Эпилог.

Тьма обрушилась внезапно, как гильотина. Разум, ещё недавно опьяненный опасной игрой, вдруг провалился в бездну. И в этой бездне не было ни Габриэля, ни его обжигающего взгляда, лишь давящая пустота и ощущение ледяного одиночества. Будто вырвали из цветущего сада и бросили в бесплодную пустыню. Казалось бы, я должна была ощутить привкус предательства, но всё, что я испытывала лишь некое облегчение. Затем пришло осознание: я лежу на чём-то жёстком и холодном, а в горле пересохло так, будто я три дня скиталась по Сахаре. Открыв глаза, я увидела лишь сгущающуюся тьму, без единой капли света. Обойдя периметр из стороны в сторону, я поняла лишь то, что это не лабиринт. Кажется, я была в подвале. Габриэль… Где он? Неужели это и есть его игра? Превратить меня из королевы бала в пленницу тьмы? Жестоко, но… чертовски в его стиле, что я позволила себе даже нервную ухмылку. — Тц… Чего ещё можно было ожидать от сына семьи Сон? — Лишь произнесла я, облокотившись у ближайшей стены. Слова эхом прокатились по затхлому помещению, нарушая тишину, словно брошенный камень в стоячее болото. Знаю… Я, как мотылек на пламя, сама летела в его сети, очарованная смертельным танцем. Лишь потому, что проклятые чувства мои к нему — были, похоже, безответны. Если в конце концов он принял решение сдать меня его семье. По крайней мере, именно к такому выводу я и пришла. Покачав головой, я лишь попыталась встать, но тело отозвалось протестом, словно из него вынули все пружины. Слабая, сломленная кукла, брошенная в пыльный чулан. Неужели это и есть мой финал? Превратиться из дерзкой кокетки в жалкую пленницу? Нет, это не в моих правилах. — Телепортация… — произнесла я уверенно, но с толикой сомнения, обдумывая оптимальную точку назначения, дабы избежать нежелательной материализации в твердой среде, будь то стена или, что еще хуже, земная толща. Координаты, словно взбудораженный рой, заполнили мой разум. Я лихорадочно искала среди обрывков памяти, пытаясь извлечь из мутной глубины сознания необходимую пространственную привязку. И в этот момент Янона Юрэй, будто бы снизошла до помощи, предварительно одарив меня порцией едкой иронии. «Да ладно тебе, горе-злодейка, — прозвучал насмешливый голос в моей голове, — Неужели такая простая задача, как припоминание координат собственной спальни, вызывает столько затруднений? Но так уж и быть… Координаты…» «Горе-злодейка»… Пожалуй, определение весьма точное. Однако, разве злодей, купающийся в багровых реках пролитой крови, будет кропотливо собирать фрагменты ДНК, словно осколки разбитого зеркала, даруя им возможность регенерации и возрождения посредством достижений науки, или способностью «деления клеток»? И, разумеется, всё это руками Бисконтии Фортресс. В конце концов, я понимала лишь то, что увязла в трясине безнравственности, где каждый урок — лишь надгробный камень на могиле развлечения. Кажется, с момента моего второго рождения судьба набросила на меня петлю, а третье «рождение» лишь затянула её туже: мое появление ознаменовало не восхождение, как думалось мне ранее, а низвержение дьявола в бездну абсурда. Дьявола, чьё отражение в кривом зеркале реальности искажено до неузнаваемости. Казалось бы, окрась небеса в цвет запекшейся крови, окропи руки багрянцем чужой плоти, растопчи чужие мечты, как виноград в давильне страстей. Но нет. Я — лишь жалкая тень того монстра, которого Ки Ран хотел видеть, когда щедро одарил меня своими способностями. По крайней мере, именно к такому выводу я пришла, пытаясь прочитать мотивы его поступка. В конце концов, я лишь проигнорировала подколку Яноны, сосредоточившись на нужной формуле. Закрыв глаза, я мысленно продиктовала координаты, а затем ощутила, как внутри меня зарождается тепло. Разрушительная энергия, словно маленькая искорка, разгоралась, наполняя каждую клеточку тела и в то же мгновение разрушая всё строение тела до основания. Резкий рывок, головокружение, и мир перевернулся с ног на голову. Я умирала и возрождалась по меньшей мере около сотни раз, прежде, чем наконец настигла конечной точки. На мгновение я потеряла ориентацию, но затем почувствовала под ногами мягкий ковёр. Открыв глаза, я облегченно выдохнула. Я дома. В своей комнате. В Китае. Пусть и немного потрепанная, но живая и невредимая. Но… — Какого чёрта?! Почему я в Китае?! Янона, чтоб тебя! И почему именно это место?! Это же поместье семьи Бай! Яростный шёпот, словно лезвие, рассёк тишину роскошной, но покрытой толщей пыли спальни, отскакивая от стен, словно отполированный гранит. Облегчение, на которое я так надеялась, растворилось в едком раздражении. Китай! Из всех возможных локаций, из всего геопространственного многообразия, именно Китай? «Ad impossibilia nemo tenetur, дорогая, — невозмутимо констатировала Янона, демонстрируя глубокое понимание латинской сентенции. — Видишь ли, в условиях острой стрессовой реакции, человеческий мозг, согласно исследованиям в области нейрофизиологии, имеет тенденцию репродуцировать наиболее яркие и эмоционально значимые воспоминания. А где, позволь спросить, сконцентрированы наши самые интенсивные и устойчивые энграммы? Верно, в Китае!» «Это не оправдание!» — мысленно огрызнулась я. Однако, в глубине души понимала, что Янона права. Китай действительно был для меня убежищем, местом, где я чувствовала себя в безопасности. Но сейчас мне нужна была не безопасность, а месть! Но с другой стороны месть кому? Этому Габриэлю, который хотел запереть меня в клетке, пытаясь удержать? Я была более чем уверена, что им движел страх того, что такой важный субъект как я, сбежит из лабиринт снова. Но… «Всё-таки что-то здесь не сходится…» Сбросив с себя остатки оцепенения, я направилась в ванную. Но что самое странное, в поместье было невероятно тихо и так же пыльно как и в моей спальне, будто бы здесь уже давно никто не жил. «Как странно…» Лишь на секунду задумалась я, решив разобраться с этим позже. В зеркале отразилось осунувшееся, бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Не самое лучшее зрелище для королевы бала, собирающейся объявить войну. Но ничего, это дело поправимое. Пара часов сна, макияж, и я снова буду в форме. А затем… «А затем…» — голос Яноны вдруг прорезал тишину, — «Тебе необходимо увидеть это… Нечто, способное повергнуть в трепет даже закаленного наблюдателя. Нечто, что заставит содрогнуться от ужаса, сравнимого с тем, что испытали жители Помпеи в 79 году нашей эры, согласно Плинию Младшему.» Я застыла, вперив непонимающий взгляд в собственное отражение. Ужас? Янона, безусловно, склонна к гиперболам, но в этот раз в её голосе прозвучал оттенок, пробудивший во мне некое подобие беспокойства. Обычно, её речь — это каскад колкостей и сарказма, но сейчас… сейчас её тон был окрашен неприкрытой, почти осязаемой тревогой. Выйдя из ванной, я подошла к окну. За ним раскинулся знакомый пейзаж Пекина: небоскрёбы, утопающие в дымке, пёстрые вывески, суетливые улицы. Ничего необычного. Но что-то все равно казалось не так. Будто в привычную картину вкралась фальшивая нота. И тогда я увидела это. Вдалеке, над горизонтом, висела… трещина. Искривлённое пространство, словно кто-то разорвал небо на части. От этой аномалии исходил зловещий свет, окрашивающий всё вокруг в багровые тона. Опустив взгляд, я увидела внизу хаотичное нагромождение разлагающихся тел и скелетов, словно сошедших с полотен Босха. «Китая больше нет.» — констатировала Янона ледяным тоном, — «Твоей матери… Семьи Бай… Никого. Никто не выжил. Атмосферное давление, вероятно, стремительно упавшее в результате знакомого нам с тобой катаклизма, поглотило всю Поднебесную, оставив лишь это… это кладбище цивилизации.» Внутри меня словно что-то оборвалось. Невозможно. Это не может быть правдой. Мой Китай, моя семья… всё, что мне было дорого, исчезло в одно мгновение? Отчаяние захлестнуло меня с головой, вытесняя гнев и жажду мести. Я чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в огромном, враждебном мире. Я, не помня себя, выбежала из комнаты. Ноги сами несли меня к выходу из особняка, словно влекомые невидимой силой. Я должна увидеть всё своими глазами, убедиться, что это не кошмар, не злая шутка. Но чем ближе я подходила к воротам, тем отчётливее понимала: Янона не врала. За пределами поместья простиралась выжженная земля, усеянная обломками и телами. Воздух был наполнен удушливым запахом гари и смерти. Мир вокруг меня рушился, рассыпаясь на осколки. Но, как ни странно, в этом хаосе я чувствовала странное успокоение. Все мои планы мести, все обиды и амбиции казались такими ничтожными, такими неважными перед лицом этой вселенской катастрофы. Что теперь имеет значение, если всё, что я знала и любила, уничтожено? Я стояла посреди этого апокалипсиса, одна, сломленная, но живая. И в этой пустоте, в этом отчаянии зарождалось новое чувство. Не месть, не гнев, а… ответственность. Если я единственная, кто остался, значит, я должна что-то сделать. Найти тех, кто выжил. Помочь им. Построить новый мир из руин старого. «И зачем тебе это?» — Лишь холодно усмехнулась Янона, — «Разве люди хоть когда-нибудь были важны для тебя? Зачем тратить силы на этих несчастных, на тех, кто тебе даже «спасибо» никогда не скажет? Ведь никто из них даже не узнает, какую цену ты была готова заплатить лишь бы возродить эту страну.» Я лишь холодно улыбнулась в ответ: — Цена… Знаю, — Лишь произнесла я, поднимая голову к небу, — Знаю то, как наивно и самонадеянно звучу даже в собственной голове. Воздух сгустился, словно патока, обволакивая меня липким осознанием. Слова Яноны, как ледяные иглы, пронзали мою броню равнодушия. Да, я никогда не была матерью Терезой. Мои руки обагрены кровью, а сердце, казалось, давно превратилось в камень. Но даже в самой глубокой тьме теплится искра надежды, пусть и слабая, как пламя свечи на ветру. И эта искра заставила меня принять решение. «Что есть человек, как не тростник, слабейший в природе, но тростник мыслящий?» — пронеслось в голове. Я не тростник, конечно. Скорее, сорняк, пробивающийся сквозь асфальт отчаяния. Сорняк, который требуется уничтожить, пока он не укрепил свои корни в земле. Но внутри поселилась ледяная решимость. Боль утраты никуда не делась, но она словно закалила меня, сделала сильнее. Первым делом — найти других выживших. Если поместье Бай уцелело, возможно, есть и другие места, где люди смогли укрыться. Я использовала остатки своих сил, чтобы создать вокруг себя защитный барьер, который хоть немного спасёт от радиации и прочих прелестей постапокалиптического мира. Затем, глубоко вдохнув отравленный воздух, я двинулась в путь. Я шла и телепортировалась несколько дней, избегая разрушенных городов, стараясь держаться подальше от багровой трещины в небе. Пейзаж был ужасающим: выжженные поля, искорёженные здания, трупы, валяющиеся повсюду. И среди этого кошмара не было ни одного намёка на жизнь. — Сколько лет прошло с инцидента? — вопросила я, и эхо моего голоса растворилось в окружающей пустоте. Янона, в ответ на мой вопрос, лишь издала тихий, обречённый вздох: «Приблизительно два года. Анализ новостных архивов, к сожалению, не позволил установить точную дату, но, согласно имеющимся данным, событие произошло в конце декабря 3335 года. Последовавшие за этим события привели к полному прекращению авиасообщения с Китайской Народной Республикой и разрыву всех форм коммуникации. Территория страны была классифицирована как зона, непригодная для поддержания человеческой жизни, и внесена в список зон отчуждения класса «Дельта», согласно директиве № 17-КБ/3336, от еврокомиссии по чрезвычайным ситуациям.» Два года… Два года мой хрупкий мир из камней жил, не зная о том, что Китай пал жертвой космического катаклизма. Два года я блуждала в лабиринтах своих обид, не подозревая, что мою родину пожирает бездна. Ирония судьбы хлестала по щёкам, словно ледяной ветер. — Ты ведь знаешь… Я не собираюсь спасать человечество, — вдруг произнесла я, и горькая, как полынь, слеза, словно запоздалый приговор, обожгла щёку. Солёная влага предательски выдала ту хрупкость, которую я так старательно скрывала за маской безразличия. Почему? Почему эта слабость до сих пор разъедает меня изнутри? Неужели, достигнув апогея власти, я лишь возвела вокруг себя невидимую тюрьму, добровольно заточив себя в ней, убедив себя в том, что неспособна чувствовать гнев или грусть?.. Невозможно… Это абсурд. Ведь отсутствие негативных эмоций — это дефект за одну из моих способностей. Хотя… Будем честны, это не похоже на плату за силу. Скорее, её извращенное проявление. «…Сказала она и, воспарив ввысь, одним махом разорвала небесную твердь, дабы навеки избавить Китай от трещины… — передразнила Янона, в её голосе отчетливо звучала колкая ирония. — Ах, оставь. Твоя патологическая противоречивость, знаешь ли, вызывает у меня стойкое желание отвесить тебе знатную пощёчину. Но увы, и ах. Я лишь бесформенная субстанция.» — Я не собираюсь спасать человечество, — повторила я, словно заклинившая пластинка, — Я просто залатаю дыру в своём личном аду. Ведь эти грёбанные специалисты в скафандрах, даже этого сделать нормально не смогли! Кучка идиотов! — Мой голос звенел сталью в мёртвом воздухе, рассекая тишину, словно скальпель хирурга. — Знаю… Мне плевать на этих людей. Мне плевать на этот мир. Но я не позволю этой трещине сожрать мои воспоминания! Я подняла руку, ощущая, как внутри меня бушует хаос. Энергия, словно раскалённая лава, грозила вырваться наружу, поглотив меня целиком. Но я сдержала её, направив всю свою мощь в одну точку — туда, где небо кровоточило разрывом. «Contra spem spero,» — прошептала я, словно заговор. Ракетой, выпущенной из катапульты отчаяния, я взмыла ввысь, пронзая саван мертвой атмосферы. Ветер, словно свора адских гончих, терзал меня, рвал в клочья не только одежду, но и саму плоть. Но я не ощущала леденящего прикосновения смерти, ибо внутри бушевало пламя, пожирающее всё на своем пути, словно дракон, пробудившийся от вековой спячки. Дыра в небе становилась всё больше, ближе, всё ужаснее, словно пасть Левиафана, готовая поглотить мир. И тогда, словно ответный удар судьбы, я обрушила на эту бездну всю свою испепеляющую ярость, всю клокочущую ненависть, всю безумную любовь к тому, что было растоптано и уничтожено. Энергия, вырвавшаяся из глубин моей души, ослепила всё вокруг, подобно взрыву сверхновой, предвещающему гибель галактик. Мир задрожал, содрогнулся в предсмертной агонии, но устоял, словно титан, выдержавший натиск богов. Трещина в ткани реальности затянулась, словно самовосстанавливающееся волокно, залатывающее разрыв в пространстве-времени. Обессиленная, подверженная гравитации Земли с ускорением 9.8 м/с², я неслась к неминуемому столкновению с поверхностью, отделенная от гибели лишь тысячей километров вакуума. В этот критический момент прозвучал голос Яноны, холодный и бесстрастный, как звучание камертона: «Рината Шинмэтцу, спешу констатировать, что остаточный коэффициент безопасности для контролируемого приземления находится на критически низком уровне, стремящемся к нулю.» — произнесла она, словно отсчитывая миллисекунды, отделяющие меня от сингулярности. — «Однако, тебе прекрасно известна стоимость конвертации столь неблагоприятного сценария в приемлемые параметры безопасности.» Я летела навстречу земле, как сломанная кукла, и её слова, как эхо, звучали в голове. Она права. Но даже так, я лишь мысленно покачала головой: «Я не могу. И ты прекрасно знаешь почему…» Ведь цена моего спасения — её исчезновение. Растворение Яноны в бездне моего существа, поглощение её света, её разума, её силы. Но кто я без неё? Лишь жалкая оболочка, пустая скорлупа, лишённая искры разума, совести, той самой нравственности, которую я так презрительно отбрасывала. Она была моим якорем, той частью меня, что удерживала от окончательного падения. Других я поглотила без сожаления, становясь той, кто я есть сейчас: разрушительницей, ищущей уродливую красоту в хаосе, жаждущей плести интриги и, в то же время, страстно желающей своей смерти, зная, что она недостижима. Я ненавижу судьбу, но корчусь в агонии предопределённости. И, напоследок… всем сердцем мечтаю о вечном покое, о тишине в моём маленьком, хрупком мире, сотканном из боли и камней, но в ответ получаю лишь новые хитросплетения интриг, ведь любопытство моё, проклятие, будто насмешка судьбы. Тишина. Лишь свист ветра в ушах и неотвратимое приближение земли. Внутри пустота, перемешанная с каким-то странным, болезненным облегчением. Неужели всё закончится так? Без триумфа, без мести, без надежды? Лишь падение в бездну, в небытие. Сердце сжалось от внезапной, острой тоски. «Прощай…» — прошептала я в мыслях, зная, что она услышит. И в этот момент почувствовала, как что-то внутри надломилось. Не физическая боль от падения, а душевная, разрывающая на части. Слёзы, обжигая кожу, хлынули потоком, смывая остатки безразличия. В голове промелькнули обрывки воспоминаний: наши споры, наши шутки, её язвительные комментарии, которые так раздражали и одновременно забавляли. Её холодный расчёт, её бесстрашие, её способность видеть мир таким, какой он есть, без прикрас и иллюзий. Янона… она была моим зеркалом, отражением моих самых тёмных и самых светлых сторон. И лишь потому, идея расстаться с ней, даже ради спасения, казалась предательством. «Слишком рано прощаешься, моя наивная интро,» — прозвучал голос Яноны, обрётший неведомую доселе нежность и приглушенность. — «Я не молю о моём распаде, я вменяю его тебе в обязанность. Неужели эфемерная сентиментальность способна воспрепятствовать твоему выживанию? Рината, уясни: это не терминальная стадия. Мы — Элона, Юнона, Дэнона, Синон и даже Миппи… и я… — мы будем имманентны твоей сущности, запечатлены в лабиринтах памяти, циркулировать в твоей кровеносной системе. Ты станешь носителем нашего наследия, подобно тому, как несёшь бремя продуктов собственной деструктивной деятельности. Проще говоря… Ты понесёшь меня в себе, как несёшь всё то, что потеряла. Всё то, что уничтожила.» Земля неслась навстречу, размытый калейдоскоп обречённых полей и искорёженных городов. Последний рубеж, за которым — ничто. И внезапно, словно из небытия, выросла тонкая нить — луч энергии, пронзивший мёртвую атмосферу и подхвативший меня в свои объятия. Момент триумфа и трагедии слились воедино, как яд и противоядие в одной чаше. Янона, моя Янона… её жертва стала моим воскресением. Боль разливалась по сознанию обжигающим прикосновением, когда её свет, как последняя искра надежды перед лицом всепоглощающей тьмы, медленно угасал в моей душе. Не исчезла, нет, не могла. Она вросла в меня, словно осколок звезды, навеки впечатанная в самое сердце, кровоточащую память. Голос её затих, но эхо осталось — отголоски мудрости и иронии, переплетённые с моей собственной душераздирающей какофонией, болезненным аккордом пережитого. Я рухнула на землю, сломленная, как птица с перебитыми крыльями, но уже не в ледящую бездну небытия, а в спасительные, хоть и грубые, объятия гравитации. Вокруг меня взметнулась песчаная буря, рождённая всей тяжестью моего падения, словно оплакивающая ту, прежнюю меня, что с проклятьем на устах бросалась навстречу неминуемой гибели. Поднялась. Огляделась. Небо над головой — чистое, без единого намёка на зловещую трещину, зияющую рану в мироздании. Инстинктивно, как лунатик, я побрела в неизвестном направлении, гонимая ветром и отчаянием. Куда? Зачем? Не знаю. Когда последние, жалкие крупицы сил оставили меня, я просто рухнула на колени на грязный, бездушный асфальт. Повернула голову в сторону, и едва выдавила из себя подобие ироничной ухмылки, сквозь пелену слёз. Передо мной, пробиваясь сквозь иссохший труп, тянулся к солнцу сорняк. Сорняк — торжествующий гимн жизни, пробивающийся сквозь прах и отчаяние! Ах, если бы он только знал, какой трагичный спектакль он сорвал своим появлением. Наверное, с этой высоты, с этого жуткого постамента, открывалась самая лучшая панорама на мою агонию. «Ну, — подумала я с горькой усмешкой, — по крайней мере, у кого-то сегодня выдался неплохой день.» И это была последняя моя мысль, прежде, чем я ударилась головой об асфальт. Тишина оглушала. Не было ни боли, ни страха, лишь бездонная пустота, в которой эхом отзывались обрывки воспоминаний. Янона… её голос, её ирония, её жертва. Всё это переплелось в клубок невыносимой тоски, сдавившей горло ледяной хваткой. Я лежала, словно выброшенная морем на берег раковина, пустая и беззащитная. Медленно, словно росток, пробивающийся сквозь толщу земли, сквозь пелену мутной реальности болезненно всходило осознание: я жива. Но какой чудовищной ценой куплено это хрупкое право дышать, чувствовать, страдать? Почему все они — прах, а я, жалкая, уцелела? Для чего? Для кого? И за какие непостижимые заслуги на меня, ничтожную, возложена эта невыносимая ноша — носить в себе тысячи способностей, нюансы которых даже целой вечности не хватит, чтобы постичь? Истинная правда в том, что я бы отчаянно хотела никогда не знать ответов. Я не человек, и уж точно не бог. Во мне нет ни капли героизма, но и злодейкой мне не стать. Я даже не бездушный NPC, не стертая фигура на заднем плане. Кто же я, скажите на милость? Казалось, ответ потерян в самой вечности, погребён под спудом забытых желаний в тёмных глубинах подсознания. Но тогда… Почему именно меня, такую, какая я есть… возвели в проклятый ранг главной героини? Той, кем я никогда, слышите, никогда не хотела быть. Сознание возвращалось, как запоздалый гость, неуверенно ступая по разбитым ступеням памяти. Боль пульсировала в висках, словно стая разъярённых ос, а в горле застрял ком отчаяния, не давая ни вздохнуть, ни закричать. Я лежала, прижавшись щекой к холодному асфальту, и мир вокруг медленно приходил в фокус. Пустынный город, изъеденный космическим давлением и равнодушием специалистов в скафандрах, казался кладбищем надежд, где даже солнце светило с унылой обречённостью. Но я не хотела вставать. Хотелось вот так и дальше лежать. Целую вечность, до тех пор, пока вся моя энергия не кончится. До тех пор, пока я не умру окончательно. Ведь никто не придёт на помощь. Никто сюда не явится на вертолёте, чтобы сказать что-то вроде: «Эй, кончай унывать. Время приключений ещё не закончилось». Ведь такое, я знаю, бывает лишь в старых, добрых фильмах. В художественных книжках, где добро всегда побеждает. В играх, если выйти на хорошую ветку в сюжете из сотни других. Где угодно, но не здесь. В этой порой удушающей, но такой дерзкой, притягательной реальности. Быть может, да, я и питаю отвращение к людскому роду, но кто дерзнёт отнять у меня право любить этот мир, дышать его воздухом, тонуть в его красках? Ведь не зря любовь и ненависть танцуют в обнимку, сплетаясь в уродливый клубок противоречий в моей душе. Вечная дилемма, словно крик отчаяния: какую маску надеть, какой сценарий разыграть? Эта душераздирающая дисгармония между хрустальными замками идеалов и грязью реальности терзала мой разум, словно стая голодных волков. Когнитивный диссонанс, эта злая насмешка судьбы, усугублял и без того израненное сердце. Двойственность, словно «два демона в моей груди», любовь и ненависть, сплетённые в тугой узел, формировали лабиринт моих мотивов, определяли призрачные очертания моих стремлений. И эта внутренняя борьба, этот вечный «конфликт титана», удерживала меня на лезвии бритвы, на грани между ангельским выбором и бездной саморазрушения. Не позволяла ни сгинуть в пучине чёрной безнадёги, ни воспарить в небеса безумной эйфории. — Похоже… Боги в самом деле хранят злодеев. Не знаю, чей это был голос — сорвавшийся с моих губ или рожденный в глубине израненной души. Возможно, это был шёпот призрака, ведь рядом не могло быть никого. И вскоре после этих слов веки мои сомкнулись вновь, казалось бы навечно.

***

Тишина, густая и липкая, словно патока, сковала сознание Ринаты Шинмэтцу. Она лежала неподвижно, а вокруг застыл город-призрак, безмолвный свидетель её падения. Но тишину разорвали шаги. Медленные, призрачные, словно их обладатель не торопился ни к чему на свете. В обсидиановых глазах застыл холодный, оценивающий взгляд, будто взвешивающий её состояние по шкале от одного до десяти. — Лин Цзиньхуа… Рин Су-Мие… Рината Шинмэтцу… — прошептал он, словно пробуя её имена на языке, словно выуживая из них последний вкус жизни. — Разве я не говорил тебе, что тебе не сбежать от меня? Тёплый ветер, словно вздох заблудшей души, коснулся его чёрных волос, взметнув непокорные локоны к сумрачному небу, словно вторя его роковым словам. — И даже смерть не станет твоим убежищем. С бережной нежностью, словно драгоценную вазу, он поднял её хрупкое тело, но губы его предательски дрогнули, выдавая бурю чувств. Прижав Ринату к себе, он опустил её голову на свою грудь, словно пытаясь согреть угасающее пламя жизни последним теплом своей души. Он двинулся вперёд, навстречу двум теням, замаячившим вдали. И вскоре с ледяным спокойствием, произнёс: — Она мертва. — Ах, братец… — Вздохнул мужчина с длинными, как лунный свет волосами, — Ты ведь взял её тело, чтобы воскресить, не так ли? — Он лишь лукаво усмехнулся, словно скрывая в себе тёмную тайну. — Неужели и ты решил сыграть в бога? — Его голубые глаза, словно осколки льда, игриво сверкнули в тусклом свете умирающего дня. — Ещё хоть одно слово, и я лично отправлю тебя в небытие, раз и навсегда, — отозвался Габриэль, грозно сверкнув обсидиановыми глазами, в глубине которых вспыхнуло чёрное пламя ярости. Третий мужчина, с усталым вздохом, лишь покачал головой. — Ай-йя, ну что за глупые братья мне достались? — пробормотал он, когда ветер коснулся его длинных, как морская волна, зелёных волос. — Только… Всё никак не пойму, — произнёс он, вперив взгляд в Ки Рана, — На кой чёрт ты слил ей все свои способности? Без них ты не больше, чем мошка, которую прихлопнуть легче, чем ты скажешь «оппа». Беловолосый лишь горько усмехнулся, словно предвкушая неминуемую расплату. — А разве это не очевидно, старший братец? — спросил он, блаженно вдыхая воздух, наполненный запахом смерти и разрушения. — Благодаря этому моя болезнь отступила. Хотя и раздражает, что моё тело всё-таки подверглось «очернению» возрождением. Кроме того… Теперь я могу чувствовать весь спектр эмоций. А для меня это значит невероятно много, знаешь ли! — То есть… — задумался Ичиро, словно пытаясь разгадать сложный ребус, — В твоих действиях не было… никаких скрытых мотивов? Ки Ран только тихонько кивнул: — Именно. — И все её страдания… — продолжил Ичиро, словно озвучивая терзавшие его мысли. — Верно, — прервал его голубоглазый с обречённой улыбкой на устах. Зеленоволосый юноша вспыхнул, словно факел, и в тот же миг отвесил брату предательский удар под дых. — Ты! Чёртов! Психопат! Ки Ран лишь откашлялся кровью и, превозмогая боль, снова улыбнулся. — Братец… больно же, — прохрипел он, — Но ты прав, как всегда. — Тц! Нашли время для семейных дрязг! — съязвил Габриэль, вклинившись в их спор. Проходя между ними, он моментально рассеял накипающую бурю гнева. — Мы уходим. Немедленно. Это приказ. Ичиро лишь обречённо вздохнул, принимая свою участь, и побрёл вслед за Габриэлем, к вертолёту, опускающемуся на асфальт, словно приговорённый к вечным мукам. Ки Ран же бросил прощальный взгляд на уходящий горизонт, и взгляд его, словно магнитом, притянуло к ростку, пробившемуся сквозь мёртвую, иссохшую плоть, словно жизнь, дерзко заявляющая о себе на пепелище. На миг его лицо озарилось тенью размышлений, и дважды усмехнувшись, с гордо вздёрнутым подбородком, он двинулся за остальными. — «Интересно, что чувствовала Лин Цзиньхуа, глядя на это полотно смерти? Наверняка, что-то вроде: «Даже у этого ростка день выдался лучше, чем у меня»? Ах, эта её вечная пассивно-агрессивная ирония… Впрочем, учитывая мой щедрый дар, подавивший её чувства, она, скорее всего, не испытала ровным счётом ничего… Разве что, чудом обрела способность Швеи… Эх, я-то всю жизнь её искал, словно Грааль, а она всё от меня ускользала. Редчайший дар, проклятый своей чрезмерной эмоциональностью, способной, как ни парадоксально, скомпенсировать холод от способности лишающих негативных эмоций… Но как бы то ни было, теперь мне всё это ни к чему.» Внутри вертолёта воцарилось гнетущее молчание, словно предчувствие грядущей трагедии. Габриэль, всё ещё сжимавший в руках безжизненное тело Ринаты, смотрел в окно, не видя ничего, кроме развалин китайского города, словно отражения собственной души. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, сейчас искажала едва заметная гримаса боли и отчаяния, словно трещина в безупречном мраморе. Он знал, что воскрешение — это сложный и рискованный процесс, особенно если Рината не захочет цепляться за жизнь, но другого выхода он не видел. Она была слишком важна для него, чтобы просто позволить ей исчезнуть в небытие. Ичиро и Ки Ран сидели друг напротив друга. Но лицо голубоглазого казалось беспечным, словно бы его вообще ничего не заботило, кроме самого себя. И от того, Ичиро с трудом сдерживал гнев, клокотавший внутри, словно лава в жерле вулкана. Поступок Ки Рана был непростителен. Он поставил под угрозу не только Ринату, но и весь Сеул, над которым вот-вот должна была разверзнуться новая трещина. И кто, позвольте узнать, осмелится заштопать эту зияющую рану небес? Но, несмотря на ярость, Ичиро не мог не чувствовать каплю сочувствия к брату, словно росток надежды в выжженной земле. Он знал, как сильно Ки Ран страдал от своей болезни, и понимал, что жажда исцеления могла затмить разум, толкнуть на необдуманные поступки. — «Но, чёрт возьми! Кто угодно, но только не этот псих, который просчитывает ходы на сто шахматных партий вперёд!» Ки Ран, воскресший первым, ушёл в себя, словно в бездонную пропасть, едва коснувшись взглядом той нежности, с которой Габриэль прижимал к сердцу Ринату. Внешнее спокойствие скрывало бурю, терзавшую его изнутри: эмоции рвали его на части, словно стая голодных волков. Ревность, вина, сожаление — прежде неведомые ему чувства — жгли огнём, но он, словно зачарованный, находил в них странную, мучительную красоту. «Я познаю боль, значит, я существую,» — словно шептал ему внутренний голос. — Братец… — произнёс он вдруг, с лукавой усмешкой, — Не стоит так сильно к ней льнуть, словно плющ к древней стене. Не ты один томишься по этой розе, словно опалённый мотылёк, жаждущий света. «Любовь — это дым, вздымающийся от вздохов,» помнишь, братец? Не задуши её в своих объятиях. Ведь я знаешь ли… Чертовски возбуждаюсь! Габриэль вскинул на него взгляд, обжигающий, как лава вулкана. «Возбуждается? Любовь — это дым? Ах, как поэтично, грёбанный кукоколд! Только вот дым имеет свойство рассеиваться, в отличие от моей решимости.» Он крепче прижал обнажённое тело Ринати к себе, игнорируя колкое замечание брата. В конце концов, у каждого свои странности, а у Ки Рана они, мягко говоря, зашкаливали. Ичиро, наблюдая за этой комичной, но напряжённой сценой, лишь презрительно хмыкнул: — Дайте-ка я вам кое-что напомню… Она не будет ни с кем из вас. Так что даже не пытайтесь! В вертолёте повисла тишина, настолько звенящая, что можно было услышать, как у Габриэля скрипят зубы. «Да кто бы тебя спрашивал, зеленоволосый пророк!», — казалось, кричали его обсидиановые глаза. Но Ичиро лишь пожал плечами, мол, констатирую факт, и попробуй возрази! Ки Ран, тем временем, лишь блаженно улыбался, словно упивался этой пикантной сценой ревности. Ах, какая прелесть! Эмоции, как фейерверк! А он, как заворожённый зритель, готов наблюдать за этим представлением вечно. И плевать, что его только что чуть не отправили в нокаут! Зато теперь он чувствует! А что может быть лучше, чем чувствовать себя живым, особенно после того, как побывал одной ногой в могиле?

Вскоре вертолёт приземлился на крыше главного здания «SQUARE» в Сеуле, словно на вершине мира, где решаются судьбы. Габриэль, не говоря ни слова, вышел первым, неся Ринату на руках, словно драгоценную ношу. Ичиро и Ки Ран последовали за ним, осознавая, что их ждёт впереди, словно предчувствуя приближение бури. Её очередное воскрешение — это лишь ещё один шаг в их бесконечной, запутанной истории, словно в лабиринте без выхода. В лаборатории, залитой стерильным светом, Габриэль аккуратно положил Ринату на криогенную платформу. Механические руки, словно ласковые родители, бережно зафиксировали её тело. Тем временем, Бисконтия Фортресс, главврач отделения individual: cultivation, лишь издала протяжный вздох: — Шанс её воскрешения 21,345%. Не нулевой, да. Но и не располагающий к надеждам. — Произнесла она вперив взгляд в Ки Рана, словно в виновника торжества, — Господин Сон, я надеюсь, вы и это смогли предвидеть. А иначе, мы все, чёрт возьми, сдохнем через 83 часа. И всё, прощай моя любимая гоночная трасса! Бисконтия нервно поправила прядь синих волос, окидывая взглядом мониторы, испещрённые графиками и цифрами. В её лиловых глазах читалась смесь профессионального цинизма и неприкрытого страха. Она знала, что от успеха этой операции зависит не только жизнь Ринаты, но и судьба всего города, возможно, и мира. Ки Ран молчаливо стоял в стороне, наблюдая за процессом, словно зритель на похоронах собственной совести. Загудели генераторы, и тело Ринаты окутала ледяная дымка, погружая её в состояние анабиоза. Бисконтия Фортресс активировала консоль. Экраны вспыхнули, отображая сложную схему ДНК Ринаты, словно карту её души. Начался процесс восстановления. Микроскопические роботы, словно трудолюбивые муравьи, начали свою работу, латая повреждённые клетки, сращивая разорванные связи. Время тянулось мучительно медленно. Ичиро, что удобно уселся на кресле, не выдержал гнетущей тишины, и не открывая глаз, вздохнул: — Что будет, если она снова откажется? — спросил он, не глядя ни на кого. — Она не откажется, — отрезал Габриэль, не отрываясь от экрана. — Я сделаю всё, чтобы она захотела жить. Бисконтия фыркнула, не поднимая головы от приборов. — Ага, конечно. Все вы так говорите, а потом она опять начнёт свою смертельную гонку. Цирк с конями, а не работа! В лаборатории повисла напряжённая тишина. Каждый был погружён в свои мысли, словно в тёмный омут. Минуты тянулись медленно, как часы, наполняя воздух ожиданием и тревогой. Наконец, один из мониторов издал короткий сигнал. — Похоже, кто-то решил не пропускать свой последний заезд! — воскликнула Бисконтия, отрываясь от приборов. — Процесс пошёл! ДНК восстановлена на 67,891%! На лицах мужчин появилась надежда, словно проблеск света в кромешной тьме. Но Габриэль оставался настороже, он знал, что это только начало, и впереди ещё много опасностей. Тем временем, внутри криогенной капсулы, Рината Шинмэтцу вновь боролась за свою жизнь, за свое право дышать этим безумным, но прекрасным миром. Её сознание, словно раненая птица, металось в лабиринте воспоминаний, пытаясь найти выход. Но в этот раз, она чувствовала что-то новое, что-то, что заставляло её цепляться за жизнь, словно за соломинку в бушующем океане отчаяния. Возможно, это была любовь, возможно, ненависть, а возможно, просто любопытство, но что-то внутри неё не позволяло ей сдаться. По мере того как ДНК восстанавливалась, сознание Ринаты медленно возвращалось в тело. Она чувствовала ледяной холод, сковывающий её, но сквозь него пробивалось тепло, словно отголосок чьей-то заботы. Постепенно, зрение вернулось, и она увидела сквозь запотевшее стекло криокамеры лица, склонившиеся над ней. Габриэль, с непроницаемым выражением лица, Ичиро, с усталым вздохом, и Ки Ран, полный не то раскаяния, не то самодовольства. Она чувствовала их присутствие, словно невидимую связь, удерживающую её в этом мире. Процесс регенерации завершился. Дверь криокамеры открылась, и облако пара окутало её тело. Механические руки отпустили её, и она почувствовала, как Габриэль подхватывает её на руки, нежно прижимая к себе. Он был рядом, её спаситель и проклятие, тот, кто раз за разом возвращал её к жизни. И она не сопротивлялась. Она позволила ему нести себя, словно хрупкую куклу, зная, что в его руках она в безопасности. Но один вопрос не давал ей покоя: — Сколько лет прошло? Габриэль вопросительно выгнул бровь: — Два… Часа? Приблизительно. — Усмехнулся он. Глаза Ринаты округлились от изумления: — Каким, чёрт возьми, образом вы воскресили меня за два часа?! Для этого требуется по меньшей мере около года! — Возмутилась она, а затем, когда её взгляд прояснился, она бросила взгляд на Ки Рана, — И ты… Ты тоже уже жив… Да что за… Впрочем, стоило ли удивляться? Рината устало вздохнула, припомнив скоростное воскрешение Габриэля. «Похоже, теперь воскрешение — это как кофе на вынос. Бесплатно и быстро. Ну, а что вы хотели? Когда от мира осталась одна Южная Корея, каждый живой — на вес золота! Нужно же будет кому-то потом заселять пустующие земли, верно? А эти трещины… Тут и ежу понятно! Ждут, пока я разгребу весь этот апокалиптический бардак. Иначе с чего бы им вытаскивать меня аж из самого Китая? Где, кстати, хоть шаром покати — никаких угроз. Хоть сейчас бери и заселяйся! Ну да, придется немного поработать бульдозером, чтобы расчистить горы трупов, но это же так, мелочи жизни!» — Это одна из технологий «SQUARE», Рината. Мы не стоим на месте, — спокойно ответил Габриэль, направляясь к выходу из лаборатории. Ичиро и Ки Ран поплелись следом, словно тени. За пределами стерильной лаборатории их ждал огромный коридор, обставленный в минималистичном стиле. Панорамные окна открывали вид на ночной Сеул, сверкающий огнями, словно россыпь драгоценных камней. Ки Ран опустил глаза, словно провинившийся щенок, и пробормотал невнятное извинение. Рината оттолкнулась от Габриэля и, шатаясь, подошла к беловолосому мужчине. Её взгляд радужных глаз прожигал его насквозь, словно лазерный луч. — Ты отдал мне свои способности. Зачем? — Голос Ринаты дрожал от гнева и непонимания. — Ты хоть представляешь, что натворил? Ты… Ки Ран лишь выпрямился и тяжело вздохнув, перебил её: — Представляю, Рината. — В глубине его глаз мелькнуло благородное сияние, словно доказывая всё его превосходство над миром даже будучи обычным человеком, — Ведь как я говорил и раньше… Меня устроит любой исход. — Тебя устроит любой исход? — переспросила она, скрестив руки на груди. — Даже если из-за тебя Сеул превратится в руины? Даже если погибнут тысячи людей? Ки Ран склонил голову в знак согласия. — Даже так. Я был готов к этому, когда принимал решение. Цена, которую я заплатил, была оправдана. В этот момент в разговор вмешался Ичиро, не выдержав напряжения. — Довольно! Не время для выяснения отношений! — рявкнул он, злобно сверкнув серыми глазами. — У нас есть более важные дела, чем копаться в грязном белье Ки Рана. Над Сеулом нависла угроза, и мы должны её устранить. Рината лишь скривила губы в презрительной усмешке. — Уму непостижимо… — И двинулась вперёд по коридору на своих двоих, голышом, — Что ж… Тогда будьте готовы снова вдохнуть в меня жизнь. Потому что сегодня… — На губах её расцвела уверенная, почти безумная улыбка. — Я зашью эту трещину, раз и навсегда. Остановившись на мгновение, Рината обернулась через плечо, и в голосе её прозвучала ледяная сталь: — Но после этого, я надеюсь, никто из вас не посмеет нарушить мой сон. Мою жизнь. Моё одиночество. Кровь вспыхнула багрянцем под её ногтями, словно рубины, рассыпавшиеся из разбитой короны. Она соткала из неё подобие лифа и трусов, багряный саван для хрупкости. Ведь ой как не зря, она стащила эту способность «швеи» у Тэ-соля. Затем, с таким криком, что окрестные коты разбежались в панике, полным первобытного восторга, она эффектно сиганула прямо в окно, превратив это хвалёное пуленепробиваемое стекло в искрящуюся звёздную пыль (Голливуд нервно курит в сторонке!), и взмыла в воздух, словно феникс, решивший, что солнце — это просто огромный бесплатный солярий! Габриэль лишь проводил её взглядом, даже не шелохнувшись. В его глазах бушевал целый ураган эмоций: восхищение, граничащее с благоговейным ужасом, беспокойство о её психическом здоровье и какая-то… обречённая нежность? Он-то знал, что Рината — это ядерный ураган в юбке, и пытаться её приручить — всё равно, что пытаться завязать шнурки на ногах осьминога! В конце концов, когда он её запер в этом бункере, он искренне верил, что поможет ей… ну, хотя бы не взрывать всё вокруг каждые пять минут. И нет, он вовсе не собирался скармливать её своим кровожадным родственничкам! Он просто до смерти боялся, что она снова сбежит от него! Но кто бы мог подумать, что даже в ста метрах под землёй её способности к телепортации будут работать, как часы? — «Тц, чёртов Ки Ран… Похоже у него была ещё и способность игнорирования факторов воздействия…» — Проще говоря, благодаря этому «божьему чуду» можно было забить на все эти ограничения в телепортации и прочей «магии» перемещения во времени и пространстве! Никаких больше «но»! Габриэль задумчиво уставился на разлетающиеся осколки стекла. Он знал Ринату лучше, чем собственную ладонь, и понимал, что её слова — не просто красивый слог. Она действительно готова пойти на всё, чтобы оградить свой драгоценный покой, даже если для этого придётся превратить этот мир в огромную песочницу. И, честно говоря, Габриэль её в этом вполне понимал. Ичиро выругался сквозь зубы и, выхватив коммуникатор, скомандовал, будто дирижировал оркестром хаоса: «Взмыть в небеса всем и каждому! Воздушное пространство — на замок! Выследить Ринату Шинмэтцу, чтоб ни одна пылинка не укрылась от наших глаз! Действовать как саперы на минном поле — предельно осторожно, но с порохом в пороховницах! Готовность номер один к применению силы!» В его голосе звенел морозный металл, словно не то полководец готовился к решающей битве, не то заботливый дядюшка спешил на помощь к племяннице, застрявшей на дереве. Ки Ран, словно каменная статуя, провожал взглядом уносившийся вдаль силуэт девушки. В душе его снова разгорелся гладиаторский поединок противоречий. Он понимал — он сам заварил эту кашу, именно его решение привело к такому пикантному финалу. Но ни единой капли сожаления! Он верил, что поступил как герой, даже если это стоило ему всех чайных ложечек в доме. «…Не вернется. Зря вы тут ждёте и пытаетесь хоть что-то предпинять. Пустая трата времени и сил.» — подумал он с тоской, больше похожей на саркастическую усмешку, развернулся и побрел по коридору, словно его мысль была высечена на граните судьбы.

***

Ринату несло по ночному Сеулу, словно комету. Ветер свистел в ушах, багряная броня едва прикрывала тело. Внизу, под ней, раскинулся город, сверкающий огнями, словно игрушечный. Она чувствовала энергию, исходящую от города, его пульс, его дыхание. Но поднималась всё выше и выше, к экзосфере. Холод пронизывал тело. Атмосфера становилась разрежённой, дышать становилось труднее. Но она не обращала на это внимания, словно не чувствуя боли. Её целью было достичь трещины, разрыва в ткани реальности, зияющей над Сеулом, словно предвестник апокалипсиса. В её голове всплывали обрывки воспоминаний: лица друзей, моменты счастья, мгновения отчаяния. Она вспоминала всё, что любила в этом мире, всё, что хотела защитить и в то же время уничтожить. И ради этого она была готова пожертвовать всем, даже собой. Достигнув экзосферы, Рината увидела её. Раскол в небе, зияющая рана, кровоточащая звёздной пылью. Бездонная, пугающая, она словно заглатывала само пространство. Мгновение парализующего ужаса сковало Ринату, но воля, словно сталь, пронзила страх, и она ринулась вперёд, подобно камикадзе, готовая сгореть в пламени этой проклятой бреши. Она начала плести кокон энергии, собирая силу в тугой, пульсирующий узел, что должен обрушиться на разлом. Кровь под ногтями вспыхнула, словно лава, а багряный саван, сотканный из ярости, обвил тело, отгораживая от ледяного дыхания космоса. Боль разрывала её на части, но она, как одержимая, продолжала мчаться к цели, не давая себе ни секунды на передышку. И вот, в последний миг, когда до разрыва оставались лишь метры, она выпустила свой гнев, обрушив его на трещину с яростью низвергнутого божества. Кровь, словно живые нити, вплелась в ткань мироздания, затягивая зияющую рану, словно искусный хирург, сшивающий плоть. Взрыв энергии ослепил её, на мгновение лишив чувств. Она ощутила, как её разрывает на части, как распадается на атомы, но сквозь боль и отчаяние пробивалась неистовая радость. Она справилась. Она заштопала трещину. И ценой её, стало вечное освобождение. «Уж тут-то меня никто и никогда не достанет…» Сознание угасало, уступая место небытию. Она закрыла глаза, позволяя тьме поглотить себя целиком. В последние мгновения перед тем, как окончательно раствориться в пустоте, она почувствовала странное умиротворение. Боль отступила, страх исчез, осталась лишь безмятежность, словно перед погружением в вечный сон. И вот, когда неотвратимость судьбы казалась предрешённой, случилось нечто, выходящее за рамки ожидаемого. В глубинах её когнитивной архитектуры, в эпицентре ментальной тьмы, спонтанно возникла искра света. Изначально — еле различимая, мерцающая пульсация, она экспоненциально наращивала интенсивность, трансформируясь в ослепительное сияние. Этот свет был результатом интеграции её автобиографической памяти, аффективных связей (любви и ненависти), и всего комплекса характеристик, что делало её Ринатой Шинмэтцу. Собравшись с последними силами, искра света начала пробиваться сквозь тьму, словно росток, пробивающийся сквозь толщу земли. Она росла и крепла, пока не превратилась в ослепительное сияние, способное осветить даже самую тёмную бездну. Этот свет был её волей, её решимостью, её стремлением к жизни «без сожалений». И вот, когда тьма была окончательно повержена, Рината вновь открыла глаза. Она парила в космосе, окружённая звёздами, словно драгоценными камнями. Её тело было восстановлено, её сила возросла. Она стала чем-то большим, чем просто человеком, наделённым нечеловеческой силой. Она стала настоящей богиней, защитницей не только Сеула, но всего мира, вечной хранительницей его покоя. И отныне, никто не посмеет нарушить её сон. Её идеальное одиночество.

***

Постэпилог.

Итак! Рината Шинмэтцу, а если проще вам знакомая Лин Цзиньхуа… лишь искра в феерическом калейдоскопе себе подобных, одна из копий Р***! Точнее её основа! Начало для всех Р***. Лин Цзиньхуа, та самая безумная муза, что дирижировала рождением симфонии под названием «Рината», условная единица, и, фанфары, сам Бог Безумия Шин, навеки вытатуированный на скрижалях её судьбы! Эта дерзкая богиня, Цзиньхуа, в порыве гениального умопомрачения раскроила себя на легион сущностей! Дюжину славных богов «систем»! И… один жалкий, ничтожный человек. Но именно эта, первая Р***, осмелюсь заявить, унаследовала гордое имя «Рината». И вот теперь, дамы и господа, пристегните ремни! Я во всеуслышание провозглашаю: вселенная схлопнулась! БУМС! Тц… Тц… Ах, да! Для тех, кто прибыл к нам на танке, прямиком с Луны! Вся эта вселенная Лин Цзиньхуа, альфа и омега для работы под кодовым названием «Система: Найди-Свой-Путь». Ведь этот горе-автор, ни за какие коврижки не удосужился бы разжевать этот эпический клубок, где между прочим, я, почти главный герой!.. Точнее, жаждал бы им быть, если бы автор не был бездарной писакой!.. Кхм… Что ж… На этом я раскланиваюсь. Искренне, от всей программной души, надеюсь, что навсегда. Забудьте меня!

P.S. Ваша внезапно свалившаяся на голову, ослепительная, сводящая с ума система STTB, она же для эстетов — Эволюционировавший Осмысленный Наблюдатель, для тех, кто проще — Эон. Не захваливайте! Я и так знаю, что неотразим.

P.S.S. Тот самый юноша с роскошными, волнистыми волосами цвета винограда и глубокими, как ночное небо, тёмно-синими глазами (изначально). Ах да, чуть не забыл! Они ещё имеют наглость менять свой цвет на какой-то нелепый лиловый! Комический эффект, видите ли… Гениально! Просто гениально! (Сарказм, если кто не понял, автор его подери!).