Часть 7. Осознание и принятие.

Дождь, что был утром, уже прошёл. Солнце, чужое и неуместное, вылезло из-за туч, как будто ничего не случилось. Признаю — после обеда с Марком у меня было странно приподнятое настроение. Я уверенно шагала в парк, и на это было две причины. Во-первых, я просто хотела пройтись. Я живу далеко от Батон-Ружа, водить ещё не умею, а значит — если уж выбралась в город, то почему бы не насладиться этим чужим, но красивым пространством. Во-вторых... я ожидала увидеть Вальтера. Безусловно, это было бы настоящим подарком судьбы — просто так встретить его снова. Но где-то внутри меня что-то трепетало. Бессмысленно, нелепо... но я ловила себя на мысли, что надеюсь. Первая встреча прошла паршиво. Я даже не сказала ему ни слова. Не смогла. А теперь — теперь мне хотелось наверстать. Хотелось хотя бы попытаться. Город сам по себе большой. Даже очень — как-никак столица Луизианы. К счастью, Марк выбрал ресторан недалеко от центрального парка, так что я могла просто пройтись. Просто идти... и делать вид, что всё я в порядке. На ходу я остановилась у какого-то ларька. Мелочи. Изделия ручной работы, бусы, браслеты — всё это я в обычное время даже не заметила бы. Но продавала их такая милая пожилая женщина, что я не удержалась — купила себе парочку. Пальцы дрогнули, когда она протянула мне пакетик. Не от страха — просто... от неожиданной теплоты. Она улыбнулась мне — искренне, по-настоящему. И в этом было столько света, что у меня внутри что-то защемило. Мы перекинулись парой слов. Она посоветовала мне пекарню неподалёку — местную, уютную. Может быть, стоит сходить. Когда-нибудь. Мы попрощались, и я пошла дальше — с маленьким пакетиком в руках, в котором были украшения и немного ощущений, что я хотя бы наполовину человек. Хочется идти и глупо улыбаться. Всем назло. Минут через пятнадцать я добралась до парка. Он большой, но я знала, куда хочу — туда же, куда шла в прошлый раз. По той же тропе. А вдруг?.. Внутри всё дрожало. Глупая надежда, предвкушение, которое не имело под собой ни грамма логики. Я шла и улыбалась. Птицы пели. Трава пахла зеленью, чуть сырой после дождя. Вокруг всё было почти красиво. Почти. Спасибо, Господи, что подарил мне эту легкость. Хоть на полчаса. Хоть раз за столько лет. Вот и она — та самая тропа. Сердце сжалось. Мне было столько всего нужно у него спросить. Столько рассказать. Он ведь старше. У него наверняка своя жизнь. Университет? Колледж? Наверняка. Не то, чтобы это важно — просто хочется знать. А ещё — поделиться. Чем-то, хоть чем-то. Пусть не всем — семейные дела лучше оставить при себе. Шаг. Ещё шаг. И ещё. Найду его или нет? Как странно — всего пару дней назад я ненавидела саму мысль об этой встрече, а теперь... теперь я жаждала её, как воздуха. И вот. Вдалеке. Силуэт. Он. Сидит полубоком. Его длинные волосы — как в прошлый раз ярко блестят на солнце. Я ускорила шаг. — Вальте... — вырвалось почти шёпотом. Я хотела крикнуть. Но... Надежда рухнула. Резко, без предупреждения. Как если бы стекло лопнуло в ладонях. Это был он, да. Но не один. На лавочке рядом с ним сидела девушка. Близко. Слишком близко. Её губы касались его. Я застыла. Достаточно далеко, чтобы он меня не увидел. Или не заметил. Не знаю, чего я больше боялась. Нет, это не ревность. Глупости. Он взрослый, он симпатичный — конечно, у него кто-то есть. И это правильно. И даже — хорошо. Просто... Просто я не ожидала. Не была готова. Хотела найти его одного. Хотела — хотя бы немного — поговорить. А теперь... Я не могла. Не хотела врываться в это чужое спокойствие. Не могла смотреть дольше. Развернулась. И ушла. Оставив позади себя Вальтера, его спутницу... и свои глупые надежды на хоть какое-то человеческое тепло от разговора... По мне ударил не столько сам факт, что у него кто-то есть… нет. Я ведь не претендую. Просто… моё приподнятое настроение — вещь такая хрупкая, что любое несоответствие моим ожиданиям ломает меня изнутри. Беззвучно, но с хрустом. Да, я правда хотела встретить его. Очень. Но я не ожидала, что он будет не один. Вот этот момент и стал решающим. Именно он разрезал мой уютный пузырь. Мир вновь стал серым. Безвкусным. Холодным. Я несла в руках пакетик с украшениями, купленными у той милой старушки. Он казался теперь ненужным, почти нелепым. Всё было слишком светлым для того, что я чувствовала. Я на ходу уже доставала телефон — вызывать такси. Дома скучно. Марк работает, точно не приедет. Но дома всё хотя бы предсказуемо. Там можно просто сесть на пол, натянуть на себя плед и исчезнуть. Не стоило мне выходить на улицу, из своей зоны комфорта. Не стоило пытаться. Не стоило… верить в тепло, верить хоть во что-то... Я уже вбила адрес в Uber, когда на моё плечо легла чья-то тяжёлая рука. Я вздрогнула резко, внутренне сжалась и тут же услышала голос: — Ты всегда так дрожишь, когда к тебе люди подходят? — раздался тихий, немного насмешливый голос Вальтера. Я медленно обернулась, он стоял рядом и смотрел на меня. Я просто смотрела в ответ. Опять. Неужели я снова не смогу выдавить ни слова? Всё повторяется? — И опять молчишь… — Он слегка склонил голову. — А ты вообще говорить умеешь? А то вдруг я так нападаю, а у тебя и правда что-то случилось… Он убрал руку с моего плеча, его взгляд опустился. Он действительно думал, что я не умею говорить?.. Это почти забавно. Почти. — П-прости, я… — тихо выдавила я. — Я тут мимо проходила. Увидела тебя с девушкой… Не хотела мешать. — О, разговариваешь! — Он вдруг расплылся в широкой, искренней улыбке и посмотрел прямо на меня. Тепло. Почти обжигающе. — А это… не бери в голову. Старая знакомая. — Он сразу же как будто поник. Стал смущённым, замкнутым. Я заметила, как он избегает взгляда. Будто бы я увидела что-то, чего видеть не должна. Но ведь… это же нормально, когда люди целуются. Особенно если между ними чувства. В этом нет ничего предосудительного. По крайней мере, в лёгких, обычных поцелуях. Не то, что в тех — грязных, липких, с языками и стонами, как в дешёвых фильмах. Такие вещи не для улицы. А лёгкие — почему бы и нет? И всё же, он выглядел так, будто хотел провалиться под землю. Я не успела ничего спросить, а он уже продолжил: — Если что… она не моя девушка. Это… Она не совсем трезвая. И ещё — с парнем своим недавно разошлась. Попросила прогуляться, а потом… ну, в общем, полезла сама. Неприятная ситуация... Он говорил, как будто оправдывался. Но перед кем? Передо мной? Разве я для него кто-то, перед кем стоит оправдываться? Нет. Просто подруга из детства. Воспоминание. И всё же… его смущение тронуло. Очень. На фоне моего подавленного состояния он выглядел почти светлым, почти спасительным. — Если обещаешь не приставать ко мне, — он вдруг резко улыбнулся и громко рассмеялся, — предлагаю прогуляться. Ну… если у тебя других планов нет. — Д-да… давай. Я не против, — ответила я тихо, подходя чуть ближе. От него пахло приятно. Не приторно. Что-то древесное, с нотками табака и алкоголя. Этот запах шёл ему, в нём было что-то глубокое, взрослое, тяжёлое. Совсем не вязалось с той мягкостью, которая сквозила в его голосе. Он всё ещё был добрым. Тем самым. Из музыкальной школы. Мы пошли по аллее, и он буквально тут же заговорил, будто всё это время копил слова: — Слушай, а ты всегда такая тихая? Или я просто пробудил в тебе дар молчаливого осуждения? — Он рассмеялся, глядя вперёд, а потом обернулся ко мне с такой искренней улыбкой, что я чуть не оступилась. — Ладно-ладно, не обижайся. Просто ты такая… загадочная. Прямо как персонаж из нуарного фильма. А я, видимо, как всегда, лезу в кадр с ведром попкорна. Я выдавила нервную улыбку. Он говорил быстро, эмоционально, жестикулировал. Удивительно, как при этом он умудрялся не споткнуться. — Ты серьёзно шла в парк просто погулять? Или… — он хитро прищурился, — всё-таки надеялась, что судьба подкинет тебе кого-то вроде меня? Ну, такого мрачного красавчика с лёгким привкусом таинственности и парфюмом, который пахнет деревяшками? — Я... ну... — я почувствовала, как уши начинают гореть. — Просто гуляла... — Ага, всё ясно, — перебил он с шутливым драматизмом. — Значит судьба. Знаешь, я вот тоже не планировал здесь быть, но один человек сказал, что в парке можно найти ответы на жизненно важные вопросы. Я не понял, что он имел в виду, но пошёл. Ну и... привет. Он говорил и говорил, при этом успевал рассматривать всё вокруг: белку, что пробежала мимо, качели, мужчину с собакой. Он будто впитывал всё происходящее, как губка. Я шла рядом и чувствовала себя тенью. Но… впервые это было не неприятно. Он как будто вытягивал из воздуха кислород и делился им со мной. — А помнишь, как мы на музыкалке удирали с сольфеджио и прятались за кулисами? — неожиданно выпалил он. — Я тогда придумал, что если очень громко шмыгать носом, то учитель решит, что я заболел. Сработало, между прочим. — Помню, — я чуть улыбнулась. — А ещё ты постоянно намеренно портил фортепиано, что бы твое занятие начиналось позже... — Чёрт! Ты помнишь! — Он рассмеялся и хлопнул себя по лбу. — Блин, ну в моей голове это было логично. Раз оно расстроено - начнем занятие позже. Я ж не знал, что будет так очевидно - что это моих рук дело. Какой позор. Он говорил без пауз, будто боялся молчать. Может, правда боялся. А может, просто был таким… настоящим. И я слушала. Мне было трудно поддерживать разговор, но, кажется, он и не требовал этого. Ему хватало моего присутствия. А мне хватало его лёгкости. Он говорил, я шагала рядом, крепче сжимая в руке тот самый пакетик с бусами. Это был, наверное, единственный звук от меня за последние минут двадцать. И всё-таки я решилась: — Ты всегда такой?.. Эм… открытый? Он повернулся ко мне и, на удивление, не сразу ответил. — Ага. Наверное. Я просто... ну, знаешь, жизнь коротка, чего молчать? Если я чувствую, что хочу сказать — я говорю. Если вижу классную белку — хвалю белку. Если чувствую, что рядом кто-то хороший, — он вдруг замолчал и слегка толкнул меня плечом, — то пытаюсь, ну, как бы… дать понять, что он хороший. Моё сердце странно сжалось. Я промолчала. И в этой тишине, впервые за всю прогулку, он тоже не заговорил сразу. Только через пару секунд, не глядя на меня, вдруг сказал: — А вообще, ты зря думаешь, что не умеешь говорить. По глазам видно — ты умеешь. Просто ты... смотришь сначала внутрь. А это редкость. Я шла чуть позади. Не специально — просто шаг у него шире. И это было удобно. Тогда не так заметно, как я нервничаю, как сжимаю плечи, будто от холода, хотя воздух был тёплый, как в конце лета. Он говорил, а я — молчала. Внутри всё трещало. — А ты вообще замечала, что люди в парках делятся на два типа? — вдруг спросил он, размахивая руками. — Те, кто гуляет быстро, как будто опаздывают на поезд, и те, кто сели на лавку и растворились, будто они дерево теперь. Вот эти лавочные особенно интересные. Уверен, у каждого из них есть своя драма. Или как минимум хороший бутерброд в сумке. Я слабо улыбнулась, не поднимая взгляда. Он продолжал, легко, непринуждённо, с каким-то почти детским восторгом: — В детстве, помнишь, мы же даже не особо общались, да? Ты всегда сидела одна. У тебя было это... лицо. Знаешь, как у персонажей в фильмах, которые держат всю боль мира, но молчат, потому что у них миссия. Я тогда думал, ты супергерой. Или ассасин. — Он рассмеялся, прищурившись. — А теперь вот идём рядом. Мир сошёл с ума! Я попыталась что-то сказать, но язык будто слипся. Как можно говорить, когда рядом идёт он — такой уверенный, высокий, светлый, с чёрными как уголь волосами и голосом, который будто бы обволакивает изнутри? Он кажется... слишком настоящим. Я была не готова. Совсем. Я ведь… я никогда… не разговаривала вот так — на равных, легко, без инструкции. В приюте — всё по правилам. Раздельные комнаты, молитвы, послушания. Никто не учил, как общаться... Как флиртовать?... Это какие-то очень дикие для меня вещи... А отец… Я безумно его люблю, все еще... Но он тоже не учил тому, что нужно было юной девочке. Он учил понимать оружие, учил выживать в том мире, который он построил... А я — даже в соцсети не могла зайти после его смерти. В приюте даже интернета не было... Только после восемнадцати. И то — зачем? Там все чужие. Я… не умею. А Вальтер шёл и рассказывал, как он пытался сам себе подстричь волосы и в итоге побрил висок, думая, что будет модно. А я — не знала, куда деть руки. "Что мне делать? Что сказать? Куда смотреть?.. Он красивый. Очень. Он смеётся, а я всё больше сжимаюсь. Мне будто пятнадцать, кажется. Нет. Мне — тринадцать. И я снова в приюте, в углу, молча." Он снова что-то рассказывал — про свою сестру, которая в детстве мечтала быть картошкой, чтобы спать в земле. Я рассмеялась. Впервые — вслух. Он удивлённо посмотрел на меня и улыбнулся шире. — Вот! Ты смеёшься! Всё, теперь мы друзья, это официальный акт! Смеяться при мне - значит всё, клеймо поставлено. Никуда не денешься. Даже если снова замолчишь. Я посмотрела на него, немного в сторону, не прямо в глаза. Потому что если в глаза — всё. Я провалюсь. — Ты… совсем не замечаешь, да? — пробормотала я почти шёпотом. Не уверена, что он услышал. Он чуть склонил голову, продолжая идти: — А что я должен замечать? Что у тебя глаза красивые? Или что ты смущаешься при каждом моём слове? — он мило улыбнулся. — Не переживай, я не кусаюсь. Разве что по пятницам. И всё. Земля под ногами провалилась. Я точно сгорела. Весь воздух вышел из груди. Я не знала, как идти. Зачем идти. Где мои ноги? Где моё лицо? Почему оно горит? Он не видел? Видел. Конечно, видел. — Ты издеваешься… — прошептала я, опуская взгляд. — Немного, — с усмешкой ответил он. — Но, честно? Ты когда смущаешься — это... мило. По-настоящему. Не как в кино, где все делают вид. А ты — настоящая. Я не знала, как на это реагировать. Просто шагала дальше, ощущая, как ладони вспотели, как сердце бьётся слишком быстро, как будто я не просто гуляю, а убегаю. Только вот от кого — от него или от самой себя?.. Он заметил свободную лавку под большим вязом, кивнул в сторону и, не дожидаясь моего ответа, уселся первым — легко, как будто был тут тысячу раз. Я осторожно опустилась рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. Как будто расстояние могло защитить. Он продолжал что-то рассказывать — теперь про бездомную кошку, которую подобрал осенью и пытался отмыть в раковине, но кошка оказалась агрессивнее, чем предполагалось. Я кивала, улыбалась, делала вид, что слушаю. Я и правда старалась слушать. Но слова его расплывались где-то на периферии сознания, как шум фонтанов вдалеке. Всё внимание было внутри. Во мне. "Почему я такая?" Это не жалоба. Это — вопрос. Без ответа. Почему от его взгляда щемит грудь? Почему, когда он просто сидит рядом — я чувствую себя... маленькой? Не униженной, нет. А именно — как будто я снова ребёнок, которому впервые разрешили остаться на улице после девяти, и это одновременно пугает и волнует. Почему у меня дрожат пальцы, хотя я просто сижу? Он — простой. Он — понятный. Он — будто бы без фильтров. Но мне от этого ещё страшнее. Я не привыкла. Я... не умею. Всё, что знаю — дисциплина, контроль, дистанция. А он ломает все эти рамки одной своей улыбкой. И я не могу на него злиться. Я даже не могу обижаться на себя за эту… слабость. Это не слабость. Это… что? Инстинкт? Притяжение? Глупость? "Может, я просто одинока?" — мелькает мысль, как щепка в глазу. От неё хочется моргнуть, отмахнуться, но она уже врезалась в плоть. "Может, просто давно никто не говорил со мной так... без намерений, без ожиданий? Просто говорил? Видел меня, а не маску?" Я сижу, будто на краю. Не лавки — себя. Внутри меня что-то трещит. Не больно, но неуютно. Как будто я — старый шкаф, в котором кто-то впервые распахнул двери, и пыль поднимается от каждого вдоха. Он вдруг замолкает, поворачивает голову: — Ты где там? Улетела? Я вздрагиваю. Ловлю его взгляд. И от этого снова — горю. Он такой живой. И я снова молчу. Не из страха. Из невозможности подобрать слова, которые хоть на грамм донесут, что происходит внутри. Как объяснить, что ты — первое светлое существо, которое так близко сидит рядом, и я не знаю, как дышать от этого? — Я просто... — начинаю я, а потом замираю. Как сказать? Что сказать? — Просто не привыкла к таким, как я? — он улыбается и откидывается назад. — Да я это понял. Ты вся такая — ровная, сдержанная. А я — трещу без умолку, как радио на батарейках. Я киваю. Только и могу. Грудь стянуло. — Но мне не мешает, — вдруг добавляет он, — что ты молчишь. Ты молчишь так, будто в этом есть смысл. Это даже круче, чем говорить впустую. А хочешь — просто сиди. А я буду говорить. Я смотрю вперёд. На прохожих. На деревья. На серый асфальт. И думаю: "Господи... Если бы отец видел, как я сейчас сижу. Вся — скомканная, дрожащая, с красными щеками, рядом с парнем. Он бы не понял. И я бы не поняла. А сейчас — понимаю." Одно я поняла точно: мне неловко. С ним — особенно. С Марком проще. Может, потому что я к нему привыкла ещё с пелёнок, не знаю. А может, потому что он всегда видел во мне исключительно наследницу дела отца. Бог его знает… Во всяком случае, отношения с Марком почти семейные — он говорит, я слушаю. Говорит о деле, о людях, о сделках. Там всё понятно. А с Вальтером… Он как молодой пёс — шумный, добрый, весь на эмоциях. От него будто искры летят. Мне тяжело. Я рядом с ним кажусь себе ещё более серой, чем есть. Несмотря на угрожающий вид, он — сплошная доброта. Душа лабрадора в теле добермана. И я не знаю, как с этим быть. Он говорит много, без пауз, без страха. А я — молчу. Молчу и молчу. О чём мне с ним говорить? Сказать, что я де-факто руковожу частью нелегального оружейного бизнеса? Боже, нет. Он либо рассмеётся, либо решит, что я ненормальная и уйдет. Хотя, скорее — первое. О чём с ним говорить? — В-Вальтер… — тихо пробормотала я, не поднимая взгляда. Как же это, чёрт побери, трудно. Боже, слышишь? Ты помог мне не сломаться, когда мы с Марком вели переговоры в борделе Ичиро… Так помоги и сейчас — просто… не упасть в грязь лицом. Дай сил поддержать разговор с человеком, которого я, возможно, вновь смогу назвать другом. — Т-ты… Ты же старше меня, да? А сколько тебе лет?.. Он обернулся. Удивлённо. Казалось, будто я спросила у него, сколько у него ног. Но ответил: — Ну… Я смутно помню, сколько тебе, прости. Но мне — двадцать один. — Старше, да… — кивнула я, задумчиво глядя куда-то в сторону. — А ты учишься где-то? Глупо. Зачем я это спросила? Зачем лезу не в своё дело? Но я знала, почему. Я проецировала на него то, чего у меня самой никогда не было. Учёба, нормальная жизнь, перспектива… Хоть краешком — приобщиться. Послушать, как это — быть обычным. Без оружия. Без крови. Без страха. — Нет, я не… — он замялся. Его лицо изменилось, потемнело. Улыбка исчезла. — Не учусь. Мне не дали стипендию, а своих денег… едва хватает на еду. О каком университете речь?.. Кредит на обучение? — он фыркнул, но не с издёвкой, а скорее с горечью. — Много моих знакомых брали, теперь не знают, как выбраться из долговой ямы… — Вальтер, я… Прости… — я отвела взгляд. Стыдно. До тошноты. Я задала вопрос, который не стоило задавать. Я не хотела задеть его, честно… Я просто хотела услышать, что нормальность — существует. Что она реальна. А вместо этого ткнула пальцем в чужую боль. — Да ладно, не переживай, — быстро сказал он, заметив мою реакцию. — Ты ж не знала. Это вообще не твоя вина. Он усмехнулся, но как-то печально. — У нас в семье всё… сложно, короче. Отец пил, мать — тоже. Давно уже не работают, живём на пособие. Дом тянут мои подработки и государство. Я как-то привык. С пятнадцати вкалываю по чуть-чуть где придётся. Иногда удаётся задержаться где-то подольше, иногда — выгоняют. Ну, потому что я “слишком шумный” или “много болтаю”. — Он снова усмехнулся, уже с каким-то самоироничным ехидством. — А я и правда болтаю много. Вот, даже сейчас. Он сжал плечами, будто хотел сделать вид, что ему плевать. Но было видно — не плевать. — А ещё у меня сестрёнка. Ей десять. Я стараюсь всё делить на двоих. Ей — кроссовки, мне — подшитые старые ботинки. Ей — молоко, себе — вода с хлебом. Ну, ты поняла. Я кивнула. Молча. Вроде поняла, а вроде и не поняла. Я смотрела на него, но перед глазами — чужая маленькая девочка. В тонкой футболке, в сандаликах не по размеру. А потом — Вальтер. Высокий, сильный, разговорчивый, но с плечами, на которых весит чья-то жизнь. Он всё тащит. Он добивается, как умеет. Без злобы, без агрессии. Просто живёт и делится тем малым, что у него есть. А у меня… У меня дома в сейфе лежит сумма, которой бы хватило им на года два, а то и больше, при чем на всю семью. И это далеко не все сбережения. Это просто доступная мне наличка... И относилась я к ней, как к чему-то обыденному. Потому что так привыкла. Потому что это — моё, часть бизнеса, часть наследства. Я считала это нормальным. Но сейчас… Что, если всё это мне вообще не должно принадлежать? Что, если всё это должно было бы достаться кому-то другому? Кому-то, кто нуждается. Кто не боится быть добрым, несмотря ни на что. Кто улыбается, даже когда внутри — боль. Сердце дрогнуло. Чуть-чуть. Словно внутри него впервые за много лет шевельнулось нечто человеческое. Сочувствие. Не жалость — нет. Жалость унижает. Это было… тепло. Странное, чужое, но тёплое. — Ты хороший, — неожиданно для себя сказала я вслух. Он удивлённо посмотрел на меня. — Что? Я покачала головой, не в силах смотреть ему в глаза. — Ты хороший человек. Ты… Ты делаешь всё правильно. И ты сильный, хоть, наверное, сам этого не замечаешь... Он на секунду замер. А потом, чуть склонив голову, с улыбкой ответил: — А ты… гораздо добрее, чем хочешь казаться. Добрее, да?.. Пожалуй, в этом и кроется главная причина, почему я боюсь людей. Потому что доброта — не броня, не оружие и даже не спасение. Это слабость. Я ведь никогда не показываю себя настоящую, только ту версию, которую могу себе позволить. По сути, я пока всего лишь неопытная гусеница, безропотно следующая указаниям Марка. Но я знаю — рано или поздно наступит момент, когда я изменюсь. Я превращусь в бабочку, но не прекрасную, как в сказках, а в кровавую. Отец говорил, что время нас меняет, и я уже чувствую, как во мне скапливается то, от чего не отмыться. Это уже не выбор, это метаморфоза, которую я не в силах остановить. Я — Томануро. Я часть бизнеса, от которого воняет порохом, потом и смертью. Я приняла этот факт. Осталось лишь немного времени, чтобы научиться держать в кулаке всё самой. А рядом сидит Вальтер. Говорит, что я добрая. Видит во мне что-то светлое — судит, наверное, по моей скромности, по тому, как я опускаю взгляд, как запинаюсь. Но он не знает, что это не свет. Это страх. Это отсутствие навыка быть живой. Он не понимает, что мои руки однажды будут по локоть в крови. Что я стану той, кто отдаёт приказы, и люди подобные ему будут гибнуть. А моё оружие — моё имя — будет тем, что принесёт им смерть... И это… Это рвёт меня изнутри. — Рада была тебя увидеть… — вырвалось как нож. Резко, неловко. Я поднялась с лавки, слишком поспешно, чтобы не дать эмоциям прорваться. — Ширин, ты… уходишь? — спросил он тихо, будто испугался, что сделал что-то не так. Не встал. И это имя — оно звенит в моей голове, как плеть по коже. — Вальтер. Пожалуйста… Просто Рин. Хорошо?.. — я не обернулась, не позволила себе. — Да, я пойду уже. — Хорошо, Рин… А… — он всё же поднялся. Я почувствовала, как он приблизился, но не коснулся. Даже это — было аккуратно. — Оставишь номер? Я бы хотел ещё встретиться. Правда. Господи, Вальтер… Зачем ты это делаешь? Зачем говоришь такие вещи? Но он не знает, не видит того, что я вижу каждую ночь. Он не знает, во что я превращаюсь. Он говорит со мной, как с обычной девушкой, и именно это — страшнее всего. — Да, конечно… Записывай, — я не смогла отказать. Просто не смогла. Он стал чем-то… особенным. Лучиком, крошечным, неуместным, почти нелепым, но тёплым. Пятном света в той вязкой тьме, где я сейчас живу. И пусть это эгоизм — я не хочу отказываться от этого. От него. От его смущённой улыбки, от глупых вопросов, от спокойной болтовни ни о чём. От этого неловкого островка, где я ненадолго могу притвориться, что я — не Томануро. А просто... Рин. Он быстро достал из кармана потрёпанный, с поцарапанным экраном телефон — тот, что явно прошёл многое, как и он сам, — и протянул мне, уже открыв контакт. Пальцы дрожали не у него, у меня. Я старалась не смотреть в его глаза, просто набрала номер, написала «Рин» и вернула ему, стараясь, чтобы наши руки не соприкоснулись. Не потому, что это было бы неловко — я бы не выдержала. — Спасибо, — он улыбнулся, смущённо, с той самой теплотой, от которой внутри всё ломается. — Я напишу, ладно? Я не ответила. Просто кивнула и сделала шаг назад. — Пока… — сказала я очень тихо. Почти шёпотом. Ни улыбки, ни взгляда — только голос, еле заметный, как дыхание в морозную ночь. Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как с каждым шагом в горле скапливается что-то колючее, будто гвозди. Не обернулась. Не позволила. Не могла. Он слишком добрый. Он слишком живой. Он не должен быть рядом со мной. Ни как друг, ни как собеседник, ни тем более как кто-то ближе. Он из другого мира. Из того, который я когда-то наблюдала через стекло приютской библиотеки. Где есть обычные семьи, утро без оружия на столе и вечера без крови на руках. Я свернула за угол и остановилась у ограды, спрятав лицо в ладонях. Слёзы стояли в глазах, но не текли. Пока нет. Я дрожащими пальцами вытащила телефон, открыла приложение и вызвала такси. «Черный седан, 3 минуты». Я снова спрятала руки в карман и стояла, опустив голову, стараясь дышать ровно. Глубоко. Через нос. Медленно. Словно это могло помочь. Машина подъехала почти сразу. Я молча села на заднее сиденье, откинулась на спинку и отвернулась к окну. И в этот момент всё рухнуло. Тихо. Беззвучно. Слёзы потекли по щекам, одна за другой. Я не всхлипывала — просто плакала, как умеет плакать только тот, кто уже давно научился делать это бесшумно. Я не имела права. На его доверие. На его тепло. На его интерес. Я не имела права даже на то, чтобы он произнёс моё имя. "Просто Рин..." — звучит в голове. И с этой мыслью я ехала домой, сердце которого — кровь, сталь и тишина. А он... он остался где-то там, за лавочкой, с телефоном в руке и светом в глазах. Светом, которого мне уже никогда не достать.