ли от восхищения. — Когда-нибудь я поведаю тебе эту крышесносную, в прямом смысле, историю, — промурлыкала я, вынося его из подземелья храма, словно драгоценную реликвию. — В конце концов, у нас теперь целая вечность, чтобы излить друг другу душу. И сыграть в маджонг, разумеется! Вырвавшись из храма, Бай Цю замер, будто его коснулась сама Горгона! Земля пылала багрянцем, словно на алтарь войны щедро плеснули божественное вино, а тела студентов… Ох, бедные куколки! Разорванные, истерзанные, брошенные каким-то жестоким ребёнком. — Что… что тут… чёрт побери?! — прохрипел он, слова застряли в горле, словно проглотил ёжика. Я лишь покачала головой, и моя улыбка расцвела во всю ширь, будто передо мной открывался вид на что-то невообразимо прекрасное. — Потом разберёмся, братик! — весело пропела я, подталкивая его к алой гоночной машине Ки Рана, что сверкала, словно сердце дракона, только что вырванное из груди. Распахнула дверцу, словно приглашая на самое захватывающее приключение в его жизни. Ключи на шее позвякивали, словно чокнутое ожерелье от Tiffany! Ха! Я прыснула, вспоминая, как свистнула эту связку с остывающего Ки Рана. Трофей! Мой маленький, кровавый сувенирчик! Бай Цю растерянно опустился на сиденье, словно в гроб. Я грациозно обошла машину и села за руль. Мотор взревел, как голодный зверь, и мы умчались прочь, оставляя позади груды развалин и кошмар, ускользающий в день. «Прощай, альма-матер! Здравствуй, новая жизнь! Или смерть… посмотрим!» На лице Бай Цю был написан такой ужас, будто он увидел ценник на коммуналку. Кошмар, преследовавший его в заточении, вырвался наружу, превратившись в цирк уродов прямо перед его глазами. «Неужели она всех их… угостила свинцом?» — Думал он. «Неужели тьма, которую я всегда в ней чувствовал, слопала её целиком, и теперь она просто оболочка, пляшущая под дудку какого-то демона? Вот блин, попал!» Тишина в машине давила, словно надгробная плита, погребая надежду на лучшее. Бай Цю не смел поднять взгляд на меня, боясь увидеть в моих глазах то, что подтвердит его худшие опасения. Он чувствовал себя преданным всем, во что верил, растоптанным реальностью, которая превзошла все его ночные кошмары, словно сон разума породил чудовищ. А я лишь крепко сжимала руль, моё лицо было застывшей маской тени улыбки, скрывающей бурю эмоций, словно шторм, затаившийся за горизонтом души. Я знала, что он думает. Я чувствовала его страх и отвращение, как клеймо, выжженное на моём сердце. И вот я здесь, за рулём красной машины, с братом, полным ужаса, и с памятью о кровавой бойне, что осталась позади. «Что посеешь, то и пожнёшь», — твердила древняя мудрость, и я знала, что мои посевы взошли буйным цветом, отравляя всё вокруг. Но я не могла остановиться! Ни за что! Я неслась вперёд, словно безумный локомотив, даже если рельсы вели в абсолютную тьму, в зияющую бездну, где меня поджидала лишь вселенская пустота. Плевать! …И голос, монотонный, как гул вечности: «1 209 600 секунд…»

***

[Настоящее]

— Надеюсь… с Бай Цю сейчас всё в порядке… — Мой голос прозвучал так, словно я заказывала сухой тост в похоронном бюро. Безэмоционально. Холодно. Да это вообще не похоже на беспокойство! Просто… ну, люди же должны что-то говорить, верно? Что-то типа «как дела» или «надеюсь, у тебя всё хорошо»? Вот и я попробовала изобразить человечность! Янона Юрэй лишь задумчиво кивает. «Да, но не всегда…» Голос её, подобно отточенной катане, пронзает плотную завесу воспоминаний, возвращая меня в реальность — в этот зеркальный лабиринт, где каждый отражение лишь эхо моей собственной экзистенциальной пустоты. Каждая секунда заточения — крупица времени, ускользающая сквозь пальцы, каждая мысль — блуждающий луч в кромешной тьме. «Рината, забота о брате — лишь отголосок былой страсти, тень давно угасшей привязанности. Ты позволила им заточить себя здесь не ради него, а ради самосохранения. Этот лабиринт, хоть и является тюрьмой, одновременно служит метафорическим отражением твоей души, разбитой на фрагменты бесчисленных «Я». Зеркала, как известно, не лгут, они лишь демонстрируют то, что ты избегаешь признавать. «Истина — это не вопрос намерения, а вопрос перспективы,» — как утверждал Карл Юнг в своих работах по психологии. В данном контексте, твоё заточение — это проекция внутреннего конфликта, а не жертва внешних обстоятельств.» Её слова — словно плевок серной кислоты в лицо, разъедающий последние остатки самообмана. Неужели я настолько труслива, что предпочла спрятаться в этой искусственной тьме, вместо того, чтобы взглянуть в глаза своим демонам? Бай Цю — лишь эфемерная завеса, жалкий предлог для бегства от самой себя, от ответственности, выжженной калёным железом в памяти? Мне не хотелось в это верить. «Ты — Творец и Разрушитель, Рината, — вещала Янона, моя ненавистная и вместе с тем необходимая субличность; её голос, утратив оттенок обвинения, звучал как неотвратимый приговор. — Ты родилась человеком. Долгое время существовала в рамках человеческого бытия. Но, завладев тем, что тебе не принадлежало по праву, ты вознамерилась обратить этот мир в пепел. И теперь ты стенаешь над плодами собственного разрушения, подобно безумному художнику, лишившему себя рук после создания шедевра.» «Ситуация, хорошо известная в психопатологии как «синдром утраты творческой потенции».» — Горько усмехаюсь я в мыслях. Понимаю всё то, о чём она говорит, что хочет сказать и всенепременно скажет мне в будущем, но… Но отказываюсь принимать. Бессознательное сопротивление — защитный механизм, эгоцентрическая попытка сохранить хоть какую-то иллюзию контроля над хаосом, бушующим внутри. Ведь если признать правоту Яноны, придется признать и собственную вину, а это равносильно саморазрушению. «Отрицание, согласно Анне Фрейд, является одним из наиболее примитивных механизмов психологической защиты, позволяющим индивиду игнорировать неприятные аспекты реальности,» — всплывает в сознании заученная фраза из курса психологии. Ирония ситуации не ускользает от меня. «Попытка рационализации, — вторит моим мыслям Янона. — Подмена понятий, уход от ответственности, Рината Шинмэтцу. Твоё интеллектуальное превосходство лишь усугубляет ситуацию, позволяя создавать всё более сложные и изощрённые оправдания собственной ничтожности. Ты играешь с истиной, словно кошка с мышью, но в конечном итоге будешь поглощена ею.» Её слова, несмотря на их жесткость, резонируют с каким-то глубинным, давно забытым чувством. Возможно, именно это и пугает меня больше всего. Страх перед правдой, перед осознанием масштаба совершённых ошибок. Я — узник не только этого лабиринта, но и собственной лжи. И вот оно, снова! Воспоминания бьют, как волна цунами, как забористый приход, от которого разум выворачивает наизнанку. Мы с Бай Цю к тому времени сбежали из университета, этого «запретного города знаний», словно два сорвавшихся с цепи ангела и демона! И тут меня пронзает мысль, как удар молнии: чтобы поддерживать на этом сорванце моё «Временное бессмертие», нужно просто ГИГАНТСКОЕ количество энергии! Это как пытаться накормить вечно голодного дракона одним печеньем…

***

[13 дней назад]

Словно два космических сорвиголовы на ржавом корыте, мы рассекали хаотичные артерии Сеула. Я — в поисках приключений, адреналиновой инъекции прямо в вену. Мой братец Бай Цю — просто потому, что ему «повезло» быть моим компаньоном, и выбора у него особого не было. Что ж, не всем же родиться везунчиками! В его иссиня-чёрных глазах, с едва уловимой багровой искрой, плескалась лишь обречённая усталость. Эмоции? Да бросьте, для меня это был просто белый шум, не более. Университет с его сонными лекциями и профессорами-динозаврами казался миражом из параллельной вселенной. Единственное, что прочно засело в моей голове — мое «временное бессмертие» жестоко мстит. И под «жестоко» я подразумеваю полный набор спецэффектов: призраки ВСЕХ, кого я отправила на тот свет, решили устроить бессрочное турне по моему сознанию. «Их слишком много! Слишком!» — вопила я про себя, пытаясь сквозь толпы теней разглядеть хоть что-то на дороге. И тут — о, аллилуйя! — мой взгляд зацепился за наглую неоновую вывеску, словно маяк посреди ночи. Зловещая больница-лаборатория от чёртовой корпорации «SQUARE». Тяжелый, как бетонная плита, вздох сорвался с губ. Выбора нет, как у кошки, загнанной в угол разъяренным бульдогом. «Дружеский» визит — это как поход к зубному, только вместо бормашины — перспектива лицезреть саму Бисконтию Фортресс, главврача отделения individual: cultivation и королеву пафоса всея Сеула. Эта стареющая кукла Барби, застрявшая в петле вечного тридцатилетия, наверняка знает, как распутать мой маленький клубок проблем. И если эта напыщенная индюшка решит поиграть в неприступность… что ж, Сеул увидит такой багровый рассвет, что позавидует даже самый кровожадный художник-авангардист! Бай Цю, бедняга, уже мысленно отпел всех моих будущих жертв, вцепившись в мою куртку так, словно она — последний спасательный круг в океане его безысходности. Красную куртку, которую я «случайно» обнаружила в машине. Ах, Ки Ран, ты гений! Предусмотрительность — твоё второе имя. Оставить комплект чистых вещей прямо по размеру и мне и моему брату — это верх галантности, достойный рыцаря без страха и упрека (и с хорошим вкусом в одежде). Ты что, и впрямь предвидел такой хаос? И почему, вместо того, чтобы попытаться меня остановить, ты лишь подбросил дровишек в костёр? Вопрос повисает в воздухе, как назойливая муха, понимая, что рискую так и остаться без ответа. Даже твой призрак, вечно отстранённый и безучастный, лишь снисходительно улыбается, мол, «скоро сама всё поймёшь». — Эй, братишка, полегче, а то куртку порвешь! — Я беспечно улыбаюсь Бай Цю, — Мы всего лишь идем на свидание с одной «душкой». Ставлю миллион юаней (или сколько там сейчас дают за душу?), что она тебе понравится. Ну, или хотя бы запомнится надолго. В любом случае, будет весело! (Надеюсь…) «SQUARE». Корпорация, спятившая от гордыни, возомнившая себя демиургами в белых халатах. Скрещивают ДНК, словно дети, играющие в конструктор «Лего» из плоти и крови… Бр-р, до зубовного скрежета противно! Но, увы, эти «боги» — мои единственные эскулапы. Пусть и с душком серы. Бисконтия Фортресс, воплощение надменности в юбке и обладательница причёски, на которую, кажется, истратили целый океан лака «Прелесть», — мой единственный шанс заставить замолчать этот адский хор в моей голове. С Бай Цю, висящим на мне, как альпинист на отвесной скале (зрелище, достойное кисти Босха, учитывая, что он был выше меня, хоть и напоминал тростинку), мы ворвались в больницу, как разъярённый тайфун, оставляя за собой кровавый след из сломанных судеб охранников, посмевших встать на пути, и взгляды персонала, полные ужаса и обречённости, словно они ждали прибытия чумного доктора. На лице юноши с угольно-чёрными волосами застыла обречённая ухмылка, достойная кисти Караваджо, когда он просипел, словно призрак: — Сестрица… Ты как всегда… «Veni, vidi, vici» — твой девиз. И вот мы, словно два смерча в халатах (точнее, я в красной куртке, а Бай Цю в качестве моего живого щита), несемся по стерильным коридорам «SQUARE», разнося в щепки миф о больничной тишине! Охранники? Пф, эти ребята оказались мягче плюшевых мишек! Бай Цю, кажется, уже перестал удивляться. Лишь вздыхает с видом человека, который смирился со своей участью быть вечным спутником моей безумной жизни. В лифте, пока мы поднимались к обители Бисконтии, я успела рассмотреть своё отражение. В глазах — пляски чертей, на губах — наглая ухмылка. Идеально! Именно такой образ должен напугать эту куклу Барби до икоты. Двери лифта распахнулись, словно врата ада, и вот она — приемная «individual: cultivation». Белые стены, стерильная чистота… и секретарша, застывшая за своим столом с видом смертельно перепуганной лани. «Где Бисконтия?» — рявкнула я, не тратя время на любезности. Время — деньги, а у меня в голове целый оркестр призраков, требующих внимания! Секретарша, заикаясь, пролепетала что-то о «срочном совещании». Ха! Да плевать мне на её совещание! Схватив ближайшую вазу с искусственными цветами (натуральные, видимо, слишком опасны для их стерильного мира), я швырнула её в стену с таким грохотом, что, кажется, содрогнулись все тридцать этажей «SQUARE». «Бисконтия! Выходи! У меня для тебя подарочек!» — заорала я во все горло, наслаждаясь тем, как по коридору разлетаются осколки и испуганные вопли. …И голос, монотонный, как гул вечности: «1 209 600 секунд…»