Часть 9

— Мисс Эшфорд, вы как будто витаете в облаках... Вас что-то тревожит? — прозвучал тёплый голос Генри, пробившись сквозь музыку и лёгкий шелест шагов на паркете. Они продолжали танцевать, и в мягком ритме вальса Кимберли едва заметно метнула взгляд в сторону Берти, но тут же отвела его — быстро, как будто испугалась, что этот порыв выдаст её с головой. — Каждый бал для меня — как... маленькая пытка, — произнесла она почти шёпотом. — Все смотрят, чего-то ждут... и это давит. Она и сама удивилась тому, как легко произнесла эти слова. Словно что-то в самом присутствии Генри внушало доверие — не навязчивое, но надёжное. И хотя балы всегда были для неё территорией условностей и игры, в этот момент ей вдруг захотелось быть настоящей. Капитан, уловив напряжение в её голосе, чуть крепче обнял её за талию — не нарушая этикета, но словно говоря без слов: "Я здесь. Не бойтесь." Он улыбнулся ей с мягкой уверенностью и, наклонившись к самому уху, прошептал: — Не переживайте, Кимберли. Здесь вы не одна. Музыка постепенно угасала, затихая, словно вечернее небо, поглощающее последние лучи заката. Кимберли отступила на шаг, грациозно склонившись в реверансе. В этот момент краем глаза она заметила знакомый силуэт. Эмма Клаув. Леди в платье оливкового оттенка стояла в стороне, и, уловив взгляд Кимберли, едва заметно отвела глаза. — Мисс Клаув, — тепло окликнула её Кимберли, сделав шаг навстречу. — Мисс Эшфорд, — вежливо ответила Эмма, изящно присев в поклоне. На её губах промелькнула едва уловимая улыбка — не холодная, но и не особенно близкая. Генри, оставляя дам наедине, вежливо отступил на шаг и склонил голову, отдавая дань уважения. Щёки Эммы чуть порозовели — совсем ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы в голове Кимберли окончательно сложилась картина. Несмотря на то, что их знакомство с Эммой было ещё весьма поверхностным, она почувствовала: между ними нет скрытой вражды. По крайней мере, пока. Это было облегчением. — Леди Клаув, — произнёс Генри, голос его был чуть ниже обычного, с лёгкой бархатистой интонацией. Его тон был мягким, как шелк, и будто невзначай звучал, как приглашение к разговору. — Капитан Брук, — Эмма наконец встретилась с ним взглядом, и, слегка склонив голову, снова сделала реверанс — уже с большей уверенностью. В воздухе витало что-то хрупкое, едва заметное, словно преломление света на тонком стекле — начало беседы, которая могла бы стать чем-то большим. Или не стать вовсе. Кимберли с лёгкой улыбкой наблюдала за тем, как капитан Брук и леди Эмма Клаув, перекидываясь неловкими взглядами. В её голове уже назревал план — простой, но весьма изящный — и она была готова приступить к его исполнению. — Капитан Брук, боюсь, я немного устала для следующего танца, — произнесла она мягко, переводя взгляд с капитана на Эмму. — Но думаю, леди Эмма станет вам прекрасной партнёршей. Её улыбка осталась сдержанной, но в голосе сквозила уверенность. Генри слегка растерялся, однако тут же, с искренним участием, поинтересовался: — Вам принести лимонад? — Нет-нет, благодарю. Я предпочту сама, — ответила Кимберли, одарив его ещё одной тёплой, почти ободряющей улыбкой. Она уловила замешательство, промелькнувшее в глазах Эммы, и, довольная собой, не спеша направилась к столу с напитками. Уже на расстоянии она заметила, как капитан протянул руку, и после короткой паузы Эмма всё же вложила в неё свою ладонь. Пара вышла на паркет, и Кимберли, поднеся бокал лимонада к губам, мысленно отметила: шаг первый — сделан. Взгляд её скользнул по залу. У колонны, с неприязненной внимательностью наблюдала за танцующими мать Эммы. Леди Сессилия и Генриетта, прикрываясь ажурными веерами, что-то перешёптывались между собой — заинтересованно, но с тенью тревоги в глазах. Всё это вызывало у Кимберли внутреннее ликование. Впервые за долгое время, казалось, именно она вела партию на этом балу. Кимберли изящно взяла бокал с лимонадом и, неторопливо отпив, окинула взглядом зал. Среди множества лиц её глаза скользнули по толпе — но ни Берти, ни Агаты видно не было. В груди отозвалась лёгкая тревога. — Кимберли, — произнёс голос позади, словно возникнув из воздуха. Девушка вздрогнула. Несколько человек обернулись в их сторону. — Мы уезжаем в поместье. Он стоял рядом, как всегда сдержанный и невозмутимый. Взгляд его был спокоен, чересчур спокоен, почти равнодушен. Он молча выждал, пока она допьёт напиток. Сделав последний глоток, Кимберли кивнула. Она мгновенно поняла: сейчас — не время и не место для расспросов. Не проронив ни слова, она шагнула вслед за ним, скрывая свои мысли под маской вежливого спокойствия. Но внутри неё нарастало ощущение, будто под неподвижной гладью Берти бушует шторм, не находящий выхода.

***

— Значит, это ты свела леди Эмму с капитаном Бруком? — с усмешкой проговорил Марти, откусывая яблоко. Его глаза лукаво сверкнули. Они сидели в саду, устроившись на пледе под раскидистым деревом. Вокруг царила благословенная тишина, лишь изредка нарушаемая шелестом листвы. Сильвия, как и положено, услужливо подлила Кимберли сока. В отличие от Марти, она не испытывала особой приязни к молодой леди, но строгое чувство долга придавало её манерам сдержанную корректность. Кимберли тяжело вздохнула и взяла пирожное с белковым кремом. Она откусила его, будто надеясь, что сладость поможет усмирить беспокойное сердце. — Да, — спокойно отозвалась она, стараясь не выдать настоящих чувств. Марти внимательно наблюдал за ней, ухмыляясь. — И тебе это не нравится? — мягко поддел он, подтянув ноги под себя. Кимберли бросила на него короткий взгляд, но тут же вернулась к пирожному, не желая развивать тему. — Это всего лишь танец, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Но кто знает, был ли он единственным? — продолжил Марти с невинной улыбкой. — Вдруг им так понравилось, что... Он не успел закончить фразу — Кимберли метнула в него взгляд, холодный, как утренний иней. Щёки её, чуть припухшие от пирожного, лишь добавили комичности моменту. Марти рассмеялся, подняв руки в жесте примирения: — Всё-всё, молчу. Он перевёл взгляд на Сильвию, не скрывая насмешки: — А ты как считаешь? Камеристка приподняла бровь. Она всегда сохраняла дистанцию, и фамильярность Марти раздражала её. — Моё мнение здесь излишне, — отрезала она холодным, ровным голосом. — Я лишь камеристка. Между ними повисло напряжённое молчание. Их взгляды скрестились, как шпаги — сухой укор против шутливой дерзости. — А Берти, — заговорила Кимберли, будто не слыша их, — уехал с бала в самый разгар. Всю дорогу не проронил ни слова. По приезде пожелал спокойной ночи и... закрылся у себя. Даже на завтрак не вышел. Всё это — после танца с Агатой. Сильвия перевела взгляд на верхние окна поместья — те, где находились покои виконта. Шторы всё ещё были плотно задернуты. Она вздохнула. Марти, лёжа на пледе, смотрел в небо, сквозь листву дуба. — Он всегда такой. Если что-то гложет — молчит. Становится как камень. Иногда делится с Алексом или Джозефиной. Со мной — почти никогда. — Почему же? — с лёгким интересом спросила Кимберли. — Потому что он не умеет держать язык за зубами, — холодно вставила Сильвия, не скрывая раздражения. — А ты девушка. Тебе он тоже не доверяет, — не остался в долгу Марти. Его слова прозвучали резко, будто плеть. Щёки Сильвии вспыхнули, пальцы нервно сжались на ткани юбки. Кимберли сжала переносицу, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Между слугами повисла почти осязаемая молния. Она снова подняла взгляд на окна — те самые, что скрывали Берти. Внутри росло ощущение тревоги. Что-то произошло. Что-то, о чём он не решался сказать. "Что же она тебе сказала, Агата?" — пронеслось в голове.

***

В ту ночь комната Берти погрузилась в вязкую тишину. В ней не было ничего, кроме хриплого дыхания и редких капель виски, падающих на дно бокала. Он стоял у окна, глаза прикрыты, мысли разбегались, словно испуганные птицы. "Я выхожу замуж..." Слова Агаты отдавались в ушах. Он предвидел этот момент, готовился к нему. Но всё равно — три месяца прошли слишком быстро. Слишком. И вот — она уже принадлежит другому. "Я хочу рядом с собой настоящего мужчину. Опору. А ты — юн. Не зрел..." Её голос звучал сдержанно, почти мягко, но слова вонзались, как лезвие. Больно. Без пощады. "Кимберли тебе не подходит. Не морочь голову девочке." Произнесено с тем ледяным, тонким презрением, которое он знал слишком хорошо. Она была искусна в том, чтобы ранить незаметно. Но ревность... да, он уловил её. Несмотря на всю её холодность — она приревновала. Берти усмехнулся, нервно и горько. За окном раскинулась ночь, неподвижная, чужая. Он снова сделал глоток, и в этот момент услышал странный звук — будто что-то легкое коснулось пола. Обернувшись, он заметил сложенный вдвое лист бумаги. У двери едва уловимо промелькнула тень — и исчезла. Он нахмурился, подошёл, поднял лист, развернул его. Почерк был знаком. "Не знаю, что у вас на душе, но, видя, как вам тяжело, мне становится тоскливо. Я не столь искусна в выражении поддержки, но, пожалуйста, знайте, Берти — я всегда готова выслушать вас." Без вопроса, без упрёка. Простое, искреннее участие. "Кимберли Паулет." Он выдохнул, сжимая письмо. Нет, это не исцелило боль. Но — стало глотком воздуха. И в этом было нечто бесконечно человеческое. Такое... тёплое. Берти закрыл глаза и медленно выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из груди невыносимую тяжесть. Он знал — больше откладывать нельзя. Она заслуживает правду. Горькую, пугающую, непоправимую. Но был уверен: она к ней не готова. И всё же... он не имел права молчать дальше. Он ненавидел себя за это затянувшееся молчание. За страх. За слабость. За то, что позволил времени сделать то, чего сам не решался.

***

Тем временем в поместье Рэйдбери воздух был натянут, как струна. Слуги передвигались, едва касаясь пола, шептали, будто в доме затаилось нечто тёмное, хищное, готовое напасть при малейшем звуке. Барон пребывал в своём любимом кресле у камина, будто в тронном зале личной мрачной империи. Он курил очередную сигару, хрипло покашливая, и с каждым выдохом яд дыма наполнял комнату, въедаясь в стены, в ковры, в кожу. Позади раздались осторожные шаги. Один из слуг приблизился почти неслышно и, не поднимая глаз, произнёс: — Мы нашли её, милорд. Виконт Берти Герберт... он начал появляться в обществе с юной леди, по имени Кимберли Эшфорд. По его словам, она — дальняя родственница из Йоркшира. Но описание... оно совпадает, сэр. До ужаса. И её появление... — голос слуги едва дрогнул, — совпадает по времени с исчезновением мисс Паулет. Повисла гнетущая пауза. Барон не обернулся, не издал ни звука. Лишь сделал затяжку — долгую, глубокую. Огонёк сигары вспыхнул ярче, освещая его лицо: измождённое, но злое, испещрённое складками ненависти. А потом он загоготал. Хрипло, с надрывом. Смех был липкий, неприятный, такой, от которого по позвоночнику пробегает холодок. Смех безумца. Смех охотника, почуявшего след. — Идиоты, — процедил он сквозь зубы. — Даже имени толком не сменили... Он загасил сигару о пепельницу с такой яростью, будто хотел раздавить чью-то глотку. Пепел осыпался, как прах над могилой. Он уставился в пламя камина, и в зрачках его отражался огонь — живой, мстительный, жадный. — Я найду тебя, крошка Кими, — произнёс он почти ласково. Но каждое слово было, как капля яда. — Я найду тебя... и всё вспомнишь. До последнего крика. Он снова рассмеялся — тише, но от этого только страшнее. Смех полз по стенам, как тень, сжимая сердце каждого, кто находился в этом доме.

***

С первыми лучами рассвета Берти уже был в саду. Тишина окутывала поместье плотным покрывалом, прерываемым лишь едва уловимым свистом стрелы, раз за разом вырывающейся из его рук. Он стрелял вслепую, не глядя, не целясь, будто желая пробить не мишень, а туман в собственной голове. Мысли рвали изнутри, как сорвавшиеся лошади: свадьба Агаты, грядущий разговор с Кимберли... правда, от которой нельзя больше уклоняться. Очередной выдох, натянутая тетива — и стрела, звякнув, ударилась в край мишени, уходя в сторону. Берти стиснул челюсть, пальцы обвились вокруг лука, словно он хотел переломить дерево пополам. Он закрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от реальности. — Доброе утро, — раздался за спиной голос. Яркий, живой — как глоток свежего воздуха. Он обернулся. Кимберли быстро шла по садовой дорожке, луч солнца скользнул по её лицу, и на мгновение всё вокруг будто замерло. Улыбка Берти получилась вымученной. — Доброе утро, Кимберли. Вы сегодня рано. — Просто я легла пораньше. А проснулась — впервые без чувства тревоги. Даже непривычно, — её голос был лёгким, но глаза уже искали в его лице то, что он так отчаянно пытался скрыть. Она посмотрела на мишень, изрешечённую стрелами. — Выпускаете пар? Можно и мне попробовать? Берти, всё ещё под властью её внезапного появления, молча протянул ей лук. Удивление дрогнуло в его взгляде, но он не задал ни одного вопроса. Кимберли шагнула вперёд, встала ровно, уверенно натянула тетиву — и стрела, легко и точно, ушла в самый центр. Он удивлённо моргнул. Она уже поднесла вторую стрелу — и вновь попадание. — Вы... — начал он, но она перебила: — Меня учил старший брат. — Она сказала это спокойно, почти равнодушно, как будто между делом. И тут же, не отпуская напряжения: — А вы... вы точно в порядке? Он отвёл взгляд, сжал кулаки. Она стояла рядом, ловя каждую его паузу, каждое дрожание дыхания. И вдруг, тишина между ними прорезалась его хриплым шёпотом: — Ваша сестра... Она замерла. Лук в её руках словно стал тяжелее. — Если ваш отец не выплатит долг барону... — он сглотнул, будто каждое слово резало горло изнутри, — вдвое больше, чем раньше... он заберёт её. Мир вокруг сжался. Воздух стал холодным, как зимняя вода. Кимберли резко повернулась, подошла к нему вплотную — и, не колеблясь, направила стрелу. Наконечник коснулся его груди. Её глаза полыхнули, взгляд был острым, как сама тетива. Берти сделал шаг назад, прижался к стволу дерева, но не отводил взгляда. — Повторите, — процедила она. — Откуда вы это знаете? Слуги, заметив, как лук в руках Кимберли был направлен прямо в грудь виконта, в панике бросились к ним. Но Берти властно поднял руку, не отводя взгляда от девушки. Один этот жест, безмолвный, но полный решимости, остановил их. Он оставался неподвижным, как скала перед штормом, удерживая зрительный контакт. Берти стоял, тяжело дыша, чувствуя, как наконечник стрелы продавливает ткань рубашки, угрожающе прижимаясь к груди. Его сердце грохотало так, будто стремилось вырваться наружу — и не от страха за свою жизнь. От страха потерять её доверие. Её саму. — Я... — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить, — я отправил людей в его поместье. Хотел убедиться, что вам ничего не угрожает. Но... они выяснили больше, чем я ожидал. Кимберли... — он сглотнул, и голос сорвался, — мне жаль. Мне так адски жаль, что я не сказал вам раньше. Она не ответила. Только дрогнули ресницы. Лицо оставалось каменным, но в глазах что-то ломалось. Всё в ней будто боролось между гневом и отчаянием. Слёзы выступили на глазах, но она не позволила им упасть. Её губы дрожали, как и плечи, но она стояла, как статуя. Треснувшая, но ещё не рухнувшая. Пока нет. Её взгляд стал жестче, и в нём больше не было той юной мягкости, с которой она порой смотрела на него раньше. Только ярость. Только страх. Только беспомощная, рвущаяся изнутри боль. Берти смотрел на неё, не двигаясь. Он ощущал, как между ними натянулась невидимая, горящая нить. Словно один неверный шаг и всё рухнет. Всё, что было. Всё, что могло бы быть. Он хотел прикоснуться, сказать хоть что-то — но впервые не знал, что. Впервые испугался того, насколько сильно ей больно. И как ничтожно мало он может сделать, чтобы эту боль унять. Барон. Его голос. Его прикосновения. Его влажный, мерзкий шёпот. «Крошка Кими». Это имя, запятнанное грязью чужих губ. Теперь — направленное в сторону её младшей сестры. Детство. Невинность. Всё, что ещё можно было защитить — под угрозой. Кимберли резко отвела лук в сторону и выпустила стрелу. Она вонзилась в мишень с такой силой, что древко задрожало. Девушка отступила на шаг, зажмурилась и прижала ладонь ко лбу, зарывшись пальцами в волосы. Речь шла о её сестре. Ребёнке. Слёзы начали собираться где-то в глубине, но пока не падали. Её пальцы медленно разжались. Лук по-прежнему был в руке, но уже не как оружие — как пустая оболочка. Она отступила на шаг. Вдохнула. — Ей всего двенадцать... — выдох сорвался с губ. Ни обвинения, ни ярости — только шепот, наполненный первобытным ужасом. — Она даже не понимает, что такое зло... и уже может стать его жертвой. — Кимберли, я... — начал Берти, шагнув вперёд. — Не трогайте меня! — её голос сорвался, надломился, взвился, как порыв ветра перед бурей. Она отпрянула, будто его прикосновение могло обжечь, и с яростным жестом швырнула лук на землю. Развернувшись, она почти побежала прочь — быстрым, почти слепым шагом направляясь к конюшне. В ушах звенело, будто внутри её черепа раскатился колокол. В глазах всё плыло, теряя очертания, превращаясь в водоворот. Марти выбежал за ней, тревожно выкрикивая что-то — её имя, вопросы, мольбы — но она не слышала ни слова. Мир схлопнулся до узкого коридора действий, в котором была только цель — бежать. Она схватила седло с крюка, не чувствуя его тяжести, набросила его на спину жеребца, руки дрожали, но двигались уверенно — по памяти. Затем — уздечка. Пряжки, ремни, движения — всё, как в детстве. Механически, без раздумий. Без чувств. Конь всхрапнул, почувствовав её дрожь, но стоял смирно. Кимберли вцепилась в гриву, запрыгнула в седло и, не оглядываясь, пришпорила его. Она мчалась прочь, куда глаза глядят — в ветер, в поле, в беспамятство. Лишь бы не чувствовать. Лишь бы не помнить. Лишь бы не видеть перед собой лицо Берти. Ветер стихал, когда Кимберли, измождённая, наконец притормозила у излучины реки. Конь тяжело дышал, его бока поднимались в такт с её собственным рваным дыханием. Она не слезла с седла — почти сползла, как будто и тело больше не держало в себе силы. Привязала повод к низко свисающей ветке и, не глядя, пошла к берегу. Там, у самой воды, она просто опустилась на колени, а потом и вовсе села, бессильно уронив себя на влажный песок. Вода тихо журчала — лениво, безучастно — словно издевалась своей безмятежностью. Мир продолжал плыть, как течение, а она тонула. Кимберли закрыла лицо руками и впервые за долгое время позволила себе разрыдаться. Без сдержанности. Без гордости. Всхлипы были судорожными, губы дрожали, плечи вздрагивали от невыносимого напряжения. Белокурые пряди путались на ветру, прилипая к мокрым щекам, а подол платья темнел от влаги, жадно втягивая в себя грязь и сырость. — Что же делать... — вырвалось глухо сквозь стиснутые зубы. Мысли не слушались, крутились вихрем. Нужен был план. Деньги. Спасение. Кимберли судорожно сжала руки в кулаки, но это не помогло — паника всё равно сочилась в пальцы. Она нервно начала грызть ноготь, машинально, будто в детстве, когда боялась наказания. Один ноготь, второй. Горький привкус крови. Только тогда она опомнилась. Кровь проступила тонкой нитью у основания ногтя, но боль была почти отрадной — хоть что-то настоящее. — Думай... думай... думай же... — прошептала она с надрывом, глухо ударяя ладонью по лбу, словно пыталась вытолкнуть из головы хаос, заставить мысли подчиниться. Кимберли стиснула зубы, и вновь ударила себя по лбу — сильнее. Слёзы хлынули, как прорвавшаяся плотина. — Я не могу... — выдохнула она, почти не слыша собственного голоса. — Я не могу потерять её... Её голос дрогнул, и в ту же секунду всё тело обмякло, будто что-то внутри оборвалось. Она опустилась лицом в ладони, не в силах больше бороться с бушующей паникой. Мир сужался до боли в груди, до вязкого, душного комка в горле и до одного невыносимого образа — испуганных глаз её маленькой сестры. Внезапный стук копыт вывел её из вязкого оцепенения. Кимберли резко подняла голову, сердце екнуло — и, обернувшись, она с испуганным лицом встретила приближающегося всадника. Увидев Берти, она тут же фыркнула и отвернулась, резко вытирая слёзы с щёк тыльной стороной ладони. Её плечи напряглись, будто от удара. Видеть его сейчас было больнее всего. Берти тихонько спешился. Подошёл осторожно, но не осмелился приблизиться слишком близко — остановился поодаль, оставив между ними несколько шагов глухой тишины. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел не на неё, а на реку, будто и сам пытался в ней утопить чувства, что разрывали изнутри. Молчание повисло между ними — натянутое, зыбкое, почти живое. — Я не сказал сразу, — вдруг нарушил он тишину, не поворачивая головы. Голос был сдержан, но в нём дрожала едва уловимая боль. — Потому что... думал, что сумею найти решение. Что успею что-то придумать. Что смогу... защитить вас. Кимберли не двигалась. Только прикрыла лоб ладонью, будто жестом пыталась не дать себе распасться. Прошла долгая пауза, прежде чем она заговорила — хриплым, почти безжизненным голосом, застывшим где-то на грани между страхом и решимостью: — О какой... сумме идёт речь? Берти сглотнул. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах темнела тень отчаяния. — Четыре тысячи фунтов, — тихо ответил он. Это прозвучало как приговор. Вода продолжала течь, будто насмешливо игнорируя всю тяжесть, что повисла в воздухе. Кимберли сидела, будто окаменев, глядя в пустоту. А в груди зреющее чувство паники сливалось с нарастающим решением: она не допустит, чтобы её сестру отдали в лапы чудовищу. Во что бы то ни стало. — У меня есть сбережения, — негромко начал Берти, осторожно, словно каждое слово могло обжечь. — Но их хватит лишь на половину. Думаю, я... — Нет, — отрезала Кимберли так резко, что он замолчал, как будто натолкнулся на стену. Она встала, резким движением стряхнув с платья влажный песок, и повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Это не ваше дело. Я сама найду решение. Я не позволю вам впутываться. Её голос дрожал, но взгляд был острым, как лезвие. Берти ощутил, как у него внутри всё сжалось. Он сделал шаг к ней, сокращая между ними дистанцию — ещё один, и он сможет дотянуться до её руки. — Но как? — спросил он, нахмурившись. — Кимберли, вы не обязаны тянуть всё в одиночку. Я хочу помочь. Мы можем всё обдумать вместе. Я... я найду остальное. Продам что угодно, хоть фамильное серебро. Ради вас. Ради вашей сестры. — Не надо, — с трудом выговорила она, отступая. — Вы не понимаете... Если вы начнёте продавать имущество, это заметят. Люди начнут говорить. Спрашивать. Подозревать. Барон может узнать и ускорить всё. Берти закрыл глаза, стиснув зубы. — Тогда скажите, что мне делать? — прошептал он. — Только скажите. И я сделаю. Кимберли долго молчала. В её глазах боролись страх, злость и отчаяние. А потом она, будто сдерживая слёзы, опустила взгляд и выдохнула: — Оставьте меня на пару часов. Мне нужно подумать. Без вас. Без всех. Он колебался. Его рука чуть дрогнула — хотелось коснуться её, удержать, но он знал: ещё один шаг, и она убежит совсем. — Хорошо, — наконец произнёс он, голос его был глух и почти неразличим. — Но я буду недалеко. Ради вашей безопасности. Он медленно повернулся, шагнул к своему коню, отвязал повод и вскоре растворился среди деревьев, не оборачиваясь. Ветви шумели над головой, скрывая его силуэт в пёстром свете меж стволов. Кимберли тихо мотнула головой. — Упрямый, — выдохнула она, отворачиваясь к реке. — Как и я. Слова повисли в воздухе, потерявшись в плеске воды. Она вновь опустилась на песок, обхватила колени и уставилась на извилистое течение, будто ища там ответы. Всё внутри гудело — от напряжения, от боли, от бессилия. И всё же... оставаться в этом аду без борьбы она не могла. По возвращении в поместье, Кимберли встретил дворецкий с лёгким поклоном и двумя конвертами в руках. — Для вас, мисс. Письма. От мистера Генри Брук и мисс Эммы Клаув. Она кивнула, взяла письма и, не сказав ни слова, направилась к себе. Берти молча провожал её взглядом. Он не сделал ни шага за ней, только шумно выдохнул, будто с трудом удерживал груз, давящий на плечи. К нему подошёл Алекс, обеспокоенно вглядываясь в черты виконта. — Сэр, вы в порядке? В саду вы выглядели... — Всё в порядке, Алекс, — перебил его Берти, устало прикрыв глаза и потирая пальцами переносицу. — Я поднимусь к себе. Он на миг задержал взгляд на Джозефине, что в это время отдавала указания горничным. Голос его прозвучал тихо, но с той внутренней тяжестью, что невозможно не услышать. — Джозефина. Старушка обернулась и сразу поспешила к нему. — Принеси мне средство от головной боли... и пусть наберут ванну. — Разумеется, сэр, — коротко кивнула она, не задавая лишних вопросов. Тем временем Кимберли вошла в свою комнату и остановилась, как вкопанная. На столике, освещённом последними лучами дня, покоился пышный букет — голубые гортензии и белоснежные розы. Она подошла ближе, вдохнула их тонкий, нежный аромат, и только тогда заметила своё отражение в зеркале. Опухшие от слёз глаза, усталое лицо, растрёпанные локоны... Она вздохнула и, стараясь не думать слишком много, разорвала аккуратную печать на письме Генри. «Дорогая Кимберли Эшфорд, Я немного тревожусь из-за вашего столь раннего ухода с бала. Надеюсь, вы не заболели, — а если так, то пусть этот скромный букет хотя бы немного поднимет вам настроение. Я не был уверен, какие цветы вам по вкусу, но именно эти будто бы сами легли мне в руки. Голубые гортензии — как ваши глаза: небесные под лучами солнца, и глубокие, как океан в тени. А белые розы — как ваши волосы. Чистые. Светлые. Трепетные. Вы ведь знаете, я не мастер слов, но рядом с вами мне не нужно подбирать их слишком тщательно. Ваше общество — как глоток свежего воздуха среди всех этих надменных лиц. Если не покажусь вам навязчивым... Я хотел бы пригласить вас на конную прогулку. Понимаю, что романтик из меня никакой, но, быть может, это будет вам по душе. Ах да, и... поделитесь, пожалуйста, своим любимым десертом. Я бы хотел порадовать вас им при нашей следующей встрече. Ваш искренний друг и преданный слуга, Генри» Кимберли улыбнулась сквозь усталость. Где-то внутри ещё гудела боль, пульсировали воспоминания, но строчки этого письма, как бальзам, легли на душу. Такие простые, неуклюжие и оттого бесконечно трогательные. Кимберли долго смотрела на письмо, прежде чем взяться за второй конверт. Он был чуть тяжелее, а почерк на нём — чёткий, с утончённым нажимом, характерным для хорошо воспитанных девушек. Эмма. Кимберли аккуратно разрезала конверт и развернула кремовую бумагу. Чернила были тёмно-синие, строки — выверенные, безупречно ровные, как и сама автор. «Дорогая мисс Эшфорд, Прежде всего позвольте выразить вам благодарность за любезность, оказанную мне на балу. Танец с мистером Генри был приятен и оживил вечер. Полагаю, мне не стоило бы удивляться, узнав, что именно вы приложили к этому руку. Ваша тактичность и проницательность — качества редкие и потому весьма достойные уважения. Ввиду всего вышесказанного, а также с искренним желанием продолжить наше знакомство, позвольте пригласить вас ко мне на чай. Я надеюсь, что вы не откажетесь скрасить мне один из скучных светских дней своим обществом. Чай будет подан завтра после четырёх. Моя гувернантка будет вас ожидать при входе. С искренним почтением, Эмма Клаув» Опустив письмо рядом с букетом, Кимберли провела пальцем по изящному почерку Эммы. В её глазах скользнула лёгкая, усталая тень улыбки. Она подошла к письменному столу, села, расправив плечи, и, обмакнув перо в чернильницу, вывела первые строки. «Дорогая мисс Эмма, Благодарю вас за столь любезное приглашение. Разумеется, я с радостью его принимаю. Буду искренне рада скрасить ваш день своим скромным обществом. С уважением, Кимберли Эшфорд» Кимберли аккуратно положила письмо на край стола, позволяя чернилам подсохнуть, и потянулась за другим листом. Рядом лежал букет — белые розы и голубые гортензии тихо благоухали, напоминая ей о его тёплых словах. Сердце слегка дрогнуло, и, чуть медленнее, чем прежде, она начала писать второй ответ. «Дорогой Генри, Букет, собранный вами, очарователен. Его нежный аромат наполнил комнату покоем — и мне действительно стало немного легче. Благодарю вас за столь трепетный и душевный жест. Что касается прогулки — с удовольствием приму ваше предложение. Пейзажи Глостершира всегда восхищают, особенно в хорошей компании. И не стоит принижать свою романтичность — в вас куда больше этого качества, чем вы предполагаете. Что до десерта — я люблю всё, где есть шоколад. Уверена, у вас прекрасный вкус, и вы не ошибётесь. Жду вашего ответа относительно времени и дня встречи. С искренним расположением, ваша Кимберли» Отложив перо, Кимберли задумчиво смотрела на два письма, лежащие перед ней, как будто весила каждое слово, каждую строку. На мгновение в её глазах мелькнуло сомнение, но она быстро отогнала его. Письма были честны и искренни, а этого было достаточно. В этот момент в дверь постучали, и, не дождавшись ответа, в комнату вошла Сильвия. Камеристка сразу приняла стойку, сложив руки перед собой, будто ожидая указаний. Кимберли вздохнула и, не поднимая глаз, сложила оба письма в конверты. — Передай эти письма, — сказала она, аккуратно подписав их, и протянула Сильвии. Её голос был спокойным, но в нём слышалась скрытая напряжённость, которая осталась после всего, что происходило. Сильвия взяла конверты, слегка кивнув, и сделала шаг назад, готовая уйти. — Будьте осторожны с ними, — добавила Кимберли, её взгляд остановился на дверном проёме, как будто она сама пыталась найти в себе силы отпустить контроль. — Особенно с письмом Генри. Сильвия, уловив тональность, подняла брови, но молча кивнула, принимая указания. Кимберли не глядела на неё, снова погрузив взгляд в окно. Силы словно покидали её, оставляя лишь лёгкую пустоту. Её мысли словно вырвались из-под контроля, а вопросы не находили ответов. В этот момент казалось, что весь мир вдруг стал мрачным и глухим, а единственное, что она могла почувствовать — это тяжесть, как будто на сердце навалилась целая гора. В воспоминаниях Кимберли не было ни света, ни тепла. Всё было поглощено туманом страха и горечи. В её голове снова возникли обрывки того зловещего вечера. Тот день был таким же, как все остальные. Вечерний воздух был свеж, но всё, что чувствовала Кимберли, было холодным и чуждым. Она прислушивалась к голосам, доносящимся из кабинета её отца. Сквозь щель двери пробивались слова, полные страха и отчаяния. — Я правда уже собираю деньги, чтобы отдать вам долг! — голос её отца, дрожащий от пьянства, звучал низко, осипше. — Прошу, пощадите... Скрипучий голос барона Рэйдбери ответил ему, будто не было ничего святого в этом мире. — Кто это там у тебя? — его интонация была хриплой, безучастной, словно он был не человеком, а самым настоящим чудовищем. Отец метнулся к ней слабыми шагами, глаза его были покрыты красными прожилками, его слова звучали нечётко, обрывисто. — Это... моя дочурка, Кимберли, — проговорил он, как если бы пытался оправдать себя перед бароном. В его глазах мелькала надежда, но она была такой же слабой, как и его тело, опьянённое вином. Барон, сидя в кресле, обвёл её взглядом с головы до ног. Он нахмурился и, отпустив дым от трубки, скользнул взглядом по её маленькой фигуре. Его лицо не выражало ничего, кроме равнодушия, а его губы, сжимающиеся в усмешке, наполнились ядом. — Ладно, — сказал он, делая ещё одну затяжку, — ты можешь не выплачивать долг. Вместо этого отдашь мне свою дочь. Запах алкоголя от её отца был столь сильным, что Кимберли едва не задохнулась. Она почувствовала, как её живот сжался, а изнутри поднималась волна отвращения. Она смотрела на своего отца, сжимая в руках свою любимую куклу, но не могла понять, что происходит. Отец, побледнев, снова упал на колени. Запах перегара окутал её, когда он стал умолять. — Но ей же всего тринадцать лет! — его голос был дрожащим, но Кимберли уже не чувствовала к нему жалости. Она ощущала лишь отвращение и раздражение. — Барон... — его слова терялись в слезах. Барон усмехнулся, его взгляд был как скользящий по её телу ледяной нож. Он оглядел её с головы до ног, его глаза остановились на её худощавой фигуре, а потом скользнули, задержавшись на её лице. Кимберли почувствовала, как его взгляд проникает в неё, как если бы он раздевает её без единого слова, и от этого ей стало невыносимо холодно. Его взгляд был похотливым и мерзким, полный цинизма и презрения, как если бы он видел в ней только объект для удовлетворения своих низменных желаний. — Пока старуха не сдохнет, я её не заберу, — сказал он, выдыхая дым прямо ей в лицо. Кимберли едва могла вдохнуть от удушающего запаха. — Но как только я стану вдовцом, она будет моей женой. Кимберли почувствовала, как её тело сжалось, как будто она была не в своём теле, а словно маленькой игрушкой, на которой он тренирует свою власть. Этот взгляд... он оставался в её голове, словно мерзкая тень, которая не могла уйти. Она почувствовала, как его слова и взгляды проникали в её душу, оставляя глубокие язвы. Её отец снова замолчал, опустился на колени и тихо всхлипнул, но Кимберли уже не чувствовала жалости. Она чувствовала только отвращение и страх. Запах алкоголя от её отца был настолько сильным, что Кимберли не могла не думать, как этот запах теперь будет преследовать её. Она сжала кулаки и почувствовала, как живот сжимается, а горло перехватывает. Она хотела просто убежать. — Хорошо, — наконец сказал её отец, дрожащим голосом. — Хорошо. В её памяти снова ожил тот момент — туманное и тревожное воспоминание о вечере, когда она была ещё ребёнком. В глазах отца тогда не было ни любви, ни заботы — только бессильная слабость, которую он пытался скрыть за жалким плачем. Она почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались в кулак. Кимберли тихо выдохнула, прогоняя воспоминания. — Ты всё так же жалок и прячешься за маленькими девочками, — прошептала она себе под нос, не чувствуя жалости к этому образу. Точно так же, как и в тот момент, когда она стояла в кабинете, цепляясь за куклу, надеясь, что её отец отведёт её от этого чудовища. Но он так и не пришёл, не спас. Сквозь её мысли, как огонь, пробежал последний взгляд на барона, с его мерзким, похотливым взглядом, и Кимберли почувствовала, как к горлу подступает острая боль. Она напряглась, как струна, отказываясь больше быть той маленькой девочкой, которую все могли манипулировать и контролировать. — Но не в этот раз, — добавила она, сжав губы в тонкую линию, — теперь всё будет по-другому.