Часть 1

{•••}

      ‘Снова молчит, ’— проскользнула мысль за задумчивым взглядом карих глаз, — ‘Интересно кто он… И зачем часами здесь сидит, если даже не обратил внимания на меня ни разу, ’— взгляд всё больше обволакивают сомнения, маленькие бровки надломлены, губы неосознанно сжимаются в непонимании, — ‘Видь я хоть немного его лица, быть может и смогла бы чего надумать. Какой это по счету день? ’ Осторожные карие глаза метятся по уголкам и стенам, туда, куда доходит взгляд, по интерьеру комнаты, наскучившей ей какое-то время назад. Крохотные пальцы, неподдающиеся её контролю, резко хватаются за одежду на хрупком теле. Дыхание поверхностное, грудь вздымается быстро и глубоко, а воздуха всё не хватает. Ножки дергает невольная судорога, счастье, не болезненная. Взор вновь устремляется на мужчину, сидящем в кресле у окна, застывшим изваянием словно из воска. Тусклое, лишь очертания когда-то человека. ‘Остановись у него сердце прямо сейчас, смогла бы я это понять? ’ — цинично оценивает, словно картину, да устало вздыхает. Прислушивается к такту часов, висящих где-то на стене, не входящих в диапазон её слабого зрения, и в сотый раз от безысходности пытается подсчитать минуты, — ‘Посмотри ты на меня хоть раз, быть может и прошла бы мучительная скукота. Эх, хочу к маме, в теплые объятия. Где же моя мамочка… ’ — невесело хмыкает, пытается. Из горла раздаются лишь сдавленные звуки. Глаза непроизвольно закрываются от жжения формирующихся слёз, горло сдавливает болезненно, из груди вырываются быстрые вздохи, конечности дергаются резко. Лицо изгибается в некрасивом отчаянии, из губ вылетают глубокие всхлипы, сотрясающие всё крохотное тело, по вискам льются горькие слёзы. И словно по щелчку, мужчина просыпается из ступора, вскакивает на ноги и вылетает за дверь. ‘Хоть раз бы обернулся, ’ — надломлены в обиде брови, безудержно дрожат губы, всхлипы душат лёгкие, пальцы вновь сжимают одежду в кулак, — ‘Мне ведь тоже грустно. ’

{•••}

«Хозяйка.» Женщина, тихо восседающая у стола, склоняет голову к плечу в ответ на обращение. «Молодой господин вернулся в свои покои,» — низко сгибается в поклоне обладатель скрипучего голоса, понимая, как эти слова испортят настроение его хозяйке, — «Маленькая госпожа вновь плачет. Кричер не знает, что её расстроило.» Женщина на это лишь вздыхает, неспешно поднявшись на ноги, направляется в комнату подопечной. Морщит губы в раздражении при звуке детского плача, останавливается рядом с кроваткой, застыв на время. Впивается прохладными голубыми глазами, раздумывает, да медленно тянет руки нехотя. Подхватывает хрупкое тело, подносит близко к груди и бережно хлопает. Всхлипы помалу затихают, обида сходит с крохотных бровей, пальцы разжимаются, однако грусть одна непреодолимая не сходит с детского лица. Вальбурга хмурит собственные тонкие брови, вновь ломит в изгибе аккуратно подкрашенные губы. Фасад спадает на секунду, рушатся возвышенные стены, слышится звон треснувшего стекла, вырывается тяжкий вздох, словно давивший изнутри. Тоска скребется, колет на душе, словно шипы алых роз, растущих во дворе. «Сколько можно?» — вылетают слова, тон жесткий, — «Прошу тебя, хватит,» — рычит, бросает злобно, впивается вновь взглядом, но вот звучит голос натужно, подрагивает. Взгляд устремлен куда-то в стену, ладонь всё также бережна, гордые плечи согнуты, дрожат маленько. Умные карие глаза наблюдают тихо, затихла в них буря эмоций. Крохотные ушки слушают безмолвно как неровно бьётся сердце, рвётся наружу, сотрясая своим метанием чужую грудь. И если её всхлипы слышны лишь одному младенцу, об этом никто не узнает. ‘Тебе тоже грустно, да? ’

{•••}

‘Опять, ’ — хмурится открыто, смотрит почти злобно, — ‘Снова. Вновь. В который уже раз, ’ — хмыкает со своего лежачего положения на животе. Учится «впиваться взглядом» как та женщина, да пылу не хватает, — ‘Заново. С нуля. Повторно, ’ — устало вздыхает, раздумывая о других синонимах, подходящих её рутине. Натужно фыркает, пытаясь поднять голову чуть выше, — ‘У-ум… Сначала. Обратно. С чистого листа? ‘ — озирается вокруг, с этого положения ей видно больше. Не то, чтобы и это не наскучило ей быстро, — ‘ Прекрасен мир чудесный, спасибо Боженька, за сон детский, ‘ — благодарит безмолвно, искренне улыбаясь, — ‘ Иначе не видать мне разума ясного, уж после такой-то умышленной пытки скукой? Как он это выносит, сидя у окна часами? ’ — падает взор вновь на всю ту же безжизненную фигуру, — ‘Может он спит? С вот этой прямой осанкой? ’ — мелькает скептическая мысль, одна за другой. Пока не озаряет ребёнка. Губы тянутся шкодливо, глаза фокусируются резко, грудь вздымается в предвкушении. Мужчина дергается, просыпается из ступора, оглядывается испуганно на звук громкого крика. Встречается взглядом с удивленными очами и застывает. Так и сидят, минуту-две, словно впервые видят. Словно и не сидели в одной комнате часами, каждый день, месяц напролет. Мужчина, на самом деле парень лет двадцати, отмирает, подрывается с места как-то странно, потерянно. Шагает к двери, да застывает от повторного окрика. Неуверенно поглядывает в сторону. Там она… та девочка. И всё бы ничего, ему не в первой бежать от её взгляда, плача, крика. Только вот… ‘Это была команда. Указ. Веление…’ — невольно сглатывает парень, в сомнении сгибает ногу и останавливается на полушаге, вздрагивая от поспешной детской трели, — ‘Да, не показалось. Слов не знает, ходить не может. Даже сидеть, видимо, ’ — подмечает быстро детали, игнорируя её нетерпеливое выражение лица, — ‘Значит ещё слишком юна. Тогда как я оказался в этой ситуации? ’ — отвернувшись к стене, пытается не замечать внимательного взора. Делает вид, подмечает мелкие трещинки, неловко теребит ткань на рукаве и подпрыгивает от вскрика. Подмечает вскользь, что в этот раз голосок звучит уверенно и был звук неожиданным лишь для него. Да застывает в ступоре, уставившись в пустоту, от раздавшегося позади звонкого хихиканья. Бросив недоверчивый взгляд через плечо, парень быстро выбегает за дверь. Запираясь на замок в собственной комнате, облегченно выдыхает. ‘ Обычно всегда плачет, ’ — стихает мысль так же скоро, как зарождается.

{•••}

‘Кто бы знал, что он так молод? Если не видеть его лица, и не догадаешься. Сидит неподвижно, смотрит куда-то в окно застывшим взглядом. Временами и непонятно жив ли. А стоит расплакаться, как ветром сдувает, ’ — вдумчиво наблюдает за вернувшимся на следующий день парнем, — ‘Может он мой нянь? Нет, больше подходит та женщина. Именно она кормит, купает, подгузники меняет. Он хоть совершеннолетний? Выглядит хилым…’ — понуро поджимает губы, — ‘Сегодня и вовсе сидит словно на ножах, даже пальцы подрагивают. Да-мс, не стоило его пугать. Жалко мне его, ’ — пристыжено трет ладошки, отворачиваясь мимолетно, — ‘Нет, надо что-то делать. Как может человек так жить? Точно по неволе, ’ — решительно кивает девочка, перекатываясь на живот, потягиваясь к решеткам своей тюрьмы, с чего-то именуемой кроваткой. Просовывает ручку, осторожно агукая на пробу неподатливым языком, машет ручкой несмело. В ответ ей сдавленный бульк, словно не только её язык потяжелел на тонну. Да подчёркнутое игнорирование. Нахмурившись на столь открытый бойкот, ребёнок пытается ещё пару раз, оставляя затею под конец. ‘Не хочет и ладно, ’ — выдыхает длинно, вновь потеряв пыл, утомившись от вечного пренебрежения. И не сосчитать эти нескончаемые дни, наполненные скукой, наедине лишь с мыслями, — ‘А вот Дина никогда от меня не отставала. Вплоть до кражи моей одежды даже спрятать некуда было. Да и Лука бесил каждый день, валялся на моей чистой постели в уличной одежде. Куда деваются сестры и братья именно когда так нужны? В любой день предпочла бы их шум этой затхлой тишине, ’ — язвительно хмыкает, злобно, насколько может с кистью, не поддающейся контролю, нанося удары по простыне, — ‘Дурак Лука, даже не успела отругать за сдутую шину моей крошки! Он ведь даже не любит велосипеды! Чего же полез? А мама только и делает, что потакает единственному сыночку. Натравить на него папу надо было! ’ — бьёт устало ещё раз от вредности, вдыхает полной грудью и раздраженно орёт во всю. После сдувается будто резиновый шар, выдохшись от непривычной нагрузки. И стремительно падает лицом вниз, обливая побитые простыни слезами, тихо всхлипывая, — ‘Куда же они делись, когда так нужны? ’ «Что с тобой не так?» Испугавшись голоса поблизости, торопливо смолкает, недовольно выглядывая из-под укрытия, — ‘ Вот грубиян. Не дай Бог у девочек есть хобби! Неужели после стольких дней не очевидно?! Плакать — моё хо…’ Парень стоит ближе, нерешительно мнётся, почесывая загривок. Щёки красные, глаза путаются средь мебели, руки не знают куда себя деть. ‘О…’ — тухнет пламя негодования, не оставив и дымка. Стираются с лица следы былого разочарования. Вновь осторожно протянув пятерню сквозь решетки, девочка неразборчиво булькает свою поддержку. Обескураженный абсурдностью ситуации, парень аккуратно жмёт крохотную ладонь кончиками пальцев. ‘Лишь бы вновь не буйствовала. Считается ли такое поведение нормальным у младенцев? ’ — отрешено мыслит о своём он, пока ребёнок перед ним не решает улыбнуться беззубой улыбкой, отправляя его в тупик. Молниеносно развернувшись, спотыкаясь на ровном месте, парень выбегает из помещения, чувствуя тошноту, поднимающуюся к горлу. ‘Снова убежал, ’ — не удивлена ни на долю увиденным она, — ‘ Может он мой б… м-м-м, брат этого тела? ’ — с интересом смотрит на хлопнувшую дверь, — ‘Ведёт себя точно, как неловкий старший брат. И лицо его… похоже на той женщины. Те же голубые глаза, чёрные словно ночь волосы. Такой насыщенный темный цвет. Возможно, она мать этого тела? Если так, то грустно это. Что-то все они здесь мрачные, ’ — вздыхает девочка, уложившись на бок, — ‘Нет, не может быть. Будь она матерью — кормила бы с груди. Скорее всего. Слава Боженька, это не так, ’ — содрогается от одной лишь мысли об этом, спешно переходя на другую тему, — ‘ Может всё же няня? Няня и её сын? Или тётя, присматривающая за нами? Родителей этого тела за всё своё время здесь я так и не повстречала. Померли? Развелись? Оставили? Может потому он и такой молчаливый? ‘ — задумчиво дует губы, играясь с собственными пальцами и тихо фыркает, — ‘Может оно и к лучшему. У меня уже есть мои мама и папа. Не за чем звать так кого-то ещё. ’

{•••}

С того дня, что она ошибочно считала знаменательным, он больше к ней не приходил. Не вплывал тихо, словно призрак, садясь в дальнее кресло у окна. Не было больше воскового изваяния, застывавшего там на долгие часы. Не было и неловкого парня, мягко пожавшего ей ладонь, словно остерегаясь причинить малейшее давление на кожу. Дни, изначально тянувшиеся как смола, вдруг мигом пролетели. Зима сменилась весной, весна сменилась летом, крохотные пальцы научились слушаться, а губы — строить первые слова. Её словарный запас был минимальным, несмотря на знания английского из прошлой жизни. Жизни, по которой она несметное количество раз горевала, оплакивая жгучими слезами покинутых родных. Жизни, о которой фантазировала часами на пролёт, лежа в одиночестве красивой детской; или в грёзах несбыточных ночами. Однако, у судьбы свои приоритеты. В тот день она была особо неугомонной ввиду режущихся зубов. Несмотря на наличие любимой игрушки, Альнайра, а именно так её теперь зовут, устроила дорогой няне хлопот. Стоило строгой женщине дойти до точки кипения, она мигом опустила её с кроватки на пол, насыпала игрушек и штормом вылетела за двери. Довольная исходом, девочка поползла к выходу, прихватив жевательной игрушки. В моменты ясности сознания, когда её не втягивало в пучину отчаяния и грусти, она понимала, насколько необычна её нынешняя «семья». Единственные люди, которых она повстречала, были все до жути молчаливыми и прохладными. Даже та, кто присматривала за ней больше всех, никогда не оставалась рядом дольше нужного. Выражение её лица варьировалось от безразличия и раздражения до страха и злости. Причём, в основном эти эмоции были направлены совсем не на девочку. Будь Альнайра обычным ребёнком, думается ей, всё закончилось бы детской травмой и натянутыми отношениями. Она же, будучи взрослей, замечала бережность жестов и прикосновений; понимала, что взгляды всегда направлены на стены; физически чувствовала, как ответственно женщина взялась за роль няни, хоть и непонятно является ли это её обязанностью или благотворительностью. Кроме её надсмотрщицы и парня, пропавшего уже долгое время назад, она повстречала одного мужчину. Захаживал он к ней редко, был примерно того же возраста, что и её опекун. Имел такие же темные волосы, правда прямые словно палка и серый цвет глаз. Плечистый, высокий, угрюмый и вечно усталый. И такой же фанат тишины, как и все остальные. Не замечай она агонию давящей печали в каждом изгибе мышц этих людей, решилась бы назвать их «семейкой Адамс». Стряхнув негативные мысли, ребёнок продолжила исследование вражеского фронта, тихо прошмыгивая в комнаты. Несмотря на замкнутость здешних, двери в большинство комнат оставались открыты. ‘Не удивлюсь будь тому причиной одиночество на пару с клаустрофобией…’ Вальяжно ползая по периметру дома, уделяя излишнее внимание каждому уголку, она не сразу заметила присутствие еще одного человека. Испуганно охнув, сложилась на полу, выжидая. Однако звука обнаружения её укрытия так и не прозвучало. Что было бы невозможным, ведь слегла она прямо по середине белоснежного ковра. Осторожно выглянув, удостоверившись что неожиданный хозяин комнаты спит, она подобралась ближе. Чуть поборовшись с вялыми мышцами, подтянулась по простыне. Мельком подметила осунувшееся лицо того самого юноши, захаживавшего, казалось бы, вечность назад и плюхнулась на пол. Так продолжалось с десяток минут, пока она не насытила своё любопытство и беспокойство не укоренилось в её сердце. ‘Он выглядит даже хрупче чем было раньше. Всё изначально было несладко, но это…’ — тяжело вздохнув, девочка принялась рассматривать комнату в поисках зацепки. Пришлось обшаркать её всю, дабы увидеть проблеск того, что стоит на тумбах. Осмотр выявил крайне неутешительные выводы, — ‘Неужели заболел? Чем-то серьезным, если все эти баночки из тёмного стекла о чём-либо и говорят. Вот почему он перестал захаживать! Я так и знала, что всё у нас шло хорошо! ’ — робко улыбнулась, стараясь приободриться, — ‘Не волнуйся, друг мой! Даже братец, наверное? Я буду ждать твоего пробуждения! Соберу все новости в округе и доложу, как подобает сестрам, да-да! ’ — несмотря на показную браваду, надломились маленькие бровки в грусти, — ‘Как чувствовала, что не бывает в жизни всё легко. Даже для младенцев. Стоит начать сбор информации для бедного братика. Вперёд-вперёд! ’ — решительно кивнув самой себе, она было поползла к выходу, стараясь не думать о том, что устроила весь этот фарс лишь бы не сойти с ума от безделья, как позади раздался хлопок. Мигом обернувшись, она застыла в ужасе, во всю разглядывая некое… нечто. Маленькое, тонкое существо, ходящее на двух ногах, — ‘Не двигайся, не двигайся, недвигайсянедви…’ — бились в неистовой панике мысли, глаза метались от больших ушей до скрюченного носа и босых ног. Но стоило ушастому монстру протянуть морщинистые пальцы к больному юноше, паника уступило место страху. Истошно прокричав боевой клич, она бросилась/поползла/ чудовищу в ноги, пытаясь оттолкнуть от её избранного подопечного. Возможно, единственной кровинки в этом мире. Существо испуганно отшатнулось и грохнулось навзничь, вереща о какой-то маленькой госпоже. ‘Он зовёт подмогу?! Скорей, убить! Но как?! ’ — мелькали мысль одна за другой, пока она сдерживала всем весом дергающуюся конечность. Не придумав ничего лучше, она вонзилась крохотными, но острыми как бритва зубами в подставленную плоть. Гримасничая от резанувшего слух вопля боли, быстро отползла назад, оградив собой проход к кровати. Пародируя звериный рык, оскалила почти несуществующие зубки, выпятив грудь, — ‘Почувствуй мою доминантность, монстр! Я то, что скрывается во тьме! Чего боятся, гуляя по ночам! Прочь! ’ — говорят, что тактика самообмана весьма эффективна. Ей бы хотелось знать, кто именно придумал эту чушь. Ведь прямо сейчас мириады капелек пота скользили по её позвоночнику, — ‘Спаси нас, Боженька! Пресвят и Велик! ’ «Что здесь происходит?» — раздался сонный голос позади неё. «Хозяин,» — проскулило свернутое в комочек скукоженное чудовище на полу. «Кричер, что случилось?» — даже не видя лицо парня, его обеспокоенность можно было почувствовать в тоне голоса. Не смея отвернуться от врага, Альнайра принялась обвинительно тыкать в мелкого гоблина, как можно краше передавая своё возмущение сквозь булькающие звуки. В ответ ей было лишь привычное молчание. «Кричер рассердил маленькую госпожу, молодой хозяин,» — вновь проскулило несчастно чудовище, — «Кричер не хотел разочаровать её, Кричер достоин наказания. Молодая госпожа такая сильная, наказала Кричера сама!» — сменился негодующий плачь неподдельным восторгом, заставив её содрогнуться. ‘Оно ещё и мазохист?! Свят-свят, спаси нас Боженька! ’ «Объяснись,» — устало выдохнули за её спиной, зашуршали простыни. Где-то на подсознательным уровне она понимала, что опасность миновала. Однако, шок ситуации и само существование инопланетного нечто, не давали шанса расслабиться. «По приказу хозяйки Кричер пришёл разбудить молодого хозяина и проследить за приёмом зелий,» — всё также сияя гордостью проскрипел гоблин, — «Кричер не знал, что маленькая госпожа здесь и напугал её хлопком аппарации.» ‘Что за чушь… Аппарация? Хозяйка? Зелья?! Разве в истории упоминали об инопланетных рабах? Уж такое я бы запомнила, ’ — недоверчиво фыркнув, ребёнок оборачивается на единственного обитателя планеты Земля, — ‘А так ли он отсюда? А так ли МЫ отсюда?! Может потому они все загнанные тут? А ведь не зря он зовёт его хозяином, ’ — повставали дыбом волосы на затылке, — ‘Куда я попала?! ’ «А лежал ты на полу, потому что…?» — выразительно выгнулась бровь. «Маленькая госпожа воинственно напала на Кричера, сбила с ног и укусила за ногу!» — чуть ли не искрился восторгом ушастый карлик словно и не его уложила на лопатки малолетка, — «Как и следовало ожидать от дитя молодого господина. Кричер проследит, дабы маленькая госпожа выросла сильной. Лучшей из наследников Великого Благороднейшего Рода Блэк, молодой хозяин,» — с чувством собственного достоинства низко поклонился монстр. ‘Чего? Дитя? Дитя молодого хозяина? ’ — пыталась сконцентрировать внимание на чём-то одном Альнайра, в потоке выданной информации. От возможных выводов кружилась голова, — ‘Это ведь он про меня. А молодой господин это…’ — глаза юрко метнулись в сторону бледного юноши, — ‘Он? Этот ребенок? Мальчишка?! Да ведь он лишь на немного старше меня! Кто позволил детям заводить детей?! ’ — подкатила к горлу тихо желчь, чем больше рассуждала девочка, — ‘О чём ещё бормотало чудовище? ’ — чувствуя предобморочное состояние, она вяло улеглась на пол, не обращая ни на что внимание, — ‘Да-да, о каких-то наследницах и родах. Страшные монстрики в служении, несовершеннолетние отцы, отчужденность между членами семьи, лекарства зовутся зельями. Боже, я попала в средневековье! ’ — панически бились в отчаянии мысли. Не было ей дело до мельтешения фигур перед глазами и теплых рук, поднявших с пола, — ‘В фентезийное средневековье. Не хватало мне чумы, отсутствия канализаций и вонючих улиц, так теперь и драконов опасаться. ’ — мелькнула последняя мысль, а дальше тьма забвения.

{•••}

После того дня, насыщенного на откровения, девочка принялась осматривать дом с невиданной до этого щепетильностью. И хоть всё и начиналось невинно, а закончилось привычкой красться словно вор в ночи, подслушивая разговоры. Будь они между монстриками или людьми. Расследование дела выявило множество улик, подтверждающих её действующую гипотезу. В коридорах, высоко на стенах, казалось бы, обычные картины пейзажей безмолвно двигались. Свечи, горящие на люстрах, никогда не протекали. Временами в округе пролетали парящие платки, да тряпки, спешащие протереть окна. Однако самым важным были подслушанные разговоры. На первый взгляд обычные, на второй — весьма редкие, ввиду характера её семьи; тем не менее, весьма «говорящие». Проскользнувшие тут и там слова о неких магах, зельях и заклинаний; обыденно упомянутые фразы об оборотнях, гоблинах и неких домовиков. Даже пугающая мысль о драконах оказалась верной, если принимать во внимание случайное «Драконье сердце подорожало снова.» проговорённое так, словно гречь идёт о курсе доллара на рынке. ‘Хорошие новости! Если они могут так обыденно болтать о продаже чужих сердец, значит бояться их не стоит. Следовательно, этот мир не похож на мир Толкина. ’ — невесело усмехнулась девочка. Размышлять о чём-либо, не имея базовых знаний — труд неблагодарный. В какой-то момент всё дошло до такого уровня абсурда, что девочка решила забить, спихнув наполнившую лёгкие тревогу в дальний угол. ‘Как говорится, если попал в шторм, пытайся направлять корабль, а не волны. От волнений лучше не станет. Получу один психоз и белые мягкие стенки, ’ — тихо хмыкнув себе под нос, она поползла выполнять надуманную ей же обязанность навещать больного. Тем более, если больной оказался родителем. Чаще всего в её визиты парень либо спал, либо нагло игнорировал её существование. Ни одного взгляда, приветствия, кивка. И как бы ни хотелось думать иначе, Альнайра физически осязала, как расслаблялся молодой отец, стоило ей окончить встречу. Она не обижалась, понимала, что связано это не с ней. ‘Стоило понять, что поведение человека и его отношение к тебе в целом не зависят от тебя, а от их характера, правда вылечило что-то во мне. ’ Так и проходили её дни с образовавшейся рутиной. Она ползла по этажу жилых комнат, навещала больного родителя, старалась разговорить его, терпела неудачу и уходила к себе. Жевала игрушки, училась ходить, даже тренировалась спускаться по ступенькам. Конечно, стоило ей спустить вторую ногу как волшебным образом рядом оказывалась её опекун, скрывавшая под маской злобы тревогу. После пары бесплодных попыток коммуникации она решила опустить попытки попасть на другие этажи. На какое-то время. В целом, с приходом физической активности жизнь стала краше. Чего нельзя сказать о её магическом аспекте. Несмотря на существование магии, её вовлеченность на ежедневной основе в жизни «маленькой госпожи» была минимальной. И даже это результат её возни с искусством ниндзя, Скрытой в Пелёнках. Без слёз и не взглянешь. В какой-то момент начались и ежедневные прогулки снаружи. Лес, окружавший дом, был отрадой для её настрадавшейся души. ‘Спасибо Боженька, я родилась средь богачей! ’ — она даже всплакнула сперва, осматривая роскошный вид огромного владения, теперь считавшегося её домом и прилежащую поляну. Несмотря на свою чопорность, её надсмотрщица позволяла Альнайре играть на земле свободно. Сама она сидела в тени зонта на стульчике, попивая чай. Бросала попеременно взгляды, пока ребёнок зорко следила за цепочкой муравьев, осторожно ползая за ними. Однажды, во время такой прогулки, девочка не заметила, как увлеклась пчелками в цветках и уползла вглубь. От раздавшегося рядом хлопка она свалилась набок, кинула угрюмый взгляд на монстрика, зовущегося Существом и раздражённо выдохнула. ‘Как удобно иметь рабов, да? «Нянчишь» ребёнка, даже не поднявшись с тепленького места. За тебя всё делает прислуга. Хоть бы имя дали ему хорошее, ’ — жалостлива поглядела Альнайра на ушастого гоблина, несущего её на руках обратно к дому, — ‘Но зачем париться, верно? Эдакое нечто… А! Назовем Существом! Делов-то? ’

{•••}

Несмотря ни на что, такие беззаботные деньки нравились ей больше всего. Всяко лучше холода, пришедшего с осенью, знаменовавшего конец её свободы. Следовательно, повторного затворничества в доме. Однако, сейчас она уже питается кашкой и фруктовыми пюре, ходит на своих двух и осваивает ступеньки. Захаживает временами к больному родителю, с тревожным смирением, растущим день ото дня. Будь его болезнь чем-то несущественным, он бы уже вылечился. А ведь сменились сезоны. Осторожно переставляя стопы, девочка просовывает голову в открытый дверной проём. Мается у входа, теребит пальцами рукава и медленно идёт дальше. Хозяин комнаты — исхудавшая фигура, спящая на белых простынях, лишь пару тонами уступающих бледности его лица. Тихо подойдя к кровати, ребёнок неуверенно чешет затылок, вдумчиво разглядывает чужое лицо, да мягко похлопывает по костлявой ладони. ‘Разве может болезнь высосать жизнь так быстро? Что это за болезнь? Почему ему не легчает? ’ — беспокойно жужжат мысли, словно пчелиный улей, — ‘А болезнь ли? Живым духом парень не обладал и до этого. Может я думаю не в том направлении? Может быть это ментальная составляющая, что страдает больше всего, а не физическая? Я ведь и понятия не имею насколько хороши их зелья. Лучше ли обычных методов? ’ — хмурится, устав от вечного недостатка знаний, — ‘Что же можно сделать? Как помочь? Вдруг он единственное, что обеспечивает мне беззаботную жизнь? Вдруг той паре я лишь дальний родственник, почти сиротка с богатством за спиной? И они лишь ждут момента смерти непутёвого зеленца, дабы вытурить меня из дома и жить припеваючи? ’ — нервно покусывает губу, постукивая по чужой ладони. Тяжко выдохнув, Альнайра решительно кивает, — ‘Всяко лучше жить с признанным родителем, чем с незнакомцами. Нужно помочь. Чего бы это ни стоило, заставить его жить. Он должен полюбить меня, как дочь или сестру, неважно. Главное, чтобы о моём счастье думал. А уж об его счастье позабочусь я, раз ему на это не хватает сил. ’ Подбежав к другой стороне кровати, девочка ловко забирается на матрас. Тихо прокравшись к пациенту, быстро устраивается под одеялом, приткнувшись к тёплому боку. Обвивает конечностями накрепко, чтобы в светлые головушки не пришло и мысли отодвинуть. ‘А если и начнут, сразу проснусь и вновь прилипну. Да так, что отдирать придётся парой сильных мужичков! ’ — довольно ухмыляется, закрыв глаза. На дворе всё же глубокая ночь. Прислушиваясь к чужому дыханию, он ждёт момента, когда она заснёт. Аккуратно приоткрыв голубые глаза, косится на прижавшегося к нему спящую девочку и тихо вздыхает. ‘Неугомонная, ’ — вяло скользит мысль. Казалось, даже в мыслях его всё так же тихо, как в спящем доме, — ‘Упрямая. Настырная. Она как Сириус. Не хватает лишь проказ и задорного характера. Не пойму, чем же я её заинтересовал. ’ Чуть поколебавшись, он всё же остаётся лежать смирно. Кто знает, чем чревато срывать детский сон? ‘Хоть и не плачет часто, всё же она мала. Ей скоро год? Как быстро летит время, ’ — устало глядит в потолок маг. Маленький комок обвившийся вокруг тихо посапывает, навевая воспоминания, — ‘Будучи младенцем столько плакала. А сейчас лишь сидит рядом, вечно наблюдает, лезет. Может чувствует кровную связь? Странная. ’ — приходит к о одному и тому же вердикту парень каждый раз, как думает о ней. Казалось бы, она должна была от него устать. Обидеться на его безразличие, расплакаться от игнорирования, устроить истерику или ещё чего такого, что обычно творят дети. Но она неустанно навещает вновь и вновь, щебечет на своём придуманном языке, старается обратить его внимание на себя. Он лишь каждый раз отворачивается. Ему тяжело на неё смотреть, совсем нет желания отвечать, улыбаться, трогать. Он хочет одной тишины. Чтобы от него отстали, чтобы о нём забыли, чтобы его оставили. Ещё с час пусто глядя в потолок, парень вновь оборачивается на ребёнка. Сейчас, пока его не сверлят яркие карие глаза, смотреть на неё терпимей. Короткие черные волосы, вьющиеся в разные стороны, мягко обрамляют пухлые щёки. С уголка приоткрытых губ грозит стечь слюна и парень содрогается, поспешно возвращая взгляд на потолок. ‘Надо уснуть быстрей, чем это дойдёт до моей одежды…’