Часть 2

{•••}

      Из окна в комнату лился мягкий свет, проходился по лицам спящих, неспешно будил на пару со щебетанием птиц. С тех самых пор, как она в прохладную осеннюю ночь приняла решение основательно укоренить себя в чужом сердце, прошли долгие месяцы и наступило лето. Сморгнув с глаз сон, Альнайра неуклюже уселась на кровати, потирая не желающие раскрываться веки кулаком. Досадливо вздохнув, девочка хотела вновь уткнуться в подушку, не желая встречаться с реальностью. «Спи на своей кровати,» — грубо буркнули ей рядом. Раздражённо смахнув рукой на дерзкого родителя, она на зло плюхнулась на парня, заменяя им подушку. В ответ ей тихо зашипели также раздраженно. Удовлетворенно хмыкнув, девочка причмокнула губами, готовясь продолжить сон, как её аккуратно скинули на спину. Смиренно вздохнув, она уступила, направляясь к ванне. Пока Существо помогал ей с утренней рутиной, Альнайра обдумывала дальнейшие действия. Достичь нынешнего результата стоило много терпения. Парень был не шибко рад пересечением его личных границ. Спать каждую ночь рядом он не позволял. Изначально и вовсе запирал дверь на ночь, даже уходил спать в другую комнату, если у неё получалось пробраться. Поэтому девочка решила начать с одной совместной ночёвки в неделю. Она понимала, что ему некомфортно. Ей и вправду было жаль нарушать его личностный покой, но это единственное что пришло ей на ум. Ей было страшно проснуться одним утром и найти лишь мертвое тело. И с каждым прожитым днём страх лишь рос. Парень ей был мил. Может сразу и не поймёшь, а сердце у него доброе. И пройти мимо этих грустных глаз она бы не смогла никогда. Она привязалась. Считала его своей личной обязанностью. И чем больше находилась рядом, тем больше хотела узнать его. Быть может, так сказалось на неё одиночество, печаль по старой жизни или стресс новой, она точно знала одно — отступить нельзя. Поэтому, с тяжелым сердцем принялась играть в театр одного актёра. Лила скудные слёзы, жалостливо хныкала, цепляясь за чужую штанину, мямля что-то о монстрах под кроватью. В конец утомлённый родитель тяжко вздыхал, открывая дверь и впуская её внутрь. Пусть пока лишь в комнату, она надеялась, что когда-нибудь он пустит её и в свою жизнь. Поблагодарив служащего её семье гоблина, маленькая госпожа отправилась обратно. Доставать непутёвого родителя. Стоило перейти к следующей фазе плана. Раз уж теперь, спустя полгода стараний, они спят вместе через день, без нужды в отговорках для этого, девочка надеялась, что можно продвинуться и дальше.        ‘Хм-м-м…’ — постукивая по подбородку пальцем, Альнайра тихо наблюдает за наивным простачком. Ничего не ведающая жертва снова игнорирует её, даже не подозревая о своей участи, — ‘Надо же, сама простота. Так уверен, что у него и дальше выйдет строить стену, между нами. И это после всего прошедшего? Хах! ’ — не удержавшись прыснула в ладонь девочка, с хитрой улыбкой подбираясь к родителю, — ‘Благодари Боженьку за то, что стал моим отцом, папуля. Хочешь — не хочешь, а всё уже предрешено. Я из тебя такого отца сделаю, все завидовать будут! Э-хэ-хэ-хэ! ’ — мысленно гогочет, смело бросаясь в ноги неожидавшему подставы парня.        Тот лишь моргает в замешательстве, застыв со вскинутыми руками. Инстинктивно дёргается назад, она лишь крепче жмётся ближе, давя торжествующую ухмылку. Хихикает звонко, ведь знает, он не сможет оторвать её от себя. Не прикоснётся к ней, слишком осторожен в том, чтобы не навредить ей лишний раз. ‘Куда там? Даже скидывая меня с себя, был излишне мягок. За всей этой показной бронёй таится доброе и ранимое сердце, не так ли? ’ — еле сдерживается от поигрывания бровями Альнайра, — ‘Как хочется подразнить, уй! Нельзя, иначе совсем закроется. Уже счастье, что все они воспринимают меня ребёнком и не скрывают истинных эмоций наедине. Стоит воспользоваться этим. ’ «Пусти,» — нерешительно пищит парень, не зная куда себя деть. «Не-а,» — вертят головой ему в ответ. До этого момента она осторожничала с физическим контактом рядом с ним. Однако, теперь впереди светится новая цель. «Отпусти,» — повторяется уже уверенней и тяжко вздыхает, — «Пожалуйста…» «Вмесьте. Вмесьте игла’ть,» — ставят ему ультиматум. «Хорошо,» — живо соглашается, уже обдумывая план побега, но не тут-то было. Отступает ребёнок только после того, как крепко вцепилась ладонью за его мизинец. Поднимает лицо и ярко улыбается, как если бы знает, что спутала ему все планы. С минуту постояв в бессилии, парень вновь натяжно вздыхает. ‘Как теперь сбежать? ’

{•••}

«А это што?» — указывает пальчик на свернутую трубочку, лежавшей на постели. «Пергамент,» — кратко отвечают ей. «Я сзнаю! Но о шём?» — дуются маленькие губы, бровки надломлены. «Об астрофизике,» — всё также сухо. «А?» — бровки поднимаются наверх, обиженные губки раскрываются в удивлении. ‘Астрофизика? Разве мы не в средневековье? Тогда уже была астрофизика? Быть не может! ’ — диву даётся, аккуратно подцепив вещицу пальчиками, кидает осторожный взгляд на обладателя предмета. «Дай? Только посмотлю?» Невольный собеседник лишь смотрит в нерешительности. Наблюдает за осторожными пальцами, мягкой улыбкой и неуверенным изгибом бровей. «Будь осторожна. Не порви. Оно не моё, а отца,» — даёт четкие указания, возвращая взгляд обратно на пергамент. ‘Читать не умеет, не поймёт. Не стоит беспокоиться. Вряд ли чего запомнит, ’ — рассеяно листает книгу, время от времени наблюдая за девочкой. Уже которую неделю не отстающей от него. Даже сейчас жмётся к локтю, сидя рядом на постели. Раньше она не смела касаться его. Да, время от времени обнимала, цеплялась за одежду, даже спала рядом, но не больше. Он пытался избегать её сперва, однако с его нынешним состоянием быстро выдохся и смирился с неизбежным. А девочка оказалась именно такой — неизбежной. Стоило ей заметить его, как она тут же липла, требуя совместных игр. Благо, «играми» для неё являлось проводить время с ним и не важно, что они делали, главное вместе. Поэтому парень со спокойной душой забывался в горстке пергамента. Тем временем сконцентрированная на исследовании новой игрушки, Альнайра увлечённо вчитывается в сухой текст научной статьи.

Journal: The Astrophysical Letters

Volume: XVII | Issue: March 1970 | Pages 142–145

Sound Propagation in the Interstellar Medium

By Dr. S. Chandrasekhar, Institute for Theoretical Physics, University of Chicago

‘Университет Чикаго? Институт Теоретической Физики? Ну надо же! В самом деле астрофизика?! Что происходит? Разве мы не в магическом мире живём? В средневековье, нет? ’

Согласно классической волновой теории, акустическое (звуковое) колебание представляет собой механическую продольную волну, передающуюся через упругую среду за счёт колебаний её частиц. Распространение звука возможно исключительно при наличии непрерывной материальной среды с определённой плотностью и модулями упругости (например, воздух, жидкость, плазма высокой плотности).

Межзвёздное пространство характеризуется крайне низкой концентрацией вещества (в среднем ~1 частица/см³) и, следовательно, неспособно поддерживать устойчивое распространение акустических волн. Плотность среды недостаточна для формирования градиента давления, необходимого для звуковой передачи.

Даже вблизи высокоэнергетических астрофизических явлений — таких как гравитационный коллапс, взрыв сверхновой или звёздообразование — не возникает слышимого звука. В условиях вакуума возможны лишь электромагнитные, гравитационные и, при наличии плазмы, ионно-волновые возбуждения. Однако последние не воспринимаются человеческим слухом и требуют инструментальной регистрации.

Таким образом, любые так называемые «звуки космоса», представленные в аудиоформате, являются результатом преобразования неслышимых электромагнитных сигналов в диапазон слышимых частот.

‘Так-так, интересненько. Значит в космосе не бывает звука, да? Если верить автору, даже взрыв сверхновой в близи не произведёт слышимого эффекта. Удивительно! Не знала об этом, ’ — взахлёб вчитывается, наконец найдя что-то предназначенное не для детского ума. Палец незаметно скользит по строчкам, останавливаясь на плывущих по тексту буквах.

«Silence is a language. One that only reveals itself to the mindful.»

‘Это что такое? Магия? ’ — восторжённо наблюдает за коротким предложением, медленно скользящим из стороны в сторону между абзацами статьи. Пальчик проворно следует, тыкая в живое доказательство магии и застывает, стоит буквам потечь и сухому тексту смениться на новый, исписанный витиеватым почерком.

Вселенная молчит — пугающе спокойно.

Планеты исчезают, звёзды гаснут, целые миры уходят в тень — и ни звука. Мы видим их смерть сквозь линзы, считывая свет, который добирался до нас тысячелетиями. Но звук не доходит. И не сможет дойти.

Между звёздами нет воздуха. Ни ветра, ни дыхания, ни плотности, чтобы нести голос. Даже если бы им было что сказать — их бы всё равно никто не услышал.

Долгое время я думал, что это доказательство безразличия судьбы. Или чего-то хуже. Её жестокости.

Но молчание — не удел только гибели.

Рождение — тоже тихое. Новая звезда не приходит с шумом. Всё происходит в тишине: пыль собирается в массу, тяжесть зажигает пламя. Нет аплодисментов. Нет фанфар. И всё же — что-то вспыхивает. Ярче всего, что мы способны представить.

И даже смерть — не конец. Угасающая звезда отдаёт последнее не в пустоту, а в создание. Железо. Золото. Углерод. Всё, из чего будет построено новое. Одна смерть питает тысячи начал.

Это не трагедия. Это порядок.

Сила, которая рассыпает звезду и при этом не нарушает тишину, не может быть случайной. Это не ошибка. Это — замысел.

Тишина была предназначена для нас. Не как наказание — как приглашение. Замечать. Думать. Переводить невыразимое.

Молчание — это не отсутствие. Это язык. Но он открывается только тем, кто умеет слушать.

      

Я начинаю слушать.

‘Что? ’ — бьётся в мыслях тихо один вопрос. Взор непроизвольно устремляется в сторону, на парня, сконцентрировано чиркающего перьевой ручкой на полях книги. Поддавшись любопытству, крадёт взглядом чужой почерк, сверяет с тем, что лежит на коленях и тихо ахает, — ‘Это его почерк. Его рассуждения… Как интересно, ’ — теряется в раздумьях, смотря на него так, словно впервые видит, — ‘А ведь старше меня всего-то на пару лет. При чтении ничего такого даже не пришло мне на ум. Видимо, я ошиблась. Стоило учесть разницу в жизненном опыте, ’ — вернув пергамент в изначальном виде, девочка вновь прижимается к теплому боку. Игнорирует дёргание мышц и слабо обвивает руками, — ‘Я не должна была делать преждевременные выводы. Прости меня. В тебе есть стремление жить. Может по размерам и небольшое, зато какое яркое. ’ «Головка моя,» — хнычет для виду, чувствуя, что мышцы под её ладошкой напряглись, — «Болит. Там нет калтинок,» — жалуется, трется лицом об костлявую грудь, пускает наигранные слёзы. И слабо улыбается, стоит парню тяжело вздохнуть и медленно расслабиться.

{•••}

«Я тут!» — знаменует о своём присутствии детский голосок, а после парень чувствует уже привычную возню рядом. Мимолетно окидывает взглядом вьющиеся локоны головы, что пытается пролезть под его руку и вздыхает, — «Што делаешь?» «Пытаюсь жить мирной жизнью. Кто же знал, что это не так-то просто?» — мрачно сетует, однако руку легонько приподнимает, дабы позволить юркому телу прижаться к боку. С тех самых пор, как он позволил ей заснуть рядом, парень не ведал ни дня спокойствия. Она и раньше навещала его чуть ли не каждый день, и он наивно предполагал, что ночевать вместе самый вверх детской наглости. Теперь же, она виснет на нём когда и где только может, словно потерянная часть тела пытается пришить себя обратно. Угрюмо пробурчав о чём-то незначительном, он продолжает читать книгу, невзначай подложив другую перед ней. В ней есть картинки. Девочка на это радостно улыбается, прибирая к рукам вещицу, внимательно осматривает. Листает медленно, заглядывает в каждую страницу, словно ищет что-то. Покачав головой на такую любознательность, парень тянется к тумбе, наполняет чашу мятным чаем. Подносит к губам, вдыхает приятный аромат и журиться удовлетворённо, чувствуя, как отступает головная боль. «А как тебя сзовут?» — выдёргивает голос из маленького мирка. С минуту помолчав, он заглядывает в её любопытные глаза, — «Регулус.» «Угум,» — ему серьёзно кивают, надуваются пухлые щёки своей важностью, — «Альнайла!» — подставляет крохотную ладошку. Регулус подыгрывает ей, уже привычно, трясёт ладонь, кивает её важному виду, — «Папа — Легус, Я — Альнайла!» — смело выдаёт девочка, делая вид, что не заметила вздрогнувших пальцев и застывшего взгляда. «Что ты сказала?» — слабо вопрошает, быть может ему послышалось. «Папу сзовут Легус,» — для пущего эффекта тыкает в грудь названному магу. «Кто тебе рассказал?» — беспокойно теребят пальцы рукава, застревает комок в горле. «Ты?» — неуверенно хмыкает ребёнок, склонив на бок голову. «Нет, я не об имени. Почему ты зовешь меня папой?» — стоит ему договорить, как она смеётся звонко. «Но ты же папа!» — улыбается, как всегда ярко, — «Алли тоже хошет!» — вдруг склоняется ближе, опираясь на его ноги, тянется к тумбе. «А?» — растерянно крутит по сторонам, следит за направлением пальца, — «Что? Чашку?» «Угум! Шашку! Што там?» «Мятный чай,» — отвечает рефлекторно. Запоздало добавляет под конец, поспешно одёргивая проворные пальцы, — «Горячо, тебе нельзя.» «У-у-у, но тебе можно?» — негодует, хмурит брови своенравно. «Да,» — коротко отвечает, неуверенно разглядывая ребёнка. «Но посшему!» — надуваются обидой щёки, тоньше звучит голосок, сжимаются пухлые ручки в кулаки. «Потому что я папа!» — в панике вырывается первое что пришло на ум парню. И видимо правильное, раз девочка успокаивается, подозрительно щурится. «Легус — папа, Альнайла не папа?» — вопрошает, всё также сомнительно зыркая. «Да,» — поспешно кивает, обозначает жестами, как она сама до этого, — «Регулус — папа, а Альнайра — не папа. Поэтому нельзя.» «Ладно,» — уступает, показательно хмыкает, скрещивая руки. И возвращается к исследованию выданной ей книжки. ‘Мерлин, хорошо, что она не понимает значения этих слов. Скорее всего услышала от домовиков, ’ — стирает об рукав испарину со лба и облегчённо выдыхает Регулус. Он ненавидит слёзы и истерики. ‘Попался! ’ — давит вырывающуюся лыбу девочка, наблюдая за родителем, — ‘Плохо конечно, пользоваться его потерянностью к слезам, но что поделать? Я буду аккуратно, обещаю, ’ — нервно теребят корешок ногти, хмурятся маленькие бровки. Ей не нравиться манипулировать людьми. Не нравиться врать и уж тем более лезть в чью-то жизнь. Она ненавидит и в то же время благодарна, что нынешняя жизнь началась вот так. Не будь у неё воспоминаний прошлой жизни, она не уверена, что всё вышло бы также гладко, — ‘Но лучше это, чем если бы он зациклился на моих словах. Тему отцовства он, кажется, переносит плохо. Ему придётся когда-нибудь это принять. И лучше, если это пройдёт безболезненно и со мной. ’ Так и просидели оба в тишине и дальше. Её грызла совесть за выходку, его беспокоили мысли о ней. На следующий день возле чашки с мятным чаем стоял бутылек с яблочным соком.

{•••}

«Смотли папа!» — врывается словно ветерок в затхлую комнату, спеша к родителю, — «Я нашла светошки!» — радостно оповещает, аккуратно выкладывая на стол найденное одно за другим. Регулус не поднял головы. Его перо продолжило скользить по пергаменту, словно и не заметило её присутствие. Не смутившись на такое пренебрежение, девочка лишь вплотную прижалась к острому локтю. Ухватилась за конечность, ведь пришлось встать на носочки и зашептала, — «Смотли-и-и папа! Я плинесла их для тебя!» Всё же, отвлёкшись от написания письма, Регулус невзначай отстраняется и лишь в недоумении дёргает бровью, посматривая на обычные полевые цветы. Такие растут по всей округе, их не нужно даже искать. «Они есть на каждом шагу, что в них особенного?» — тыкает пером тонкие лепестки, настолько нежные, что мнутся под малейшим давлением. ‘Как она умудрилась их притащить, не раздавив? ’ «Но эти лежали на тлаве!» — качает головой, одаривает снисходительным взглядом, словно это он сморозил глупость какую, — «Они уже не ласли, можно всзять!» «Какая разница?» — тихо хмыкает маг, не понимая детской логики, — «Если нравятся — сорви. Это всего лишь цветы.» «Папа не сзнает?» — по-доброму улыбается, хлопая большую ладонь своей крохотной, — «Сьветошки нужны пщёлкам! И есщё они как Альнайла,» — поучительно назидает, гордо задирает нос так, что Регулус не сдержавшись, стукает по нему кончиком пера, дабы сбить спесь пока не поздно. ‘Она наблюдательна. Наверное, заметила процессию пчёлок по сбору нектара. Во всяком случае, вряд ли матушка стала бы объяснять ей это, ’ — думает о своём собеседник, вслух продолжая разговор. Он уже успел заметить непосредственность ума его вынужденного компаньона. Ей всегда было чем удивить его, поэтому общение ему было не в тягость. «Что значит «цветы как ты»?» «Они ластут. Ластут как я, сзначит живые,» — улыбается чему-то своему девочка, отойдя к книжной полке. Берёт в охапку несколько и собирает башенькой на полу у стола. ‘Да, очень наблюдательна. Уже знает отличие между живым и неживым. Однако, излишняя мягкотелость явно не приведут матушку в восторг, если она прознает. Как бы она не принялась за девочку в серьёз, ’ — потерянный в думках, маг не сразу замечает происходящего вокруг. А заметил он поздно, когда девочка начала карабкаться по созданным ступенькам из книг, дабы усесться на его коленях. Уже привыкший к её тактильности, парень коротко вздыхает и помогает ей, аккуратно усадив. Она ещё мала, хоть ей и будет скоро два, сама не справилась бы, — ‘Скорее это была попытка привлечь моё внимание. А как же иначе? И дня не даст обойтись без физического контакта. ’ «Так зачем же ты принесла цветы мне?» «Папа не иглает на улисе, вот Алли плинесла светошки. Давай иглать вмесьте!» — стремительно разворачивается к родителю, строя щеночьи глазки. «Мне и здесь хорошо,» — вертит головой. Тужует, стоит взгляду девочки перейти из просящего в наступательный. «Но ты сздесь всё влемя! Алли хошет вмесьте. Давай иглать вмесьте!» «Регулус — папа, поэтому ему можно сидеть дома», — идёт на оправдавшую себя не раз уловку маг. «А Альнайла не папа, ей нельзя сидеть дома. Но Алли хошет иглать вместе!» — не сдаёт позиции оппонент, своевольно дёргает мягкой стопой об его колено. «Там жарко,» — коротко отрезает, внутренне паникуя, что лучший аргумент не сработал. «Папа маг! Папа может намагить!» — не уступает, даже воссоздаёт рукой взмахи палочки. «Наколдовать,» — поправляет, глубоко вдыхая. Она не в первый раз капризничает. Как есть ребёнок. Он уже знает, чем всё кончится, и всё равно пробует, — «Смотри какую книжку нашёл. Там полно картинок так любимой тобою травы,» — подталкивает книгу перед девочкой, та всё ещё не сдаётся, упрямо выпятив губу, — «О, кажется сегодня ещё и принесли твой любимый сок!» — излишне наигранно тянет парень, тряся вещицу в руке, — «А-пель-си-но-вый.» «Ну папа! Давай игла-а-ать,» — просяще хнычут ему в ответ, девочка разворачивается полностью, всеми конечностями обвивая словно осьминог. Предчувствуя, что дальше пойдут слёзы, он в бессилии опускает голову, тяжко вздыхая. «Только в этот раз, поняла?» — строго спрашивает парень, плечи опускаются в облегчении на сияющее счастьем лицо ребёнка. «Угум! Только лаз!» — кивает, уже во всю спешит на выход из комнаты. Детскому обещанию не верят даже такие «доверчивые» люди, как Регулус. Неодобрительно покачав головой, маг кидает последний взгляд на письмо и смиренно идёт за девочкой. «Ах, да!» — врывается вихрем так же внезапно, как убежала нарушитель его спокойствия. Капризно зажимает маленький нос, помахивая кистью и пакостливо улыбается, — «Отклой окно, папа! Тут пахнет!» — хихикает весело на его оскорблённое выражение лица и уносится дальше. «Я пригрел на груди змею,» — хмыкает саркастично хозяин комнаты, которую обозвали вонючей, — «Привередливую,» — бурчит раздражённо, тем не менее окно оставляет открытым. На секунду сбивается с шага, впервые за долгое время ощутив запах лета. Краем глаза замечает, как порыв ветра сдувает цветы со стола, молниеносно выхватывает палочку, возвращая хрупкие создания на место. Однако, проходит секунда другая и взгляд меняется. Облегчение сменяется недоверием, из груди вырывается уничижительный смешок. Недолго думая, маг направляет кончик палочки в сторону окна и сбрасывает нелепые бутоны, — «Это всего лишь цветы,» — голос раздаётся твёрдо, пальцы сжимаются. Изгиб лица недобрый, он полон злости, — «Если расплачется, так тому и быть.» — в пустоту бросает парень, однако стоит зрению выхватить размахивающую рукой ребёнка на улице, тяжело вздыхает, шагая на выход. «Папа-а-а сколее иди сьюда-а-а!» Даже отсюда он слышит её голос. ‘Скорее завывания. Какая всё же капризная змейка.»

{•••}

«Папа смотли какое больсшое!» — восторженно пищит голос, обладатель которого неустанно обматывает круги вокруг старого дуба. Однако, не заметив энтузиазма компаньона, нагло врывается в чужое пространство, хватает палец и энергично тянет. Парень лишь покорно топает ближе, — «Вот, посмотли, больсшое же!» — вопросительно заглядывает в глаза мага, кто чувствует себя попавшейся на удочку рыбкой. «Да-да, большое,» — вяло звучит баритон. «Вот-вот! Потлогай! Какое сильное, да?» — упрямо тянет за удерживаемое в заложниках запястье девочка, прижимая к стволу дуба. И радостно добавляет, — «Скажи пливет мистелу делеву!» Поглядывая на пятерню, прижатую к растению двумя пухлыми ладошками, Регулус в растерянности чешет затылок. Осматривается смущенно, но, как и всегда, сдаётся вздыхая, — «Здравствуй… мистер дерево.» «Да, сз-длав-стуй!» — шепчет прямо в древесину, без какого-либо смущения поглаживая мягко кору, — «Это мой любимый папа, Легус! А это моё любимое делево, мистел делево!» — знакомит своих близких, кивает каждому участнику беседы. Регулус лишь фыркает на формулировку предложений, саркастично выдаёт, — «И много у тебя пап и деревьев, что среди них есть особенные и любимые?» «А любимым мосжет быть лисшь один?» — хитро щурится на родителя Альнайра, хихикая недоумевающему виду чужого лица, — «Я люблю все делевья и светошки. Но папа у меня лисшь один и его я тоже люблю!» — легко объясняется, светло улыбается, словно тут и думать не нужно. Всё и так ясно, — «Под этим делевом холосшо, от сонса плящет. Алли любит сидеть под ним. Делево даже помогает спинке Алли!» — счастливо щебечет, радуясь искреннему вниманию родителя. «И как же оно помогает?» — заинтересованно клонит голову. Услышав вопрос, она увлечённо плюхается на землю, похлопывая рядом, просяще смотрит. Регулус всё также молча следует, садится рядом и требовательно выгибает бровь. «Смотли папа, помогает же!» — для демонстрации пуще прежнего жмётся к стволу позади неё, — «И уже не сжалко, да? Плящет от сонса! Такое больсшое и сильное!» — размахивает руками в стороны, воодушевлённо зубоскалит, заглядывает в чужое лицо с надеждой, — «Смотли навелх, папа! Класивое, да?» — указывает на крону, тянется пальчиками к лучам, пробравшимся меж лепестков. Парень на объяснения лишь хмыкает, делает как просят, наблюдает за висящей на ветках зеленью, за плюсущими тенями на траве. Вернув очи обратно на занимательного ребёнка, удивлённо вскидывает брови на закрытые веки и умиротворённое выражение лица. ‘Я и раньше знал, что она умеет сидеть часами смирно. Хоть время от времени энергия переполняет её до краёв и ей нужно её выплеснуть. И также знал, что она наблюдательна. Думается мне, тут всё идёт глубже наблюдений, ’ — медленно скользят мысли, словно спокойствие девочки оказалось заразительным. Расслабив зажатые мышцы, Регулус усаживается удобнее, повторяя за ней. Прикрывает глаза и прислушивается. Тут и там раздаётся редкое, но звонкое чириканье, поддерживаемое песней ветерка, уносящего с собой мирный шелест листвы и медовый аромат пыльцы. Удовлетворённо вздохнув, маг задумывается, когда в последний раз он останавливался в саду, — ‘Уже и не вспомню. Оно ведь так приятно. Почему я прекратил? ’ — мысли и дальше, словно в зыбком тумане, плетутся неспешно, пока чужая тёплая ладонь не останавливает их и вовсе. Не хотя, раскрыв веки, он осторожно опускает взгляд на пальцы, мягко охватившие его широкую ладонь. Замечает добрую улыбку девочки и не решается прервать прикосновение. Смиренно вздохнув, он напоминает себе в который раз, почему именно зовёт её неизбежной и со спокойным сердцем вновь возвращается к единению с природой. В какой-то момент оба беженца, нашедших убежище под старым дубом, задремали. Ворочаясь из стороны в сторону, ребёнок неуклюже улеглась на землю у чужих ног, мимолётно разбудив их обладателя своим беспокойством. Сонно моргнув, парень также скользит вниз и осторожно тянет девочку на себя. Сетует, ворчит под нос, но всё же прижимает к груди, дабы холод не пробрался в крохотные косточки. Девочка на чужой бубнёж лишь причмокивает губами, звездочкой вальяжно разлёгшись на уютном месте. Со стороны окна, на втором этаже особняка, за вознёй в саду наблюдают двое. «Всё же, не зря мы заставляли сидеть его с ней, верно?» — не отрывая взора от спящих в теньке, задаёт собеседнику вопрос женщина. «Смею лишь надеяться, что это так, Вальбурга,» — вздыхает устало мужчина, — «То, была рискованная авантюра. И закончилась она попыткой суицида, нет?» — саркастично усмехается, однако в глазах не наблюдается ни капли юмора, пальцы волнует тремор ужаса. Бесстрастный тон голоса выводит женщину из транса, требует её внимания. Осторожно ухватив чужие руки, она крепко стискивает их в своих ладонях, дабы остановить их дрожь. Смотрит прямо, не даёт родным глазам вновь потеряться в горе и негромко шепчет, — «Ты успел. Ты смог. У тебя получилось его спасти. Время лечит, муж мой. И для него наступит светлая полоса. У него есть мы, есть это дитя. А с болезнью мы справимся. Дай ему только время.» «Меня терзают сомнения,» — также приглушённо отвечает мужчина, держится за тёплые ладони, словно висящий у скалы за её край, — «Что, если он решится вновь? Что если в следующий раз я не успею? Нас спасло только чудо, Бурга,» — не смеет прятать слёзы, застилающие взгляд. Дёргаются в страхе широкие плечи и сгибается спина в дуге отчаяния. Блеклый голос разбито признаётся, шепчет в держащие его на плаву пальцы, — «Я не хочу его потерять. Это мой мальчик…» — едва вырывается всхлип. Грустные глаза, полные скорби взирают на неё, просят её помочь, и она не знает, что ей делать, — «Наш сын. Наш ребёнок. И он страдает. Я не знаю, что мне делать.» «Мы что-нибудь найдём. Что-то придумаем. Будем следить за ним день и ночь,» — не сдаётся женщина, крепче сжимает ледяную кожу, старается передать уверенность, которой на самом деле нет. Но ей нужно быть сильной. Они сейчас нуждаются в ней. Она не может дать слабины, — «Мы будем всегда рядом. Я буду всегда рядом,» — акцентирует голос на словах, напоминает, что она также готова бороться, — «И у нас с тобой есть подкрепление,» — тянутся губы в попытке повысить настроение. Облегчить ношу. Успокоить, — «Ты ведь заметил. Она не отстаёт от него ни на шаг. Она тоже всегда рядом. У нас всё получится, Орион,» — прижимает к себе за подрагивающие плечи, даёт лицу искривиться в печали лишь тогда, когда он не видит. Сглатывает, смаргивает, неслышно переводит дыхание. Гладит сильную спину, что сотрясают всхлипы. И повторяет твёрдым голосом, — «У нас всё получится. Всё будет хорошо.»