Глава I, в которой побеждает ставка на красного

      Утро в Акото начинается ещё до рассвета и пения первых птиц. По крайней мере для Сайго Тоширо, императора острова Йапань. По привычке он встал ни свет ни заря и после утреннего туалета и лёгкой зарядки приступил к самому важному государственному делу — разбору стопки макулатуры, что по своей высоте может сравниться с горой Куджиро, которая возвышается над столицей.

      Через некоторое время в кабинет Тоширо без всякого стука и приглашения вошла единственная персона, которой подобная дерзость сходила с рук — его преданная военачальница Суюки Амикаса.

      — Доброго утра, сёгун, — произнёс император, — надеюсь, вы ко мне с хорошими вестями?

      — К сожалению, Ваше Величество, вынуждена вас огорчить, — ответила воительница несколько рычащим голосом. Каждое её слово звучало будто гром вдалеке. — У наших восточных границ были замечены корабли чужеземцев.

      — Что ж, долго они нас не замечали. — Тоширо сделал глубокий выдох, после чего отложил бумагу и письменный инструмент. — Но всё же это время пришло. Готовь войско, дипломатов и мой личный кортеж.

      Амикаса несколько удивилась такой просьбе, но противиться не стала, всё же воля императора — закон.

      Когда она удалилась, Тоширо вышел на балкон своего дворца и взглянул на восходящее солнце.

      — Лучшая техника боя — техника выживших, — угрюмо процитировал император слова из наказа бога войны Хатимана.

***

Май, 10-й год от пришествия Механийцев.

Вечаркния, столица диоцеза Анизотти

      — Да будь ты проклят, слюнявый кретин! — раздался раздражённый вопль пьяного тифлинга, проснувшегося от мощного пинка по почкам. Протерев глаза, он увидел перед собой двух лазурокожих аркнийских господ. Первый обладал суровым лицом, его одеяние, хоть и сделанное из тончайшего паучьего шёлка, было в то же время простым и удобным. Вторая носила белоснежный китель, красный плащ и васильковый берет с изображением двух оленей, сцепившихся рогами. Всё это вкупе с рапирой на её поясе и орочьей полиболой на спине создавало о ней впечатление действующего офицера берсальерии.

      — Дон Анизотти, — презрительно произнесла белорубашечница, — вы уверены, что эта персона — тот, кто вам нужен?

      — Более чем, Мирцелла, — ответил первый. — Этот отброс — тот, кто нам нужен. Не так ли, Фудзеджитсу

      Рогатый пьянчуга, услышав это слово, тут же пришёл в себя и поднялся во все свои могучие полтора метра.

      — В-вы же Джепесто Анизотти? — спросил он с поклоном, запинаясь через каждое слово, — Ч-чем обязан столь великой честью?

      — Приводи себя в порядок, — велел аркн. — Даю тебе полчаса и жду в кантине Там поговорим.

      Лазурокожие господа оставили тифлинга и ушли из свинарника, в котором он спал. Фудзеджитсу вышел наружу и протёр лицо свежим снегом. Багровая кожа стала несколько чище, но вонь так и не удалось отбить.

      Утро в Вечаркнии, как всегда, было туманным и холодным. Воздух портового квартала ощущался тяжёлым из-за пробивающего до костей ветра. Без нескольких комплектов тёплой одежды в аркнийской тундре делать решительно нечего. Даже если ты не замёрзнешь насмерть, ты гарантированно выкашляешь свои лёгкие от пневмонии. Фудзеджитсу много раз такое видел. Да и собственные хрипы и свисты при дыхании для него уже стали обыденностью.

      Вглядываясь в своё отражение в замёрзшей луже, тифлинг завязал свои волосы в тугой хвост на затылке и пошёл в кантину “Шепелявый орк”. Пространство внутри было разделено на две секции — для дворян и для простолюдинов. И отличались они едва ли не радикально.

      В секции простого народа всюду валялись напившиеся до поросячьего визга моряки — типичное зрелище субботнего утра. Служанки обслуживали всех медленно и лениво, даже не делая вид, будто стараются успеть везде, что вызывало скандалы с теми, кто ещё не потерял дар речи от количества выпитого.

      В зоне дворян же всё всё было чинно и спокойно. Немногие господа, которые осмелились зайти в эту тошниловку, цивилизованно сидели за своими столами, вкушая закуски и вино. Служанки неспешно обслуживали гостей, но при этом ворковали, как влюблённые голубки, дабы заслужить себе побольше чаевых. На входе в эту секцию стоял берсальер, проверявший документы тех, кто хотел пройти туда. Дон Джепесто и его спутница сидели именно в этой зоне.

      Фудзеджитсу сделал глубокий вдох, мысленно вознёс молитвы всем богам, сколько их есть и сколько их нет, подошёл к стражнику и произнёс:

      — Могу я пройти? Меня ждёт вон тот дон.

      Стражник повернул голову вполоборота, увидел, на кого взглядом указывал Фудзеджитсу, и с усмешкой ответил:

      — Всех тот дон ждёт. Документики, пожалуйста.

      — Вот это сойдёт? — сказал тифлинг, доставая из внутреннего кармана карту Джокер и пару золотых сольдо.

      — Проходите, дон Джузеппе, — усмехнулся берсальер, пряча “документы” тифлинга и пропуская его.

      Фудзеджитсу было, мягко говоря, неуютно — впервые он находился в месте, не предназначенном для особ его происхождения. На негнущихся ногах, цокая своими копытами, он подошёл к столику дона Анизотти и сел.

      — Вы не из Анизотти, — сказал Джепесто. Не спросил, не уточнил, не предположил — он уверенно это продекламировал.

      — С чего вы взяли? — Видимо, Фудзежитсу решил, что он уже покойник, раз так смело решил словесно противостоять аркну. — Я родился и вырос в этом диоцезе. А то, что рога и кожа красная — так это родители сделку с демоном заключили. Я в этом не виноват.

      — Говор у тебя не местный, более мяукающий, — ответил дон, — к тому же имя твоё, Фудзеджитсу, точно не могло появиться здесь.

      — Это не мое имя, — тифлинг продолжил отпираться, как когда его допрашивали берсальеры, — меня зовут Перфидио, я в порту работаю крановщиком.

      — А ещё глаза у тебя раскосые, — добил Джепесто защиту бедняка. — Дай угадаю, осы покусали? Двадцать семь лет назад? И с тех пор укусы не зажили?

      Фудзежитсу сдался.

      — Теперь меня точно из города вышлют, — удручённо произнёс он, хватаясь за голову.

      — Тебя ещё никто ни в чём не обвиняет, — отчеканил Джепесто. — Тем более, что мне как раз нужен кое-кто, кто родом не из диоцеза. А именно — кто-то с острова, что находится чуть западнее Янтарного Залива. Остров Сугхеро, как его называем мы. Но у вас, я так понимаю, есть другое мнение на его имя, не так ли?

      — Йапань, — ответил похолодевший тифлинг. — Но как вы?..

      — Сикарио знают всё. Стоит мне или моему отцу, дожу Марио, захотеть, как раскрываются самые мелкие подробности любой жизни. Двадцать семь лет назад ты вышел в море с вашего острова на корабле, гружённым рисом, сахаром и хлопком, попал в один из наших вечных штормов и угодил на скалы. Подоспевшие швартовочные суда сумели спасти лишь тебя и пару человек из твоего экипажа. А потом вас пришлось удерживать от сведения счётов с жизнью. После вы выучили аркнийский язык и жили за стенами моего города, скрывая своё прошлое. Вот этот пункт мне, кстати, непонятен. Зачем лгать всем вокруг и самим себе?

      — Потому что иначе бы сикарио вили из нас верёвки, — сказал едва не плачущий от безысходности Фудзеджитсу, — и к тому же на нашем судне были далеко не только хлопок и рис.

      На секунду аркн замешкался, но после махнул рукой, и тут же половина посетителей покинула зал. “Охрана”, — подумал Фудзеджитсу.

      — В мешках с хлопком были тайные отделения, в которых мы спрятали в общей сложности шесть центнеров вещества, известного как Тсуки но Сато, — произнёс тифлинг. — Это сильнодействующий наркотик, вызывающий ощущение сонливости и полной расслабленности. Мы надеялись освоить новые берега и вернуться домой богачами. Но ваша погода отправила план вместе с товаром прямо к Туи. И выловить его не было возможности, так как товар представляет из себя растворяющиеся в воде кристаллы размером чуть крупнее соли.

      — К кому? — подала голос доселе молчавшая офицер.

      — Вы называете её Нептун, — пояснил Фудзеджитсу. — Богиня морей. Так или иначе, зачем вам выходец с Йапани?

      — Затем, что теперь мы направимся к вашим берегам, — ответил Джепесто. — И мне нужен будет разговорник. Разумеется, на награду я не поскуплюсь: меньшее, что я могу дать — это три сотни сольдо.

      Глаза тифлинга округлились. На три сотни сольдо можно купить себе небольшой домик в среднего приличия районе. А если поторговаться, хватит ещё и на несколько месяцев безбедной жизни. Да ему теперь не придётся корячиться в порту, чтобы заработать на новый корабль и путь домой — в лучших районах лучшая и работа. Да и за почти три десятка лет он привык к местному ритму жизни.

      — Три с половиной сотни — и я согласен, — произнёс моряк. — И пятьдесят я хотел бы получить сразу.

      — По рукам, — усмехнулся Джепесто. Красная и синяя руки были пожаты, после чего аркн вытер свою салфеткой. Получив свои деньги, Фудзеджитсу тут же отправился в книжную лавку покупать инструменты каллиграфа и записную книжку. После он сделал то, о чём давно мечтал: явился в порт и закричал всем своим коллегам:

      — Пошли вы все нахуй со своей нищенской жизнью!

      С этим криком с души тифлинга свалился тяжкий груз. Где-то вдалеке ему одобрительно свистнул патрульный.

      После Фудзеджитсу вернулся в кантину и принялся составлять разговорник почти забытого им языка.

***

      Была выпита уже третья бутылка вина, но решение задачи не приходило в пьяную голову Фудзеджитсу. Он никак не мог понять, как можно записать йапаньские слова аркнийскими буквами так, чтобы это было понятно при чтении, и при этом передать их достоверное звучание. Проблема усугублялась ещё и тем, что единственной практикой йапаньского языка за все эти двадцать семь лет было ведение на нём личного дневника. Также голова отягощалась дилеммой: с одной стороны, все эти долгие годы Фудзеджитсу мечтал вернуться на родину, снова увидеть своих друзей и товарищей. В конце концов, снова попробовать онигири, вкус которых уже давно забыт. И если на его родном острове примут аркнийские деньги (что, мягко говоря, невозможно), он мог бы устроиться там как вполне зажиточный гражданин. Более того, если при использовании именно его разговорника дон Джепесто бы успешно установил хорошие отношения с империей, тифлинг мог бы поднять ещё больше золота на его издании. Причём он мог бы написать отдельное издание для родного острова, а это ещё больше прибыли себе любимому. С другой стороны, на острове его могут прижать те, у кого он брал займы на груз Тсуки но Сато. Он же обещал им золотые горы, монополию и прочее, но в итоге исчез на три десятка лет. Пиратские бароны княжества Сабанто такое не прощают. И имя тифлинга только прибавит ему шансов на смерть, так как буквально означает “Вероломство”. В лучшем случае Фудзеджитсу будет ждать четвертование и вечное рабство на рисовых полях до самой смерти. Ну и к тому же ему было банально страшно от того, что за прошедшие годы его родина могла измениться до неузнаваемости. Жива ли до сих пор его мама? А маленький брат? А не срубили ли лес, где он, будучи мальцом, завороженно наблюдал за кицунэ и тануки? Не стали ли на Йапани хуже относиться к его народу? На этой мысли Фудзеджитсу усмехнулся. Хуже, чем он помнил, точно не стали бы. Тифлинги или, как их звали на Йапани, Ханъё считались недостойными жизни адскими отродиями, и только по милости основателя текущей династии их не истребили.       — Слышь, эт чё было? — раздался сверху голос. Фудзеджитсу поднял глаза на подошедшего и узнал в нём своего старого коллегу Джулио — синяки под глазами, заплывшее лицо и косматая борода.       — Меня тут нашла одна очень хорошая работа, — ответил тифлинг. — Навар крупный, при этом всё абсолютно законно.       — Чё за работа такая? — удивился человек, присаживаясь за стол. Горе-переводчик закрыл блокнот и убрал его за пазуху.       — Тебе-то что? — проворчал Фудзеджитсу. — Тебя она точно не касается.       — Послушай, Перфидио. Мы с тобой вместе работаем уже лет девять. Вместе бухаем и вместе же клеим баб, пока моя не палит. Милос мне свидетель, я много раз пускал тебя пожить к себе, когда тебя выгоняли на улицу за неуплату аренды. Я делил с тобой хлеб, Перфидио. Мы знаем друг друга как облупленных. И когда появляется шанс выбраться из нищеты, ты оставляешь его лишь себе любимому. Как это называется? Доля правды в словах коллеги была. Хоть Фудзеджитсу и не считал его другом, их всё равно многое объединяло.       — Поговорим наедине, — процедил тифлинг.       Сняв в кантине комнату и проведя туда Джулио, Фудзеджитсу всё рассказал, умолчав лишь о грузе Тсуки но Сато.       — Н-да, а я тебя, оказывается, и не знал, — выдохнул Джулио. — Но всё же я могу заниматься вычиткой твоего разговорника. Знаешь, взгляд со стороны бывает полезен. Я же скромно попрошу сорок процентов.       — Тридцать, — уверенно, без права на возражение отчеканил тифлинг, — и ни лирою больше.       — Тридцать пять! — возразил человек.       — Двадцать пять.       — Ладно, тридцать так тридцать.       Товарищи пожали друг другу руки.       Долгие недели совместной работы над разговорником всё же принесли свои плоды — пусть не без драк, ора и разбитых носов. О количестве выпитого обоими диванными лингвистами лучше не упоминать, так как потенциально подслушивающий эти речи дварф мог бы сгореть от зависти.       Теперь Фудзеджитсу и Джулио стояли у дверей дворца Анизотти. Тифлинг держал в руках небольшую книжку в кожаной обложке. Сам Фудзеджитсу дрожал, как лист на ветру. И не только из-за того, что этот самый ветер прошивал его дырявый козлиный тулуп насквозь, но из-за страха, что дон Джепесто сочтёт работу недостаточно хорошо выполненной. Джулио же не волновался. Ему вообще было хорошо: он с утра уже хряпнул бокальчик для храбрости. Хотел предложить бокал и другу, но Фудзеджитсу воспротивился: уж слишком часто вино уносило его в звенящую даль угара.