Сожаление о подаренной жизни

Цифры. Проклятые цифры, эхом отскакивающие от стен моей черепной коробки. 1 209 600 секунд… Две недели. Две недели в этой обители зеркальных душ, где даже воздух кажется отфильтрованным от любых эмоций. Наконец, остановившись у очередного тупика этого вечно тихого и тёмного лабиринта, я лишь с облегчением вздыхаю. Позволяю себе облакотится у стены, и медленно сползаю по ней вниз. Пол ни холодный, ни жаркий. Но от чего же я испытываю такое облегчение, если на самом деле всеми фибрами своей души желаю от сюда выбраться? И снова понимаю лишь то, что противоречу самой себе. Ведь с особой лёгкостью могу разрушить все эти стены напролом. Ровно как человек, наделённый нечеловеческой силой. Силой Бога. А ответом мне служит моя субличность, Янона Юрэй, словно оживший фолиант всезнания. И голос её, как всегда лишён хоть намёка на эмпатию: «Ты боишься свободы, — шепчет Янона, — здесь, в этой клетке, твоя сила — лишь теоретическая возможность. Там, снаружи, она станет реальностью, и ты не знаешь, что с ней делать. Тебе комфортно в этом парадоксе, в этой безопасной неизвестности.» Её слова — как ледяной душ. Она права. Я боюсь. Боюсь той ответственности, которая обрушится на меня вместе со свободой. Здесь, в стенах этого лабиринта, я — лишь наблюдатель, зритель в чужом спектакле. Там, снаружи, я стану актёром, режиссёром, злодеем. И этот выбор пугает меня до дрожи. Пальцы судорожно сжимаются в кулак, костяшки белеют. Сила. Она клокочет, пульсирует огнём в каждой клетке, требуя выхода, рвётся наружу. Но я держу её на привязи, как дикого зверя в клетке. Ведь если я выпущу её на волю, что ещё будет мною разрушено? И снова. Снова вихрь воспоминаний терзает сознание, обрывки недавних событий проносятся перед глазами. Бисконтия Фортресс, к тому моменту, наконец, соизволила предстать перед нами с Бай Цю, приглашая в свой кабинет. И, вопреки всему, что я сотворила в той проклятой больнице-лаборатории, лицо её было невозмутимо, даже с намёком на всепрощающую улыбку.

***

[13 дней назад]

В кабинете Бисконтии пахло озоном и дорогим парфюмом — убийственное сочетание для моего и без того расшатанного сознания. Посреди идеально организованного хаоса, каким обычно и отличаются кабинеты гениев или безумцев, она восседала за своим столом, словно королева на троне. Её синие волосы, казалось, мерцали в свете неоновых ламп, а аметистовые глаза изучали меня с холодным любопытством, словно бабочку под микроскопом. Бай Цю, словно тень, прилип к стене, стараясь не привлекать к себе внимания. — Здравствуй, Рин Су-Мие — мой совершенный болид… Кхм… Эксперимент номер три… Очень удачный эксперимент. — промурлыкала Бисконтия, словно довольная кошка, поймавшая мышь. Её голос был мягким и мелодичным, но я чувствовала в нём сталь. — Вижу, твои колёса решили почтить нас своим визитом. И должна признать, твой стиль… весьма впечатляет. Я усмехнулась, плюхнувшись в ближайшее кресло. — Что есть, то есть. Не люблю ходить вокруг да около. У меня тут небольшая проблемка, и ты — единственная, кто может мне помочь. Бисконтия приподняла бровь. — Проблемка? Судя по погрому в приёмной, я бы сказала, у тебя эпическая автомобильная авария. Она указала на стол, заваленный папками и пробирками. — Рассказывай, Рин. Чем на этот раз ты умудрилась удивить мир? — В её голосе звучала легкая насмешка, но я знала, что она заинтересована. Очень заинтересована. И это было именно то, что мне нужно. — Для начала… — Произнесла я, указывая на своего брата, — Видишь того прекрасного юношу позади меня? — Бисконтия кивнула, а я лишь продолжила — Мне нужно, чтобы ты поставила его на ноги. — Хм-м… — Задумчиво протянула она, а затем хмыкнула, — А оплатой, я так понимаю будет, сохранённая мне жизнь? Бисконтия окинула Бай Цю быстрым взглядом, словно сканируя его на наличие скрытых дефектов. «Поставить на ноги» она поняла в своём извращённом смысле. Прикидывая, какие импланты и генетические модификации можно ему вживить. Меня передёрнуло от всех её мыслей, что в моей голове звучали особенно громко. Ох уж эта чёртова способность чтения мыслей, ни секунды покоя. Бай Цю для меня был больше, чем просто обузой или «живым щитом». Он был единственным, кто остался рядом, несмотря на все мои выходки. И я не позволила бы этой безумной учёной превратить его в подопытного кролика. — Оплата будет соответствующей, — отрезала я, голосом монотонным. — Но если ты хоть пальцем тронешь его ДНК без моего ведома, клянусь, твоя лаборатория превратится в радиоактивный пепел. Бисконтия рассмеялась, звук был похож на звон хрусталя. — Какая ты заботливая, Рин. Прямо умиляюсь. Но не волнуйся, я не собираюсь превращать твоего брата в киборга. — Женщина картинно вздохнула, — Хотя, признаюсь, соблазн велик. — Значит всё-таки есть способ исцелить его без стороннего вмешательства? — спросила я. — У тебя ведь есть решение, не так ли? Ты же Бисконтия Фортресс, королева генетического хаоса. Удиви меня. Бисконтия откинулась на спинку кресла, пальцы сложились в причудливый замок. В глазах мелькнул холодный блеск. — Решение? О, да, рыбка моя, решение, безусловно, есть. Но чудес, как ты знаешь, не бывает. Вернее, они случаются, но требуют непомерной платы. Особенно, когда речь заходит о столь… экзотических случаях, как у твоего братца. Его состояние… поистине завораживает. Редчайшая генетическая аномалия, усугублённая, осмелюсь предположить, твоим… не самым благотворным влиянием. Я поморщилась, словно от зубной боли, вспоминая, как жизнь в нём поддерживал Ки Ран, этот безумный гений. Бай Цю… Он и впрямь стал живым воплощением аномалии, человек, выживавший почти год без единой крохи пищи и капли воды. — Говори прямо, — прозвучал ледяной приказ. — Что ты хочешь взамен? Фортресс глубоко вздохнула, пряча дрожащие от страха руки под столом, будто это могло помочь не читать её натуру насквозь. И она сама это прекрасно понимала: — Мне нужен договор о мире, для начала. И, конечно, кое-какие… исследования. Согласись, как одна из моих учениц, было бы глупо упустить такую возможность. — Бисконтия хитро улыбнулась. А моё лицо снова перекосолось, как будто бы меня заставили проглотить кактус целиком. «Одна из учениц…» — Пронеслось в моём сознании. Ах, ну разумеется. Та дрянная школа в Китае, названная в её честь. — «Неудивительно, что я сразу об этом не вспомнила… Слишком бесполезная информация для моей больной головушки.» — Подумай об этом, Рин. — Лишь продолжила она, — Это взаимовыгодное предложение. Ты спасаешь брата, я получаю ценный материал для исследований, а мир — возможно, новое лекарство от неизлечимой болезни и уверенность в том, что завтрашний день наступит… Если ты понимаешь о чём я. — Ты говоришь о моём университете, превращённом в руины или те багровые цветочки, что я оставила на входе сюда?.. Или о моих шальных планах по переустройству мироздания? — Я вскинула бровь, скользнув ироничным взглядом по этой женщине с кокетливой родинкой у губы, пытаясь прочесть её мысли, словно раскрытую книгу. — Разумеется, и об этом тоже, — её губы тронула едва заметная улыбка, — Насколько мне известно, Ки Ран Сон мёртв. Именно он, словно титан, удерживал этот хрупкий мир от безжалостного объятия космоса, запечатывая трещины в куполе над Сеулом. И теперь, ты, как наследница его силы, должна принять эту тяжкую ношу. Я усмехнулась, прокручивая её слова в голове. Ки Ран… вечно он впутывал меня в свои интриги. Даже за гранью жизни его тень нависла надо мной, словно злой рок. — Хорошо, — выдохнула я, — Договор о ненападении. Никаких погромов, никаких взрывов, никаких внеплановых экскурсий в преисподнюю… по крайней мере, в ближайшем будущем. Но взамен ты даруешь Бай Цю полное исцеление и вернёшь к жизни нескольких человек. Тебе ведь это под силу, не так ли? Бисконтия кивнула, озаряя всё вокруг самодовольной улыбкой, в которой читалось: «Дай мне ДНК хоть самого Ки Рана, и я его из пепла воскрешу, даже не вспотею». — Вот и чудненько. — Промурлыкала Фортресс. — Рада, что мы нашли общий знаменатель. Мои двери для тебя всегда открыты. Она протянула руку, и после короткого колебания я ответила на рукопожатие. В ее глазах, помимо ледяного расчета, мелькнул дерзкий огонек азарта, словно она уже предвкушала игру. Вместе с Бай Цю, всё ещё бледным как полотно, мы покинули кабинет Бисконтии. Коридоры, ещё недавно оглашаемые криками, теперь утонули в тихом шёпоте персонала, обсуждающего наше внезапное появление. Пусть судачат. У меня были дела куда важнее, чем беспокоиться об их пересудах. Вскоре Фортресс распахнула дверь в одну из больничных палат: — Можешь оставить его здесь. Я молча кивнула, осторожно укладывая Бай Цю на постель. — Сестрёнка… Снова бросаешь меня? — прошептал он, устало закрыв глаза. Я обернулась, тихо вздохнув: — Это ненадолго, Бай Цю. Отдыхай и ни о чём не беспокойся. Я коснулась его лба, ощущая жар. Его кожа была бледной и прозрачной, словно пергамент. Эта картина всенепременно должна была разорвать моё сердце, уколами жалости. Но вместо этого, я не ощутила ничего, кроме необходимости держаться за подобие человечности. — Я скоро вернусь, — пообещала я. Мой голос звучал уверенно, — И тогда, братец, будь уверен, мы оторвёмся по полной. Я вышла из палаты, оставив Бай Цю на попечение Бисконтии и её команды. Теперь нужно было заняться своей частью сделки. Договор о ненападении… Звучит просто, но на деле это означало, что мне придётся сдерживать свою разрушительную натуру. А это, поверьте, задача не из легких даже после того, когда я дезинтегрировала почти всех своих субличностей. Вырвавшись на улицу, я жадно вдохнула колкий воздух. Сеул, как всегда, пульсировал жизнью, словно раскаленный механизм. По артериям дорог неслись потоки машин, пешеходы и роботы мелькали тенями, каждый погружён в свою гонку. А над всем этим, над самым сердцем города, над всей планетой нависла свинцовая туча угрозы. Знали ли они? Конечно. Но продолжали влачить свое существование, словно запрограммированные. Куда бежать? Жизнь — цепь бытовых забот, семья, долги… Плевать до тех пор, пока лезвие опасности не коснётся их горла. Я направилась к своей машине (вот так легко присвоила себе тачку Ки Рана, потому что могу позволить), этому алому болиду. «Красный — мой любимый цвет… О, да, всё ещё предусмотрительный безумец Ки.» Запрыгнув внутрь, я завела двигатель, наслаждаясь рокотом мотора. Нужно было разобраться с последствиями моего «визита вежливости» в университет. Слухи о моей выходке уже наверняка разлетелись по всему городу. И, к сожалению, большая их часть окажется правдой. Первым делом стоило связаться с оставшимися в живых преподавателями и студентами. Принести извинения, возместить ущерб… Что-то в этом роде. Звучит, как насмешка, учитывая масштаб разрушений, но делать что-то нужно. И самое главное — нужно было убедиться, что никто не пострадал серьёзно. Хотя, вряд ли кому-то удалось избежать встречи с моими «колёсами». Включив автопилот, я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. В голове роились мысли, как потревоженные осы. Бай Цю, договор с Бисконтией, руины университета, угроза, нависшая над Сеулом… Слишком много всего навалилось. Нужно было найти способ всё это разрулить, не сойдя с ума. А лучше — не разнеся всё к чертям собачьим. Открыв глаза, я уставилась в окно. Город плыл мимо, словно декорация к безумному спектаклю. И я, Рината Шинмэтцу, играла в этом спектакле главную роль. Роль разрушительницы, спасительницы, наследницы… Какая разница? Главное — выжить. И помочь выжить тем, кто мне дорог. Даже если для этого придется заключить сделку с дьяволом. …И голос, словно похоронный набат, в гулком хитросплетении ленты Мёбиуса: «1 209 600 секунд…»

***

[Настоящее]

Цифры продолжали преследовать меня, будто мерцая во мраке лабиринта. А Янона Юрэй, моя вечная тень, моя ипостась, молчаливо наблюдала за моими метаниями. Её отсутствие эмпатии, как ни странно, было для меня своеобразной опорой. Она видела меня насквозь, не питая никаких иллюзий. Она не льстила, не утешала, а лишь констатировала факты, какими бы горькими они ни были. Цифры, как назойливые мухи, жужжали вокруг моей головы, складываясь в уравнения, лишённые всякого смысла. Они обещали ответы, но вместо этого лишь множили вопросы. Я была пойманной в ловушку этих зеркал, не отражающих сути, где каждое решение ведёт к ещё более сложной дилемме. И Янона Юрэй, словно безмолвный страж, стояла на пороге, не позволяя мне сбежать от самой себя. Я пыталась найти хоть какую-то зацепку, намёк, который бы указал мне верный путь. Но всё было тщетно. Мои попытки напоминали отчаянные гребки тонущего человека, только ещё больше утягивающие меня на дно. И не о тишине и покое грезила душа моя, и уж тем более не о гибели мира. Просто не было у меня мечты, ведь потолок, нависший надо мной, был так неимоверно высок, что казалось, до него не дотянуться никогда. Оставалось лишь вести нескончаемые, опустошающие споры с собственным разумом и с высоты своего мнимого превосходства наблюдать за теми, кто жаждет знаний. Смотреть с горьким сочувствием, ибо знала я, сколь дорогой ценой порой приходится платить за прозрение. И вот в очередной раз, моя голова решила устроить круиз по воспоминаниям. Ах, кажется, к тому моменту, я как раз научилась отделять своих альтер-эго, делая из них подобие всевидящих глаз. Так, оставив Янону Юрэй наблюдать за Бай Цю, я смогла лицезреть довольно любопытную картину, в то время пока сама я, с пустыми глазами приносила извинения перед выжившими… Хотя с их стороны, это скорее было похоже на угрозу из разряда: «Извинитесь, если не хотите сдохнуть.» Или «Прошу прощения, что убила так много людей, но мне вообще-то нихуя их не жаль.»… Кхм, о чём это я вообще? Ах, да. То самое, что увидела моя вечно жаждущая знаний, субличность…

***

[10 дней назад]

Янона Юрэй — призрачный зритель в театре абсурда, наблюдала за Бай Цю. Его дыхание — рваное и хриплое — напоминало предсмертный шёпот, затерянный в лабиринтах пустой трубы. Кожа бледная, как лунный свет, отражённый в застывшем зеркале озера, контрастировала с вороньим крылом его длинных волос, рассыпанных по белоснежной подушке, словно ночная тень на девственном снегу. Полуприкрытые очи — два чёрных омута, колеблющиеся между явью и небытием, не смели ни распахнуться в отчаянии, ни сомкнуться в блаженном неведении. В его юношеских чертах сквозила хрупкость фарфоровой куклы, готовой рассыпаться в прах от малейшего прикосновения. «Смерть — это лишь сон без сновидений», — пронеслось в её сознании эхом чужих мыслей, привычная для неё, отстранённая философия призрака. В палате витал тошнотворный запах лекарств и стерильности, но Янона ощущала лишь терпкий аромат страха, въевшийся в стены, словно древняя плесень, пропитавшая каждую трещину этого места. Бисконтия и её команда, подобно безмолвным жрецам у алтаря, совершали свой ритуал над телом Бай Цю, отчаянно пытаясь удержать его на зыбкой грани между жизнью и небытием. Их лица — маски непроницаемой сосредоточенности, но в глазах — отблески отчаяния, искры угасающего костра, обречённого на гибель в надвигающейся буре. И внезапно, словно нож, вырвавший мгновение из ткани вечности, Бисконтия приказала всем покинуть помещение. Тяжелый вздох сорвался с её губ, словно предсмертный крик раненой птицы, когда она приблизилась к ложу юноши. Опустившись рядом, она казалась изваянием самой Скорби, высеченным из мрамора отчаяния. Дрожащая ладонь, словно испуганный мотылек, коснулась его головы, и она замерла, веки сомкнулись, будто в безмолвной мольбе, ища ответ в глухом диалоге с самой Смертью. — Деление клеток — перенос… Регресс — Амбасадорра… Прогресс — Бай Цю… — прошептала она, и одинокая слеза, словно осколок разбитого сердца, прочертила борозду на щеке. Кожа её, словно пергамент, брошенный в адское пламя, обуглилась и сморщилась, старея с неумолимой скоростью, подобно песку времени, сквозь пальцы утекающему в вечность. В обмен на искру жизни Амбасадорры, она вдохнула «дыхание бытия» в юношу. Амбасадорра и Евгения — лишь отражения Бисконтии из плоти и крови, живое эхо её ускользающей сущности. Но теперь, когда одна из них, разделившая бремя веков Бисконтии, канула в лету, годы, прожитые Амбасадоррой, обрушились на Фортресс, словно карающий бумеранг судьбы, нашедший свою жертву. Не открывая глаз, она прохрипела старческим хрипом, словно из глубин могилы, и, шатаясь, поднялась с постели. Обхватив лицо дрожащими руками, прошептала: — Деление клеток — замена. Прогресс — Евгения. Регресс — Бисконтия. В следующее мгновение она расцвела вновь, но уже не женщиной тридцати лет, а юной девой, едва достигшей двадцатилетия. Евгении же не суждено было выдержать груз 280 лет — истинный возраст Бисконтии — и она рассыпалась в прах, словно карточный домик. Закончив этот странный ритуал, Бисконтия окинула взглядом палату. Её юное лицо выражало лишь холодное безразличие, словно только что написанный холст, не тронутый кистью чувств. «Все проходит, и это пройдет», — казалось, шептали её безупречные уста, воплощая философию вечной реинкарнации. Янона Юрэй, бесстрастный наблюдатель, фиксировала каждое мгновение, словно гравюру на костях времени. Её суть, сотканная из пепла и теней, не ведала ни жалости, ни сострадания. Она была зеркалом, отражающим правду, какой бы жестокой она ни была. «Весьма занятно», — безмолвно провозглашала она, накапливая информацию, как алхимик собирает ингредиенты для смертельного зелья. Фортресс лишь тяжело вздохнула: — Ха-а… Твоё исцеление обошлось и впрямь чертовски дорого. — произнесла она, собираясь покинуть больничную палату, словно тень, ускользающая в ночи. Но внезапно в глазах Бай Цю вспыхнула жизнь, и он удивлённо вскинул голову, наконец вынурнув из небытия. — Кто ты? — прошептал юноша, его голос — слабый ручей, пробивающийся сквозь камни долгого молчания. Девушка лишь едва усмехнулась: — Твоя спасительница. — Произнесла она, обернувшись, — Главврач отделения individual: cultivation — Бисконтия Фортресс собственной персоной! Бай Цю моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова раскалывалась, словно в ней кузнечным молотом отбивали ритм забытой мелодии. «Бисконтия Фортресс… главврач?» — эхом отдавалось в его сознании. Он помнил лишь обрывки кошмаров, белые стены, маски врачей и нестерпимую боль, пронзающую всё тело. Эта же девушка… от неё веяло свежестью весеннего утра, не имеющей ничего общего с запахом лекарств и смерти, что преследовал его в полузабытьи. Янона Юрэй застыла в своем невидимом углу, наблюдая за этой сценой, как за очередной страницей бесконечной книги. Её не интересовали ни чувства юноши, ни самопожертвование девушки. Она была лишь коллекционером фактов, безжалостным архивариусом тайн, которые люди так отчаянно пытались скрыть. Бисконтия, а вернее, теперь уже Евгения, не стала задерживаться. «Отдыхай, Бай Цю. Тебе нужно восстановить силы,» — бросила она через плечо, направляясь к выходу. Её движения были лёгкими и грациозными, словно у танцовщицы, но в этой легкости чувствовалась какая-то отстранённость, словно она уже мысленно была далеко отсюда. Бай Цю проводил её взглядом, пока дверь не закрылась за ней. Он остался один, в белой палате, один на один со своими вопросами и мучительной пустотой в памяти. «Кто я? Что со мной произошло?» — шептал он в пустоту, но в ответ слышал лишь эхо собственного голоса, растворяющееся в тишине больничных стен. Янона, застывшая в своем призрачном наблюдении, чувствовала, как тонкая пелена сомнения окутывает палату. Вопрошающий взгляд Бай Цю, словно луч прожектора, пробивался сквозь тьму. «Цена бессмертия — забвение», — шептала Янона, понимая, что Бай Цю предстоит столкнуться не только с физическим исцелением, но и с мучительным осознанием цены, заплаченной за его возвращение. …И голос, подобно погребальному колоколу, снова гулко отдаётся в бесконечном лабиринте: «1 209 600 секунд…»

***

[Настоящее]

Воспоминания, словно ядовитый плющ, оплетали сознание, затягивая в пучину сомнительных моральных дилемм. Сердце — не камень, но и не фонтан сострадания. Где-то глубоко внутри, под броней цинизма, тлела искра любопытства, но никак не сочувствия. Бисконтия Фортресс — загадочная фигура на шахматной доске бытия, жертва или палач? Ответ, казалось, погребён под толщей веков, в архивах генетической памяти. — Наверное, ей было тяжело, да? — Вопрошаю я в пустоту. — Вот так просто лишить жизни свою семью, пусть и выращенную в пробирке, — Должно быть, за показной улыбкой скрывалась неимоверная боль… — Произношу, и голос мой звучит лишённый всяческих эмоций. Янона Юрэй задумчиво качает головой: «Тяжело? Боль? — передразнивает она меня безмолвно, — Скорее, необходимость. Хирургическая точность в каждом движении, холодный расчёт стратега, играющего на поле вечности. Боль — удел смертных, а она… она — арбитр, палач и жнец в одном лице. Не жди от неё слёз над могилой, она уже оплакала их за все прошедшие эпохи.» — Возможно. — Лишь соглашаюсь я с ней. И снова я погружаюсь в этот беспросветный мрак. Отсутствие просвета. Отсутствие новизны. Отсутствие усталости, апатия, полное отсутствие эмоций. В приступе экзистенциальной тоски я наношу себе порезы на запястьях, и багряными струями, словно нити Ариадны, вывожу на зеркалах причудливые письмена, будто пытаясь предсказать или, возможно, изменить предначертанное. Но Янона Юрэй, словно прорицательница, мгновенно считывает мои намерения. — Наивно полагать, что кровавые знаки укажут выход из этого лабиринта. Вопреки распространенному мнению, этот след ведёт не к спасению, а в самую пучину отчаяния, в эпицентр тьмы. Ты заблуждаешься, Рината Шинмэтцу, если думаешь, что эти багряные письмена откроют некие сакральные знания. Ты лишь оскверняешь зеркало, отражающее твою собственную ничтожность. В ответ на её слова, я позволяю себе лишь высокомерную усмешку. — Ты всего лишь проекция моего подсознания, альтер-эго, порождённое моими внутренними демонами. Каково это — осознавать, что ты ниже даже ничтожества, а? Мои слова, словно осколки льда, вонзаются в маску её показного спокойствия. На мгновение в глазах Яноны вспыхивает подобие гнева, но мгновенно гаснет, оставляя лишь бездонную пустоту, зеркальное отражение моего внутреннего мира. Она — лишь эхо, отзвук моих собственных страхов и сомнений, тень, скользящая по стенам моего сознания. — Ничтожество, — парирует она, — является исходной точкой. Как феникс возрождается из пепла, так и из хаоса рождается порядок. Рината, твоя боль — это не проклятие, а ключ к освобождению. Бездна всегда смотрит на тебя, но не бойся, ибо в этой бездне, помимо тьмы, можно обнаружить отблески звёзд. И, кстати… Ты, разумеется, осознала, что Бисконтия способна поддерживать процесс клеточного деления, обеспечивая «дыхание жизни» максимум для трёх индивидуумов одновременно, не так ли? Я лишь отвожу взгляд от окровавленного зеркала, от этих багряных вен, что проступают на амальгаме, хотя на самом деле, прекрасно ориентируюсь в условиях пониженной освещённости. Росписи расползаются по стеклу, словно корневая система токсичного дендрита, нарушая закон фрактальности Мандельброта. Её слова — истёртая пластинка, но сквозь диссонанс пробиваются модуляции истины, погребённой под слоем цинизма, закованной в броню лицемерия. — Действительно… — усмехаюсь я. — В момент пробуждения, при первой нашей с ней встречи… Первичный импульс, зафиксированный нейронами, представлял собой, вероятнее всего, её «дыхание жизни». Она осуществила ревитализацию, жертвуя, по всей видимости, одной из своих кукол. Однако, это лишь часть уравнения. Созерцая пространство перед собой, я внезапно обнаруживаю дверной проём. Мой взгляд фиксируется на неоновой сигнализации «EXIT», подтверждающей, что навигация по лабиринту не потребовала применения деструктивных методов. Янона Юрэй подтверждает: — Ревитализация субъектов, отрицающих возвращение к жизненным функциям, невозможна. Ни ты, ни Виён Хэ не желали возвращаться к жизни. Однако, Бисконтии, судя по всему, была поставлена задача: восстановить ваши жизненные показатели любой ценой, что и обусловило применение её специализированной способности. В остальных случаях, полагаю, регенерация на основе ДНК-анализа представляется статистически вероятной. — Однако… — шепчу я, приближаясь к выходу из лабиринта, моя рука застывает над механизмом открывания двери. — Существует переменная, не учтённая в уравнении. Если Бисконтия способна поддерживать лишь три жизни, то чья же нить была оборвана во имя моего воскрешения? Дверь с тихим шипением отворяется, выпуская меня в стерильный коридор, залитый неестественно ярким светом. Он бьёт в глаза, словно плеть, выжигая остатки тьмы. Янона Юрэй остаётся позади, силуэтом, тающим в полумраке лабиринта. Её голос, словно шёпот ветра, доносится вслед: — Ответ кроется в твоей генетической памяти, Рината. В тех самых архивах, что ты безуспешно пыталась прочесть, используя кровь как чернила. Помни, змея кусает свой хвост, образуя круг вечности. Но только тот, кто способен разорвать этот круг, обретёт истинное знание. Я останавливаюсь на пороге, вдыхая разрежённый воздух свободы. Ирония судьбы: свобода, выкованная из цепей долга, из осколков чужой жертвы. В голове пульсирует мысль, как раскалённое железо: кто был тем третьим? Этот вопрос, словно заноза, вонзается под кожу, отравляя сладкий вкус триумфа. И это, разумеется тот вопрос, на который я бы никогда не желала знать ответа. — Слишком много воды утекло с тех пор… Так что… Какая теперь разница? — Вопрошаю в мыслях. Мой взгляд устремлён вперёд, когда я иду коридору и лишь горько усмехаюсь в слух: — Ах… Так это всего-лишь ещё один лабиринт… Только на этот раз, ужасно сильно режет глаза. Кажется кто-то хочет, чтобы я ослепла. Я моргаю, пытаясь привыкнуть к этому невыносимому свету, словно меня вытащили из уютной пещеры прямиком на дискотеку солнца! «Ослепнуть? Ха! Не на ту напали!» — думаю я, и в моей голове уже выстраивается коварный план по приобретению солнцезащитных очков с диоптриями. Главное, чтобы стразы были поярче! Иду по коридору, словно по подиуму, представляя, что за мной тянется шлейф из искр и комплиментов. «Рината Шинмэтцу, ваш выход!» — объявляет воображаемый конферансье, и я небрежно поправляю несуществующую корону. Этот лабиринт из света и стерильности, конечно, не сравнится с тем, из которого я только что выбралась, и… И снова... Снова воспоминания накрывают меня волной. Помнится, к тому моменту, я как раз закончила со всеми своими делишками в Университете, собрала все необходимые ДНК для воскрешения, и собиралась навестить Бай Цю в больнице... Однако, случилось непредвиденное... Точнее, разумеется для меня это было вполне ожидаемо, но ведь так обычно говорят люди, когда происходит нечто из ряда вон верно?... И этим нечто была Лин Сюэ, моя глупая сестра.