Часть 8. Приговор.

Стоило машине остановиться у ворот, я всучила таксисту пятьдесят долларов, даже не дождавшись сдачи, и, распахнув дверь, вылетела из салона как будто горела изнутри. Дом встретил тишиной, тяжёлой и густой, как плёнка на глазу утопленника. Я скинула обувь прямо в коридоре, оставив её валяться, и устало опустилась на диван — тот самый, синий, огромный, мягкий, будто обволакивающий в кокон. Устала. Выжата. Душа — как вываренная тряпка, выброшенная на солнце. Морально изнасилована собственным разумом — жестко, хищно, без предупреждений. Мозг сам себе палач. Думаешь — готова, уверена, можешь. И вот уже тень надежды ложится на ладонь, как солнечный зайчик... А потом — бах. Лицом в бетон. По зубам. С хрустом. С треском. С привкусом крови. И ты лежишь, не понимая, за что. С Вальтером всё шло... слишком хорошо. Я поверила, что у меня может быть друг. Что не всё во мне — тень. Но реальность размазала мои ожидания, как муху по стеклу. Я ненавидела себя. Хотелось вывернуть душу наизнанку и выбросить. Он — добрый. Настоящий. Искренний. Такой, каких не делают больше. И всё, чего я хотела в ту секунду — оградить его от себя. Я видела, как мой отец однажды сломал Марка. Видела, как в нём умерла последняя частица тепла. Я не позволю, чтобы история повторилась. Не хочу разрушить Вальтера, не хочу превращать его в ещё одного закалённого в огне пса. Не хочу, чтобы он пил в одиночестве и смеялся через боль. «Господь, если ты слышишь меня…» — я прошептала губами, лёжа на спине, вглядываясь в тьму потолка. — «Я готова молиться. Всю жизнь. Только убереги его. От меня. От моей фамилии. От крови. Подари ему простую, человеческую жизнь». Я пролежала на диване долго. Мой безопасный синий остров посреди водоворота. Я не ела. Не думала. Просто пошла в душ, стояла под струями воды, будто пыталась смыть с себя всё — мысли, боль, даже фамилию. Переоделась. Легла. Уснула. Почти без снов. А утром всё началось. Появился Марк. Без стука, как обычно. С его вечным каменным лицом и голосом, как выстрел. — Пора, — сказал он. — Достаточно себя жалеть. И я знала — начинается обратный отсчёт. Из девочки, которая дрожала от своей неуверенности, я превращалась в женщину, способную держать за горло империю, построенную на оружии и страхе. Спортзал — это была первая остановка в аду. День за днём — тренировки до тошноты. Я рвала мышцы, сжимала штанги, поднимала, тянула, ломала себя заново. Марк сказал: — Ты не качаешься. Ты ебёшь железо. И да. Именно так. С яростью. С ненавистью. С рёвом внутри. Отец владел не только складами, но и целыми зданиями — в которых находились спортзалы, тиры, даже офисы. Я ходила по его тропе. Перенимала власть через пот и пули. А потом были тренировки с оружием. Марк впервые повёз меня на стрельбище спустя несколько дней. И, клянусь, когда я впервые вновь взяла в руки пистолет — это было как вдохнуть воздух после долгого погружения. Всё встало на свои места. Как будто всё это время во мне было пусто, но стоило оружию коснуться ладоней — и пустота исчезла. Я начала с Glock 17. Легендарный, надёжный, лёгкий, почти как продолжение руки. Первые выстрелы — мимо. Дальше — снова. Но с каждым разом — лучше. Я чувствовала, как тело вспоминает. Как пальцы сжимаются ровно так, как учили. Как отдача становится привычной, почти родной. Дальше — Beretta M9, чуть тяжелее, с характером. Как старая собака, она требовала уважения, и если ты её не чувствовал — кусала. Но я подружилась с ней быстро. Когда дошло до Colt 1911, я влюбилась заново. В звуки. В вес. В запах. Его отдача — будто ласковая пощёчина. Я не просто стреляла. Я слушала музыку в каждом выстреле. А потом — Remington 870. Дробовик. Гром. Разрывающий воздух, как хлыст. Отдача такая, что плечо ныть начинало после трёх выстрелов. Но, господи, как же мне это нравилось. Снайперка — Barrett M82. Монстр. Прямо-таки демон на штативе. Когда я легла на живот, прижалась к прикладу и посмотрела в оптику — мир стал тихим. Всё исчезло. Осталась только цель. Когда стреляешь из неё — ощущение, будто ты не человек, а бог войны. Ветер, расстояние, дыхание — всё нужно учесть. И я справлялась. Стрельба стала моим наркотиком. Моим искусством. Моей медитацией. Оружие не лжёт. Оно либо слушается тебя, либо убивает. В этом больше честности, чем в любой человеческой душе. Я не просто стреляла. Я жила. Порох стал моим кислородом, отдача — ритмом сердца, а звук выстрела — музыкой, которая вибрировала внутри грудной клетки. Каждый раз, когда курок уходил под моим пальцем — будто внутренний крик срывался наружу, очищая. Марк стоял за моей спиной, как тень. Иногда что-то говорил, подправлял стойку, поправлял хват, но всё реже. Он смотрел. Курил молча, иногда одобрительно ухмылялся. — Ты, блядь, больная, — однажды сказал он, когда я выстрелила из Benelli M4, а потом чуть не застонала вслух от кайфа. И я повернулась к нему, глаза горели, как у бешеной собаки. — Не больная, а наконец-то живая. — Смех, который вырвался из меня, был истеричный, но такой искренний. — Господи, Марк, я не знаю, как я вообще жила без этого! Всё остальное — ложь. Люди, чувства, даже боль. А вот это — настоящее. Вот это, чёрт возьми, я! Каждый день — новый калибр, новый зверь в руках. SIG Sauer P226 — резкий, уверенный, как хлёст по щеке. Desert Eagle — тяжёлый, агрессивный, почти дикий. Я едва не упала, когда впервые выстрелила, но, чёрт возьми, как же мне это понравилось. — Ты совсем поехала, Рин, — усмехнулся Марк, отобрав у меня пистолет. — На хрена тебе пушка, с которой даже шкаф унесёт отдачей? — Потому что она рычит, Марк. Она не стреляет — она рычит. И мне это нравится. Иногда я закрывала глаза между выстрелами и просто вдыхала запах. Порох. Смазка. Металл. Всё это смешивалось в какой-то особенный, наркотический аромат. Я ловила себя на том, что уже не думаю о еде, сне или людях. Только об оружии. Я просыпалась с мыслями о нём. Засыпала с представлением, как снова нажимаю на спуск. — Я думал, ты сломана, — однажды сказал Марк, когда мы возвращались с тира. — А ты, оказывается, как пружина. Просто была сжата до предела. Сейчас распрямилась, и всех нас, к хуям, под потолок закинула. Я усмехнулась. — Доброе утро, Марк. Похоже, проснулась ваша личная наследница ада. Он не ответил, только кивнул. И я поняла — он видел. Видел, как моё тело перестаёт дрожать от страха, а начинает вибрировать от внутренней силы. Он видел, как во мне оживает не просто дочь Томануро, а будущая хозяйка этого имени. Не призрак. Не девочка в трауре. А женщина, для которой власть и оружие — не бремя, а форма любви. Он сделал на меня ставку. Тогда, в первый день. И сейчас видел — она сыграет. Ставка уже начала окупаться. Я восстановлю фамилию. Верну ей вес. Сделаю так, чтобы при одном только её звучании у людей холодело между лопаток. И всё это начнётся с пули. С одной. Потом ещё. И ещё. Мне больше не нужен был повод. Я знала, кто я. Я — Томануро. Неделя пролетела, будто миг. Утром — стрельбище, вечером — железо. Режим, словно в армии. Или, скорее, в антиармии. По ту сторону баррикад, где нет флага, нет закона, нет даже оправданий. Только инстинкт. Только сила. Только кровь. Я начала есть больше — и неудивительно. Сил уходило чудовищно много. Иногда казалось, что мышцы горят, а кости стонут под кожей, но я продолжала. Потому что должна. Потому что теперь — это моя жизнь. Словно я готовилась не к выживанию, а к войне. И, возможно, именно так всё и было. Война — просто без формы, без приказов, без границ. Война, в которой я теперь была бойцом. Одиноким. Отчаянным. Голодным до силы. И всё же, несмотря на звериную дисциплину, несмотря на грязь в глазах и пот на висках, мораль во мне всё ещё теплилась. Да, изломанная, потрёпанная, изнурённая христианским приютом, где мне пять лет твердили о прощении, о грехе, о Божьей любви... Но теплилась. Где-то глубоко внутри, как заноза совести. Я уже почти не молилась. Почти не просила помощи. Почти. Почти — потому что остался один человек, за которого я молилась каждый вечер. Всеми остатками души, которые во мне ещё оставались. Вальтер. С той самой нашей встречи я больше не искала возможности увидеться с ним. Он, впрочем, писал мне — и делал это с настойчивостью, которая могла бы показаться подозрительной, если бы я не знала: он просто такой. Разговорчивый до боли. Я бы даже могла подумать, что он влюбился, если бы не понимала: это просто он. Настоящий. Добрый. Лучистый. Настырно живой. Он не раз звал меня прогуляться, пройтись по городу, выпить кофе, просто поговорить. А я... я каждый раз отказывала. И не только потому, что хотела уберечь его от себя. Просто — у меня не было на это сил. Марк выжимал из меня всё до последней капли. Я приходила домой, ела — и падала лицом в подушку. Сна было катастрофически мало, усталости — с избытком. Но да, я скучала. Скучала по его голосу, по его наивно-солнечным сообщениям. Что-то в этой его доброте било по мне больнее, чем все физические нагрузки Марка. Он даже начал мне сниться. Я просыпалась, сжимая в пальцах простынь, будто пыталась удержать тень. Но я не давала себе слабину. Каждый раз, когда он писал, я отказывала. А он, неизменно, отвечал: «Ничего страшного, в следующий раз встретимся :)» И я каждый раз молилась, чтобы этого следующего раза не было. Чтобы он просто… исчез. Не из мира — из моего мира. Из этой жижи, куда я медленно погружалась. Где звуки выстрелов доводили меня почти до оргазма, где запах пороха казался слаще духов, где адреналин стал религией. Я чувствовала, как меня затягивает — и умоляла Бога: пожалуйста, спаси его от меня. Не дай мне разрушить его жизнь. Меня окружали сломанные. Те, кого ломала не я, но кто уже давно не умел быть целым. Марк — мой учитель, мой цербер, мой личный палач и святой. Он был сломан задолго до моего рождения. Он знал, как устроена эта грязь, и теперь втягивал в неё меня, не с ненавистью — с честностью. Ичиро — мерзкий, похотливый, продажный до костей. Но теперь он даже не смотрел на меня, как на товар. Уважал? Боялся? Я не знала. Я просто замечала, как в его взгляде больше нет алчного голода. Только признание. Я уже даже познакомилась с несколькими его девушками. Проститутки, но в их глазах — огонь, выжженный временем. Они были, как и я, — части этой системы. Части сломанных. И среди них я не боялась. Потому что они не могли ранить меня больше, чем я уже была ранена. Но Вальтер... Он не из этого мира. Он не должен сюда попасть. Я не позволю ему войти туда, где всё пахнет кровью и бензином. Где доброта — слабость, а честность — мишень. Он не заслуживает этого. Не его место — в моей войне. Он должен остаться там, где светло. А я останусь здесь. В тени. Моя неуверенность каждый раз отступала, стоило нам с Марком оказаться на стрельбище ранним утром. Запах пороха — проклятый наркотик. Я действительно чувствовала себя зависимой. Господи, прости меня за это. Но холодный металл в руке стал для меня идолом, смыслом. Я не отрекаюсь от Тебя, не прошу разрешения — просто… Ты ведь понимаешь, правда? Ты создал человека грешным. Так прости же и моё идолопоклонство, пропитанное селитрой, углём и серой, смешанное с кровью, в которой уже давно не осталось ни мира, ни стыда. Первая неделя пролетела незаметно. Как и вторая. День за днём одно и то же: утро — стрельбище, вечер — спортзал. Иногда мы с Марком заглядывали в бордель к Ичиро — не за телом, а за выпивкой и слухами. Его певчие птички-проститутки щебетали обо всём, что слышали, — мы слушали. Потом — домой. В темноте, уже лёжа в постели, я брала телефон и видела череду сообщений от Вальтера. Он писал обо всём подряд: о младшей сестре Эмме, о подработке, о том, как приютил бродячего кота, попытался вымыть — и был вознаграждён парой глубоких царапин. Я читала, и губы сами собой расплывались в улыбке. Между нами не было настоящего диалога. Я отвечала коротко — "здорово", или вовсе оставляла без ответа. Но он всё писал. Наши переписки превратились в его дневник, в который он выливал свою простую, тёплую жизнь. А я… Я была лишь случайным свидетелем. Человеком, которому позволили заглянуть в мир, где руки не покрыты кровью. И я пользовалась этой мнимой привилегией. Прошло не так уж много времени — всего две с половиной недели, — но я окрепла. Окрепла настолько, что больше не теряла сознание в спортзале и сдержанно, с гордостью, принимала жестокую отдачу дробовика на стрельбище. Я замечала эту метаморфозу — и, признаться, восхищалась собой. Мне нравилось, как неуверенность уступает место чему-то новому: холодной, бесстрашной Ширин Томануро. Правда, никому по-прежнему не позволяла звать себя этим именем. Только Рин. Просто Рин. Очередной вечер в борделе. Я, Марк, Ичиро и несколько проституток, что нас обслуживали. Кто бы мог подумать, что это место когда-нибудь станет мне близким. Вспоминая своё первое появление здесь — я невольно усмехнулась. Как дрожала от каждого шороха. Как вжималась в кресло при виде этого полного, с театральной манерностью, азиата. Как смотрела на облезлые диваны этого пропитанного развратом пространства и думала: здесь ломают жизни. А теперь? Теперь я сижу на том же диване, пью виски с тем самым Ичиро Сайгю — и он смотрит на меня не как на кусок плоти, который можно продать, а как на равную. Почти на партнёра. К слову, о виски. Я, к удивлению, быстро приобщилась к алкоголю. Не в том смысле, чтобы потерять себя. Настоящая зависимость была от оружия. Алкоголь — всего лишь способ снять напряжение. Умеренный, контролируемый. Ичиро с Марком с самого начала твердили: в этом мире всё решается за рюмкой. Контракты, доверие, союзы. Сначала они учили меня пить — потом я просто втянулась. Один грех больше, один меньше. Я знала: мой Бог простит меня. — Рин, мой чудный бутон кровавой розы… — протянул Ичиро, смакуя каждое слово, как вино. Я уже привыкла к его манере речи. Раньше раздражала до зубного скрежета, а теперь в этом даже появился какой-то шарм. — Весточка пришла… — продолжил он с улыбкой. — Не могу не порадовать твои прекрасные ушки… — Весточка? — я сделала глоток янтарного напитка и медленно повернулась к нему, всматриваясь в хитрые, почти лисьи глаза. — О чём ты? — Ох… куда же ты так торопишься, цветочек… — Ичиро растянул губы в ленивой ухмылке, бросая взгляды то на меня, то на своих девочек. — У нас тут не принято спешить. Принято… медленно наслаждаться. — Ичиро, — мой голос стал холоднее. Спасибо Марку: он научил меня быть с этим человеком жёсткой. — Говори. — Эх, Рин… — всё тем же напевным голосом протянул он, но взгляд стал серьёзнее. — Фамилия твоя, Рин… уже на слуху. Марк хорошо постарался. Поднял твоё имя на арену. Старые союзники твоего отца шепчутся, я сам слышал. Нейтралы тоже проявили интерес, хоть и не подают вида… — Он повернулся к столу, взял свой бокал, сделал глоток. — Но ты ведь понимаешь, что и третья каста скоро узнает, не так ли? — Я буду готова, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тяжёлая, вязкая уверенность. Мы с Марком запустили механизм. И теперь, даже если я сдамся — шестерни продолжат крутиться без меня. У меня два выхода: сложить руки и ждать, когда в висок прилетит пуля от Гаспара… или взять всё под контроль. Встретить их лицом к лицу. С высоко поднятой головой. Я выбираю второе. Уж если и сдохну от пули - сделаю это гордо. Дело было вовсе не в жадности и не в стремлении не запятнать наследие отца — я просто поняла, что мне тут комфортно. В том самом мире, которого в детстве так боялась и от которого пыталась держаться подальше, я неожиданно нашла то, что трудно было назвать иначе как отдушиной. Конечно, у меня за спиной не было громких сделок — всего одна, заключённая с Ичиро, — но даже её хватило, чтобы почувствовать: всё происходящее начинает мне нравиться. Это было похоже на наркотик: с первого раза остаются только впечатления, резкий вкус и лёгкое головокружение, но уже со второго или третьего ты начинаешь чувствовать, как внутренняя пустота требует новой дозы, и, стоит ей не прийти, ломает изнутри. Я обнаружила себя среди таких же, как я, — искалеченных, изломанных, подгнивших внутри, и в этом была своя странная гармония. Среди разрушенных судеб и мертвенно-пустых глаз я наконец-то чувствовала, что нахожусь на своём месте: ведь все вокруг были одинаковыми — подлыми, жадными, прогнившими от жажды власти и денег. Таких не жаль, и именно поэтому я была рада, что мне придётся иметь дело с ними. Потому что когда придёт время — их будет не жалко ломать. Совсем. Вечер, в целом, прошёл спокойно. Марк вызвал мне такси, сам не поехал — выпил, остался у Ичиро, и я уже научилась не обращать на это внимания. Его слабость к женщинам больше не вызывала у меня раздражения — он был здесь частым гостем, и хотя это злило меня в начале, теперь я смотрела на это спокойно. Возможно, потому, что он по-прежнему вёл себя рядом со мной как старший брат, а мне этого хватало. Но я прекрасно понимала: однажды это закончится. Однажды мы перестанем быть напарниками, и Марк станет моим подчинённым, будет под моим контролем, под моей рукой, на моей цепи — как и положено. Только это будет потом, в будущем, в которое я всё ещё боюсь смотреть. В котором я даже не уверена, доживу ли до конца пути. Дома, как всегда, всё шло по отработанному сценарию: душ, постель, тишина. Я укуталась в одеяло, как в кокон, взяла телефон — и снова, как по расписанию, наткнулась на десятки сообщений от Вальтера. Я читала их — всегда. Он не уставал писать, словно день за днём продолжал вести со мной разговор, которого никогда по-настоящему не происходило. Он делился мелочами: рассказывал о своей жизни, о том, как идёт работа, как поживает его сестрёнка, как он снова пытался выкупать бездомного кота, который в очередной раз расцарапал ему всё лицо. И каждый раз, читая это, я ловила себя на том, что улыбаюсь. Его сообщения были моим тихим, чистым лучом света среди того тёмного, прогорклого ада, в который я шаг за шагом погружалась сама. Я начинала ждать его историй. Ждать, когда снова загорится экран. И, пожалуй, хотела бы увидеть его, поговорить, услышать живой голос — но я уже пообещала себе не подпускать его близко. Ни за что. Поэтому единственное, что мне оставалось — это буквы на экране. Простые, добрые, живые. Написанные им. Эх, Вальтер... Знал бы ты, что делают со мной твои невинные сообщения. Ты — причина моих сомнений. Словно тот, к кому я молилась. Будто Бог послал тебя, чтобы уберечь от скользкого, кровавого пути, с которого уже нет возврата. Но, как бы сильно ни было это чувство — мне нельзя оступиться. Это будет бессмысленно. Меня убьют. И всё же... его слова, такие простые, даже детские, каждый раз рождали во мне тепло, которого в моей душе уже давно не было. Грешной, прогнившей, почти мёртвой. Оно отзывалось внутри чем-то неземным — настоящим. Хотелось плакать. Он был, как проводник в то, что я давно потеряла. В нечто живое. Человеческое. Прошло две с половиной недели. Он писал. А я читала. Каждый вечер. Прошло ещё немного — и месяц с последней встречи пролетел, а я всё ещё не решилась его увидеть. А он всё писал. Неустанно. Будто пытался достучаться, растопить лёд, разбить камень, о существовании которого, возможно, даже не догадывался. Иногда мне хотелось, чтобы он прекратил. Чтобы понял: это бессмысленно. Погоня за тем, чего никогда не будет. Но в глубине души я молилась, чтобы, возвращаясь домой, ложась в кровать и уставившись в экран, снова увидеть его сообщение. Вальтер… Моя яркая отдушина. Мой оазис посреди мёртвой пустыни. Мой костёр в ужасающе холодной ночи. Он был тем, кто удерживал мою человечность — пока я медленно, но уверенно обрастала бронёй. Железной, чёрной, холодной. Чтобы такие, как Гаспар, не могли меня сломать. А Вальтер каждый раз напоминал — под этой бронёй всё ещё есть человек. Тот, кто имеет право чувствовать. И страдать. И жить. Прошу… пиши мне чаще. Без тебя я сойду с ума. Моя жизнь превратилась в суровую рутину — и, что удивительно, я научилась с ней справляться. Не буду лукавить: я все еще ожидала того самого «месяца», после которого, по логике вещей, обо мне должны были узнать конкуренты. Но месяц прошёл — и ничего. Тишина. С Марком мы стали видеться реже. Он занялся мелкими сделками, можно сказать, розничной торговлей оружием — чисто чтобы имя не забывали. Но даже в такие дела меня пока не впускал. Твердил, что я ещё не готова. А я и не спорила. Где-то в глубине души мне было спокойно. Я понимала: не все будут такими, как Ичиро — надоедливыми, но по-своему забавными. Некоторые, завидев хоть тень страха в моих глазах, попытаются свернуть мне шею. И я это прекрасно понимала. Параллельно я начала учиться водить. Без этого никак — я знала это и раньше, но Марк окончательно убедил, когда сказал: это вопрос твоей безопасности. Права мне, кстати, купили. Что поделать — времени нет. Всё шло в таком бешеном, почти адовом ритме, что на сон временами просто не оставалось сил. Я училась на ходу: схватывала, впитывала, выживала. И в этой суматохе у меня не было времени на самокопание. Может, именно поэтому мне показалось, что моё психическое состояние стало лучше... Или это просто иллюзия нормальности, созданная мозгом, чтобы не сойти с ума. И в таком ритме я прожила еще три месяца... И вот оно — дело. Новые переговоры, на которые Марк, наконец, решил взять меня с собой. Был уже вечер, когда он вдруг приехал ко мне без предупреждения — запыхавшийся, с блестящими от возбуждения глазами, будто только что сорвался с места и мчался сломя голову. Я едва успела открыть дверь, как он буквально ворвался внутрь, почти влетел в гостиную вихрем. — Рин! Собирайся немедленно! — Марк подошёл вплотную, схватил меня за плечи и заглянул в лицо. В этот момент он больше походил на безумца, чем на хладнокровного профи, которого я привыкла видеть. — Ты себе не представляешь, какая рыба у нас на крючке! — М-Марк… Марк! — вскрикнула я, голос дрожал, пока он продолжал трясти меня, будто пытаясь передать через ладони весь свой адреналин. С трудом вырвавшись, я отступила на шаг и поспешно поправила одежду, которая съехала после его атаки. — Во-первых, привет тебе тоже… А во-вторых — ты объяснишь, что происходит? Я собралась так быстро, как только могла. Натянула черный костюм. Руки дрожали — от возбуждения, страха, или просто оттого, что Марк всё ещё не замолчал ни на секунду, пока я носилась по дому, стараясь натянуть на себя штаны и не разбить лицо об пол... — Слушай внимательно, — проговорил он, стоя прямо в дверном проёме и следя за каждым моим движением, — потому что времени объяснять по сто раз не будет. Один старый клиент объявился, очень старый. Он пропал пару лет назад, думали, мёртвый, а он, оказывается, просто лег на дно. И теперь вынырнул. С бабками. С большими бабками, Рин. Я молча кивнула, застёгивая куртку. — Он хочет закупить почти весь твой склад «Кобры», — продолжил Марк, — не только пистолеты, нет… штурмовые, снайперские, всё, что только можно. Даже РПГ попросил — ну, ты представляешь?! А это значит: там либо война, либо что-то, что ею пахнет. — Сколько? — спросила я, подходя ближе и застегивая свой пиджак. — Десятки единиц, Рин. Я считал — больше сорока штук. Плюс боеприпасы, плюс прицелы. И всё это надо будет переправить за границу. В страну, с которой у нас, мягко говоря, не самые лёгкие отношения. И сделать это нужно быстро. До конца месяца. Иначе он ищет других. Мы вышли из дома, я захлопнула дверь. Через мгновение мы уже сидели в машине. Марк завёл двигатель, повернул ключ с характерным щелчком и, не включая музыку, продолжил: — Он сказал, что у него уже есть канал. Нам нужно только подтвердить наличие товара и организовать отгрузку. Это будет тест — если всё пойдёт гладко, он готов работать на постоянке. Постоянка, Рин! Мы говорим о поставках уровня крупного международного дилера. Это выход на совершенно другой уровень. Если справимся — тебя будут знать не то что за пределами штата, за пределами страны. Если облажаемся — ну, сама понимаешь… Он мельком взглянул на меня, проверяя, понимаю ли я всю серьезность ситуации. — И почему ты берёшь меня? — спросила я, сдерживая себя, чтобы голос звучал ровно. — Потому что мне нужно, чтобы ты это увидела. Потому что ты должна понять, как выглядит настоящее дело. Потому что если хочешь быть Томануро, тебе нужно не просто стрелять и держать лицо. Тебе нужно вникать, думать, анализировать. И, чёрт возьми, Рин, я верю, что ты уже готова. Он снова посмотрел на меня — на этот раз чуть дольше. И впервые за всё время в его взгляде не было сарказма, усталости или злости. Только... уверенность. — Так что слушай, вникай. И не бойся задавать вопросы. Этот заказ может стать твоим первым настоящим экзаменом. Машина выехала на пустую ночную улицу. Мимо проносились огни, а в моей голове уже складывались схемы, цифры, маршруты. Всё происходило слишком быстро. Но я не могла позволить себе отставать. Мы неслись по шоссе, а внутри — казалось — воздух можно было резать ножом. Я сидела прямо, сжав кулаки на коленях, но пальцы подрагивали. И это предательское дрожание не прекращалось. Я чувствовала, как внутри всё гудит — не от страха, нет, а от перегрузки. Сердце било как-то не туда. Словно оно не в груди, а в горле. — Марк, — выдохнула я, не поворачивая головы. — Мне страшно. Он не сразу ответил. Пару секунд в салоне звучал только гул мотора, пока мы пролетали очередной светофор. — И правильно, — наконец сказал он. — Потому что ты не дура. Я чуть повернулась к нему. Он держал руль крепко, глаза — напряжённые, сфокусированные на дороге. — Эти люди… — продолжил он. — Это не тот детский лепет, что был с Ичиро... Это настоящие хищники, Рин. Они не угрожают — они делают. Если ты скажешь не то, подумаешь не так, будешь выглядеть неуверенно — всё, конец. Сделки не будет. Деньги уйдут. А может, и хуже. Но... Он резко повернул кромку губ вверх — не улыбка, скорее ухмылка, короткая, сухая. — Именно поэтому ты должна быть там. И именно поэтому я говорил с ними от твоего имени. — Что? — я нахмурилась. От моего имени?... Все это время он строил мою репутацию, а не просто зарабатывал?... С одной стороны, это отличный ход, но с другой... Он вырыл мне могилу. — Ты думаешь, откуда у них вообще идея, что ты приедешь? Я два месяца продавал им образ. Холодная, эффективная, новая фигура на рынке. Никто не знает, какая ты, помнят лишь твоего отца и ожидают такого же игрока. Я говорил, что ты не тратишь время на разговоры, что с тобой нельзя встретиться просто так. Что каждая минута твоего внимания — это капитал. И если уж ты приходишь лично — значит, это важно. А они, знаешь ли, проглотили наживку. Теперь ждут акулу. Я почувствовала, как внутри провалилось что-то тяжёлое. Мой образ — виртуальный, выдуманный — теперь шёл впереди меня. А я, вся дрожащая, неуверенная, едва справляющаяся с волнением, должна была его сыграть. Или, точнее, стать им. — Они подумают, что я фейк, — прошептала я, почти не двигая губами. — У меня уже коленки трясутся. — Плевать, как у тебя трясутся коленки, — резко ответил Марк, но голос его оставался спокойным. — Главное — чтобы этого не увидели они. Смотри на них, Рин, прямо в глаза. Не перебивай. Слушай, вникай. И если скажешь хоть слово — пусть это будет слово дела. Ни сомнений, ни оправданий. Ты — лицо сделки, не её жертва. Я буду рядом, но говорить будешь ты. Ты должна быть там. Поняла? Я молча кивнула. Не потому что была уверена. А потому что надо. И потому что он был рядом. Мы ехали достаточно долго. Уже в пути Марк бросил: — В Новый Орлеан направляемся. Чертов Новый Орлеан. Город, который по своей сути еще гнилее, чем Батон-Руж... Если в Батон-Руже тебя просто пристрелят за глупость, то в Орлеане — еще и расчленят назло. — Рин, запоминай, — начал Марк, не отрывая взгляда от дороги. — Его зовут Джеймс Кроу. Сорок семь лет. Выглядит... ну... угрожающе, так, что один его взгляд прожигает тебя до костей. Без особых эмоций. Лицо словно камень, с одним глазом и рубцом поперек скулы. Он — бывший наемник. Точнее, киллер, если уж по-честному. Чем занимается сейчас — неизвестно, но вряд ли он ушел с теми навыками в бухгалтерию. Если хочет купить у тебя склад оружия — это не для того, чтобы охранять ранчо. Он бросил на меня короткий взгляд. — Такие, как он, к твоей фамилии нейтральны. Не друзья. Не враги. Если всё идёт по плану — ты у него в записной книжке как "деловой контакт". Если хоть что-то пойдёт не так — он выпустит в нас обоих по пуле, не моргнув. И не потому, что зол. А потому, что так проще. Он известен тем, что не церемонится. Жесток до абсурда. Неугодных даже пальцем не трогает — поручает дело другим. Зато эти "другие" потом собирают остатки по пакетам. Я онемела. Просто замерла, вцепившись в сиденье. Господи... Если уж мне суждено умереть, пусть это будет хотя бы быстро... — Марк! — вырвалось у меня. — А предупредить об этом раньше, не в пути, было никак? — Планировал, не кипятись, — пробормотал он, сжав руль сильнее. — Я думал, у нас есть недели две, может три. Но он... захотел сегодня. Сказал — либо сейчас, либо никогда. Пришлось решать на ходу. — Я тебя ненавижу... — выдохнула я, уставившись в стекло. Всё. День мертв. А может, и я заодно. Дорога заняла меньше часа, с учетом того, как носился Марк. Мы остановились у массивного здания на берегу Миссисипи — казино и ресторан в одном. Вид на реку, неоновые огни, охрана у входа. Это было не просто заведение — это был алтарь. Здесь на кон ставили не деньги. А жизни. Души. Репутации. Марк открыл дверь, и я поняла: моя роль начинается прямо отсюда. Остановилась, сделала вдох и сосредоточилась на пальцах. Надо было, чтобы они перестали дрожать. Получалось. Медленно. Но получалось. Снаружи я уже почти казалась адекватной. А внутри... Внутри я прочитала столько молитв, что могла бы вести службу в монастыре. Каждое слово — будто последняя спичка в темноте. Мы зашли внутрь. Я осмотрела помещение. Роскошь. Все пропитано деньгами. Тяжелыми, кровавыми. Девушка-хостес встретила нас с безупречной вежливостью. Я вскинула подбородок, щелкнула пальцами — жест, которым говорила: разберись сам. Хотя в душе мне хотелось прошептать: Марк, пожалуйста, давай просто поедем домой… Но поздно. Слишком поздно. И отступать некуда. Нас проводили к VIP-комнате. Хостес даже не открыла дверь — просто кивнула и удалилась. Видимо, знала, кто там внутри. Я тоже знала. За той дверью был мой палач. Мой суд. Марк, с каменным лицом, без слов открыл дверь. И я увидела его. И их. Это пиздец... Да благословит Господь мою грешную душу... В центре, за массивным столом, сидел Джеймс Кроу. Один глаз закрыт плотным шрамом, словно шрапнелью прошлись по лицу. Руки — такие, будто он может одной ладонью раздавить человеческий череп, хотя я представляла именно свой... Он не двигался, не говорил — просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы кровь в венах стала холодной. В комнате были и другие мужчины. Не такие устрашающие, как он, но не менее опасные. Их взгляды цеплялись за меня, будто проверяя на прочность. Я почувствовала себя косулей со сломанной ногой в окружении голодных гиен. Мне конец... Мы вошли. Щелчок двери за спиной — не просто звук. Печать. Секунда, в которой ты перестаёшь быть собой и становишься тем, кого готовы разорвать, если оступишься. Помещение оказалось просторнее, чем я ожидала. Мягкий свет ламп под потолком, пол — ковровое болото из бордо и золота, запах табака, дорогого алкоголя и чего-то невыносимо плотного. Что-то мёртвое здесь когда-то было, и мне казалось, что оно всё ещё гниёт под этими стенами... Центр комнаты — овальный стол из тёмного дерева, за которым сидел Он. Джеймс Кроу. Он не встал. Не повернул головы. Просто поднял взгляд — один. Второй глаз был заменён на пустоту, прочерченную шрамом от виска до щеки. Я услышала, как мои пальцы хрустнули от напряжения, хотя не двигались. Он не выглядел угрожающим. Он был устрашающим. Разница тонкая, но болезненно осязаемая. Угроза может скрываться. Устрашение — это демон, который сел на трон открыто. Марк остался позади меня, как и договаривались. Он — тень. Молчаливая и готовая выстрелить в любой момент. Я — лицо. — Томануро, — произнёс Кроу. Губы едва шевелились. Словно он не говорил — он приговаривал. Я кивнула. Удержать голос внутри оказалось неимоверным усилием. Он положил на стол толстую папку. Движение — точное, хищное, как у ястреба. Раскрыл. — Я покупаю. Целиком. Всё, что осталось от «Кобры». Внутри что-то глухо дрогнуло. Он смотрел в документы, не на меня. Мне не нужно было, чтобы он смотрел — от одного его голоса всё тело сжалось в пружину. — Штурмовые. Galil, FN SCAR, М4, АК-шные платформы. Под все калибры. С оптикой. С подстволами. Без дефектов. Складского хранения. Никакой «возвратки» — я не торгуюсь за мусор. Лист перевернулся. — Снайперские. Точность, дальность. Dragunov только с заводской пристрелкой, если не можешь гарантировать — вычеркни. Мне нужны винтовки, которые работают идеально. Ты понимаешь, о чём я. Я молчала. Я кивала. Я слушала. А в мыслях только: Ты не можешь позволить себе дрожать. Ни единого миллиметра. Он это заметит. Он почувствует. Он — как пёс, унюхает страх за километр. — Пулемёты. Все лёгкие варианты, если они ещё остались. FN Minimi, PKM, Negev. С креплением. С лентой. Без косяков по затворам. И… — он вновь поднял на меня один свой глаз. — Гранатомёты. РПГ, Carl Gustaf, M79. Снаряды в комплекте. Минимум двадцать на ствол. Он готовится к войне. Или уже в ней. Или хочет её начать. Или... просто живёт в ней постоянно. Как дышит — через огонь. Он закрыл папку. — Мне не нужно слышать, можешь ли ты это достать. Мне нужно знать, что всё это будет. Я не трачу время на людей, которые встают с утра, думая, как бы выжить. Мне нужны те, кто просыпается, зная, что сделают всё, что обещали. Даже если по дороге умрут. Он взял бокал. Сделал глоток. Абсолютно спокойно. — Вот мои требования, — сказал он, как будто просил кофе с корицей. Я ничего не ответила. Потому что... а что я могла сказать? Моё горло было сухим, как будто я наглоталась пепла. Руки под столом почти свело от напряжения. Лицо сохраняло маску — ту самую, холодную, отцовскую. Маску Томануро. Но внутри... Господи, я не справлюсь. Я просто девочка с оружием и фамилией. Он не спросил — он велел. Я слышала, как говорят с псами. Вот — это и был тот самый тон. Он уже принял решение. Сделка уже есть. Мне просто остаётся либо сдохнуть на этом пути… либо сдохнуть от его руки. Кроу молчал недолго. Всего пару секунд — но они тянулись, как верёвка на шее. Он пристально посмотрел на меня, а потом откинулся в кресле и сказал: — Неделя. У меня едва не дёрнулся глаз. Он говорил это так, словно заказывает ужин в гостиницу: сухо, безэмоционально, как будто не понимал или не хотел понимать, насколько это — безумие. — Всё. Каждая единица. С документами. С логистикой. Без сбоев. Он не спрашивал, успею ли я. Не интересовался, сколько человек мне нужно. Он просто задал срок, как будто я давно уже его сотрудник. Или раб. — Доставку организуешь сама. Место я укажу позже. Любой транспорт, который попадётся под наблюдение — твоя проблема. Потеряешь — не возвращайся. Господи… Неделя?! Это не поставка — это военная операция. Мне нужно связаться со складами, вычистить номера, организовать перевозку, пройти три уровня верификации, не словить фургон на трассе… Семь дней — это не срок. Это приговор... Он не отрывал от меня глаз. В этом взгляде не было ни сомнений, ни проверки — просто уверенность, что его воля исполнится. Потому что так должно быть. Потому что он так сказал. — Ты носишь имя, — добавил он тише. — Томануро. Не думал, что оно когда-то пригодится мне снова. А теперь пригодилось. Значит, не ошибся. Это была не похвала. Это был приговор. Он как будто говорил: ты мне сейчас нужна — и только поэтому ты ещё дышишь. Я почувствовала, как что-то ледяное ползёт по позвоночнику. Даже не страх — осознание. Если я провалюсь… нет, не провалюсь — если не исполню всё идеально, до последнего гвоздя… никто меня не будет искать. Никто не спросит, где я. Даже Марк. Потому что такие, как Кроу, не просто убивают. Они стирают. Я выдохнула. Негромко. И — впервые — позволила себе заговорить. — Я всё доставлю. В срок. Без сбоев. Мой голос прозвучал почти уверенно. Почти. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто потянулся за папкой, забрал её себе и посмотрел в сторону двери. — Тогда иди и сделай. Он отпустил нас так же, как мог бы отпустить собаку со своего поводка. Без жеста. Просто дал понять — разговор окончен. Я поняла. Я поднялась. Мы вышли. Дверь за нами захлопнулась, и только тогда я позволила себе вдохнуть. Я держала лицо. Каменное. Безукоризненное. Выйдя из этого гроба в золоте и хрустале, я не позволила себе даже моргнуть не так. Ни дрожи, ни вздоха, ни капли слабости. Мы прошли мимо чужих лиц, пахнущих деньгами, как мимо призраков. А внутри… внутри меня рвало на части. Я повернулась к Марку, как будто всё было в порядке. Как будто мы просто провели деловую встречу, подписали пару бумаг и теперь можем позволить себе выпить вина. Мой голос прозвучал настолько спокойно, что даже сама себе показалась монстром: — Прогуляемся? Раз уж мы в Новом Орлеане... Я видела, как он удивился. Едва заметно, но я знала его слишком хорошо, чтобы не уловить. Он подумал, наверное, что я вошла в роль. Что я справилась. Что теперь я — настоящая Томануро. Господи… Как же он ошибался. Мы отошли. Прямо по набережной, туда, где уже не было глаз, где не слышно шагов, где город начинался шепотом. И в ту секунду, как я почувствовала, что нас никто не видит — сорвалась. Вырвалась. — Ты, блядь, совсем поехал?! — я почти взвизгнула, прежде чем рука сама взлетела вверх и со всей силы ударила его по щеке. Глухой хлопок разрезал воздух. — Ты в своем уме, Марк?! Он даже не успел отреагировать, как я впилась в его ворот, сжав кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, а ткань трещала в пальцах. — Ты что, смерти моей захотел?! — хрипела я. — Ты что творишь, мать твою?! Я задыхалась, слова рвались из горла, как рвота. Слюна брызгала с губ, сердце колотилось где-то в ушах. — Неделя! Неделя, Марк! Он хочет, чтоб мы за семь дней собрали арсенал на гребаную армию! — я трясла его за рубашку, будто это могло вернуть мне хоть немного контроля. — Штурмовые, снайперские, РПГ, поставка, логистика, связь, расчёты — всё на нас! А ты что?! Ты даже не предупредил!! Мои пальцы дрожали. Я чувствовала, как по спине ползёт липкий пот, как в груди растёт паника. Горло сжалось так, что говорить стало больно. Но я кричала дальше, через надрыв, через страх: — Ты нас убил, Марк. Тебя, меня, всех, кто связан с этим делом. Этот псих даже не спросил — сможем ли. Он просто озвучил и всё. Он уже видел, как мы умираем, если подведём. Он даже не скрывал этого! — Он... он в глаза мне смотрел, как будто уже рыл мне могилу. А ты… ты сидел рядом! И молчал! — я всхлипнула, хотя ненавидела себя за это. — Чем ты, сука, думал?! Чем, Марк?! Я ударила его в грудь кулаком. Один раз. Потом второй. Бессильно. Больнее себе, чем ему. — Что, сдохнуть захотел? А меня с собой прихватить? Думаешь, я уже справляюсь, да? Думаешь, я железная?! Да мне страшно! До рвоты, до дрожи, до черной пелены! А ты... ты просто повёл меня туда, как ягнёнка на заклание! От шлюх у Ичиро заразился чем-то?! Там мозг тебе выели, что ли?! Или ты реально думаешь, что мы это потянем?! Вдвоём?! Я замолкла. Дышала тяжело, будто после забега. Горло саднило, кулаки сжались до боли. Марк стоял напротив, молчал. А я в этот момент ощущала, как в груди у меня трескается лед. И под ним — не сталь. Под ним — только голый, звериный страх.