Часть 10. Страх.

Марк занялся безопасностью. Конечно, с моей стороны было глупо просить его забрать меня лично, особенно учитывая, что я поручила ему выкрасть человека. Нет, в таких делах у меня пока нет опыта. Очевидно. Но он всё понял без слов — и это радует. Надо будет потом уточнить у него, как вообще происходит подобное… Светиться на камерах — последнее, что нам сейчас нужно. Но раз уж он взялся, значит, знает, что делает. А я… я всё ещё сидела рядом с Вальтером, слушала его сдавленные рыдания. Это больно. Слишком. Но ничего, мой светлый, этот ублюдок получит по заслугам — даже если ты никогда об этом не узнаешь. Примерно через час пришло сообщение от Марка. Пора выходить. Я осторожно коснулась руки Вальтера — медленно, чтобы не напугать. — Вальтер… мне нужно ненадолго уйти, — прошептала я. Он всхлипнул. — Нет. Пожалуйста… останься, — он поднял на меня заплаканный взгляд. Сердце сжалось до боли. — Рин… не уходи… — Я скоро вернусь. Обещаю. Если хочешь — я приеду сразу, как только смогу. Но сейчас… это важно. Я должна идти. Он не ответил. Только уткнулся лицом в подушку и зарыдал ещё громче. Прости. Я наклонилась ближе, хотела обнять… но остановилась. Испугалась. Мне показалось, что это будет слишком — для него, для меня. Просто встала с кровати и направилась к выходу, обернувшись уже у двери: — Я вернусь. Я вышла из отеля спокойно, без суеты. На улице меня ждал Марк. Он был не на своей машине. Безопасность? Да пусть хоть на велосипеде — лишь бы сделал то, о чём я просила. Мы сели, и я выдохнула, впервые за вечер. — Где он? — спросила я, глядя в окно. За стеклом — ночной Батон-Руж, тяжёлый и влажный, как чужой сон. — Уже на месте, — ответил Марк спокойно. — Объяснишь? Вечером чуть в обморок не грохнулась от одной мысли о встрече с Кроу, а теперь людей крадёшь? — Это не человек. Это падаль, — прошипела я, сжав челюсть. Падаль, которая отняла у Вальтера сестру. Таким не место среди живых. Никогда. Он сбил её. Девочку. Сестру Вальтера. Насмерть. Был пьяный, просто сел за руль, раздавил её и уехал, даже не обернулся. И живет дальше... — А-а, — протянул Марк. — То есть, это не человек. Это падаль. Он усмехнулся почти зеркально моим же словам. — Ну, допустим. Но это-то я понимаю. Меня другое интересует. Ты. С каких это пор ты стала той, кто выносит приговоры? Еще и не в своих интересах, а в интересах... Какого-то паренька, которого ты видела последний раз в музыкалке сто лет назад... — Потому что я знаю, что чувствует Вальтер, — тихо сказала я. — Он не заслуживает такого... Я запнулась, сглотнула. — У него даже не было шанса попрощаться. Он держится из последних сил, а этот… этот урод просто живёт дальше, как ни в чём не бывало. Я не могу на это смотреть. Марк бросил на меня короткий взгляд. Уже не удивлённый — серьёзный. — Ты правда хочешь его убить? Своими руками? — Да. Это не месть. Не про справедливость даже. Это… потому что больше некому. И потому что я пообещала себе, что Вальтер не узнает. Что он просто однажды проснётся — и эта боль станет чуть легче. — Ты поменялась, — произнёс он после паузы. — Возможно. — ответила я. — Но разве ты не этого хотел? Он кивнул, как будто понял. Может, и правда понял. — Ну что ж, Рин. Тогда не стану тебя останавливать. Мы остановились у заброшенного складского корпуса. Даже снаружи он выглядел так, будто стены здесь хранили эхо чьих-то последних криков. Место как нельзя подходящее. Безмолвное. Заброшенное. Готовое принять ещё одну тень. Я вышла из машины, не дожидаясь Марка. Шаг за шагом углубилась в полумрак помещения. Он уже был там. Привязанный к старому железному стулу, с опущенной головой. Как его звал Марк? Лиам Лонс? Всё равно. Это имя скоро перестанет существовать. На вид — напыщенный золотой мальчик. Волосы хоть и взъерошены, Марк явно приложил руку, но всё равно видно: стрижка дорогая, руки ухожены, кожа чистая. Лицо почти невинное, но скотч, заклеивший его рот, смотрелся на нём на удивление уместно. Я почему-то поймала себя на мысли, что мне нравится это зрелище. И не из-за власти — просто потому, что он не может делать вид, будто ничего не случилось. Его заставили остаться здесь. Заставили увидеть. Позади раздались шаги. Марк. Я даже не обернулась: — Жди в машине. Я хочу сделать это сама. Он не возразил. Только молча развернулся и ушёл. Я подошла ближе. Осторожно сорвала скотч с его рта — и тут же склад взорвался воплем. — Пустите! Прошу! Я заплачу! Сколько вы хотите?! Я умоляю, отпустите! Он захлёбывался криками, дёргался изо всех сил, но верёвки крепко впились в его запястья и лодыжки. Паника захлестнула его с головой. Хорошо. — Лиам, верно? — Я сделала шаг назад, осматривая его спокойно, почти с отстранённым любопытством. — Ты сегодня убил одну девочку. Он вздрогнул. Резко. Как будто кто-то плеснул в лицо холодной водой. Видимо, привык выходить из любой ситуации сухим. А тут — всё по-другому. Тут никто не ждал извинений. — Я… я не… это была случайность! — начал он заикаться. — Она… она выбежала на дорогу, я не успел… я не видел… честно… — Мне не нужны твои оправдания, Лиам, — перебила я холодно. — Я не полиция. Я не суд. Я — последняя, кого ты увидишь. Я приблизилась вплотную, склонилась к его лицу, чтобы он чувствовал моё дыхание, слышал каждое слово. — Это место — твоя конечная. Темнота внутри склада будто стала гуще, плотнее, словно стены сдвинулись, затягивая меня в воронку. Пространство сжалось вокруг стула, вокруг него — человека, который теперь принадлежал только мне. Воздух был густой, в нём стоял запах пыли, ржавчины и чего-то ещё... сладковатого, тошнотворно-приторного. Запах, от которого сжимается живот, — я поняла: это пахнет его страх. Я шагала медленно, с намерением, как по сцене, зная, что каждый мой шаг звучит как приговор. И с каждым этим шагом во мне что-то твердело, будто кровь в жилах застыла и превратилась в расплавленный свинец. Он смотрел на меня — широко, испуганно. Хорошо. Пусть видит. Пусть запомнит. Я схватила его за волосы — они были мягкими, от них пахло каким-то дорогим шампунем. Что-то во мне взорвалось. Какая-то беззвучная, но болезненная ненависть. Почему у него были такие волосы? Почему он имел право быть чистым, ухоженным, пахнущим, когда... Я не договорила — не мысленно, не вслух. Слова бесполезны. — Ты ведь помнишь этот звук? — прошептала я, и на губах появилась что-то вроде улыбки. Она тянула кожу, как плохо заживший шрам. — Хруст. Глухой. Мокрый. Я резко рванула его голову и ударила о металлическую спинку стула. Звук получился звонким, не таким, как я хотела — не живым, не влажным. Но это не имело значения, потому что кровь пошла сразу. Нос у него сжался, как сплющенный пластик, и алый поток пролился по губам, на подбородок, на ворот рубашки. Дорогой белый хлопок запачкался мгновенно. И в этот момент я почувствовала, как что-то во мне дрогнуло — не радость, нет, — но что-то глубоко человеческое и одновременно древнее, звериное. То, что просыпается при запахе крови. Мои пальцы будто сами нашли его горло. Оно было горячим, влажным, дергалось под кожей, как испуганное сердце. Я сжала. Сначала слабо — проверяя, примеряясь, пробуя силу. А потом — сильнее. Его лицо стало алым, потом — тёмно-сливовым, с фиолетовой оттяжкой по скулам. — Ты... давил... на газ... так же? — выдохнула я, чувствуя, как под подушечками пальцев скрипит его кадык, как кожа начинает проскальзывать, как он глотает, как задыхается. Я отпустила в последний момент. Он рухнул вперёд, захлебываясь слюной, хрипя, бессмысленно выдыхая, как сломанная игрушка. Склад наполнился звуками — его хриплым дыханием, таким рваным, будто каждое втягивание воздуха давалось с неимоверным усилием. Я услышала тиканье часов. Моих часов. Я не помнила, чтобы надевала их, но они тикали. Чётко, злобно. А где-то за стенами капала вода — размеренно, безучастно, как метроном. Я ударила его коленом в лицо. Не потому что надо было — просто потому что могла. Он закашлялся, и я увидела, как на полу блеснул крошечный осколок зуба — белый, как жемчужина. Он выплюнул его вместе с комком крови, и я вдруг подумала, неожиданно отчётливо: сколько стоит такой зуб? Сколько стоит его ухмылка? — Она... тоже... хотела что-то сказать, — проговорила я, чувствуя, как дыхание становится рваным. — Но ты не остановился. Я вцепилась в его челюсть. Кожа под пальцами была скользкой, как мокрая рыба. Я сжала, чувствуя, как под давлением кости шевелятся, как всё внутри него кричит, даже если сам он уже не может. И тогда случился щелчок. Страшный, болезненный, окончательный. Он дернулся, пока я ломала его чертову челюсть. Пистолет всё это время лежал в сумке. Я знала, что он там, холодный и тяжёлый, как чужая судьба. Я достала его — медленно, будто из-под воды. Металл будто прилип к ладоням. Он был чужим, как будто не моим. Но вес в руке был правильный. — Ты думал… это конец? — голос мой звучал глухо, будто я говорила через стекло. Не своим голосом. Чужим. Старым. Первый выстрел — в колено — был оглушающим. Удар, звон, треск в ушах. Он попытался закричать, но из его рта вырвался лишь сдавленный хрип — челюсть уже не слушалась. Второй выстрел — в живот. Его тело изогнулось, как жук, прижатый к раскалённой плите. Он хрипел, стонал, невыносимо по-человечески. Третий… Я задержала дыхание. Подняла пистолет. Ствол дрожал. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы. Сначала я думала, что это пот. Ошиблась. — Посмотри на меня, — прошептала я. Он поднял глаза. — Это конец. Когда грохот последнего выстрела стих, на складе воцарилась тишина. Почти. Капли всё так же мерно падали где-то в темноте, часы тикали, сердце било в груди с силой, от которой хотелось сжаться. Я уронила пистолет. Он стукнулся о бетон — тяжело, с гулким звуком. Мои руки были красными, влажными, липкими. Они дрожали. Но теперь уже не от ярости. Нет. Всё ушло. Позади послышались шаги. Я знала, чьи. Марк. Он стоял в дверях, не приближаясь, с сигаретой в пальцах. Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. Его молчание было громче выстрелов. Я подняла голову: — Я... Но слова не вышли. Потому что я поняла: я не чувствую ничего. Ни раскаяния. Ни вины. Ни даже облегчения. Только пустоту. Марк молчал. Просто смотрел, как безжизненное тело с тремя пулевыми ранениями обмякло на холодном металлическом стуле. Я не поднимала головы — не могла. И всё же слышала, как кровь этого выродка капала на бетон, густыми каплями лишая его последнего, что напоминало бы о живом теле. Я убила человека. Своими руками. Сделала вдох — тяжёлый, с хрипом в груди, будто дышала через проржавевшую решётку. Хотела что-то сказать, но желудок сжало, как кулаком, и тошнота подступила к горлу. И только сейчас я почувствовала запах. В моменте я улавливала лишь порох и металл. Холодный, сухой аромат пистолета. Но теперь к ним примешался ещё один — вязкий, тягучий, будто пролитый сироп. Металлический, да. Но иначе. Так пахла кровь. Чужая. Её было слишком много. Своя кровь пахнет иначе. Порежешь палец ножом — рефлекторно засунешь его в рот, и почувствуешь сладковатый привкус — слабый, будничный, почти безвредный. В нём жизнь. Но эта кровь... в ней не было жизни. Только её отсутствие. Это был запах не смерти — это был запах отнятого. Ком в горле не проходил, глаза жгло. Я не знала, от чего сильнее: от осознания содеянного или от этого густого смрада. Наверное, и то, и другое. Казалось, тело подводит. Словно уходит из-под меня, выскальзывает. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось — началась тахикардия. Что я наделала?.. — Рин, — сказал Марк. Громко. Отрывисто. Словно выстрел. Его голос эхом отразился от стен старого складского ангара, разрезав моё оцепенение. — Первый раз всегда такой. Он поднял мой пистолет с пола, бережно, будто тот мог сломаться от прикосновения, и мягко взял меня за плечо. Повёл к выходу, не позволяя обернуться. Не давая взглянуть ещё раз на тело того юноши, чья жизнь оборвалась… по моей воле. Неужели я возомнила себя богом?... Господи, прости меня. За то, что лишила жизни твое творение. Того, кого Ты создал по образу и подобию Своему. Но ведь он сам отнял жизнь. У девочки — одной из Твоих самых светлых, тех, кого Ты даруешь этому миру слишком редко. Не знаю, простишь ли Ты меня. Не знаю, заслуживаю ли. Но я верю: я поступила правильно. Пусть и дрожат руки. Безумно дрожат. Как будто я стою в центре вьюги, а вокруг — ни стен, ни укрытия. Только холод, и боль, и ужас. Я не помню, как дошла до машины. Всё происходило будто за стеклом — мир гудел, но не доходил до меня. Шаг. Ещё шаг. Марк шёл рядом, но не смотрел на меня. И я не смотрела на него. Я не чувствовала ног. Они двигались сами, по накатанному. В груди всё ещё билось, слишком быстро, слишком громко. Казалось, вот-вот лопну, развалюсь на куски, как треснувшая под напором воды ваза. И только в тот момент, когда двери машины захлопнулись, и двигатель пробурчал в тишине складского двора, Марк заговорил. Ровно. Без эмоций. Будто мы обсуждаем не убийство, а уборку. — Он будет в реке до рассвета. Глубина хорошая, течение быстрое. Не найдут. Даже если и всплывёт - лицо не опознают. — Он вел машину одной рукой, глядя вперёд. — Я уже звонил нашим людям. Уберут стул, вытрут всё. Твоя одежда — в багажнике сменная, переоденешься, на тебе кровь, могут возникнуть вопросы. Я смотрела в окно. Не потому что хотела видеть улицу. Просто не могла смотреть ни на него, ни на свои руки. — Этим должна была заниматься я… — выдохнула я, не узнавая свой голос. Он был тонким, мертвым. — Нет, — отрезал Марк. — Грязная работа - это моя зона. Всегда была. Твоя - выстрел. Моя - всё остальное. Он не осуждал. Не жалел. Не утешал. Просто раскладывал по полкам. — Твой отец тоже стрелял, Рин. Не так часто, как ты могла бы подумать, но да. Он убивал. Только не сам убирал за собой. Я это делал. И тогда. И сейчас. Он говорил спокойно. Не торжественно, не мрачно. Как хирург, описывающий ход операции. — Ты не должна трогать следы. Не должна участвовать в этом этапе. Это не из-за слабости, — он бросил на меня короткий взгляд, — а потому что ты не должна пропитываться этим. У тебя не тот статус, что бы марать руки уборкой тел. Если коснешься и этого… — он усмехнулся. — Превратишься в меня. Я закрыла глаза. Лёгкая дрожь прошлась по позвоночнику. Превратиться в Марка… Это звучало почти как проклятие. Не потому, что он плохой. Нет. Просто он уже давно не чувствовал. Он просто знал. И делал. — Что ты с ним сделаешь? С телом. — Уже сказал. Привезу туда, где глубоко. В потоке реки он растворится. Не стану описывать детали, Рин, ты и так зеленая уже. Пауза... Длинная. Липкая, словно паутина. — Пару недель - и никто не вспомнит, кто он такой. Я попыталась представить, как его тело тонет. Как чернеют пальцы, как синеет кожа. Как волосы плывут в воде, запутываются в мёртвом течении. И мне снова стало плохо. Я резко повернулась к окну, прижав лоб к стеклу. Оно было холодным. Таким же, как я внутри. Я не плакала. Уже нет. Слёзы будто застыли где-то под рёбрами. — Ты хотела справедливости, — сказал Марк негромко, почти устало. — Так она и выглядит. Я не ответила. Потому что не была уверена. Это справедливость? Или просто моя прихоть? Мы остановились у какой-то безымянной лесополосы. Мрачная, голая, она тянулась в темноту, будто звала внутрь. Марк заглушил двигатель. — Переоденься, — коротко бросил он и вышел из машины. Из багажника он достал одежду — обычную, безликую. Чёрные мешковатые штаны, худи того же цвета. Никаких символов, ничего запоминающегося. Он протянул мне этот комплект молча, и не сел обратно, оставив дверь с его стороны открытой. Приватность? Или отстранённость? Всё равно. Не хотел смущать? Господи, Марк... ты видел гораздо более личное, чем моё обнаженное тело. Ты видел меня на коленях в луже чужой крови. Видел мой звериный, панический страх. Видел, как я ломаюсь в первый раз — не из-за боли, не из-за страха быть пойманной, а из-за осознания: я это сделала. И уже не развидеть. Но я переоделась. Не потому что хотела. Потому что надо было. Потому что он сказал. Мои руки дрожали, когда я стягивала с себя испачканную ткань. Одежду, насквозь пропитанную моим первым убийством. Марк не смотрел. Просто взял вещи и молча бросил в багажник. Машина снова зарычала, плавно тронулась, оставляя за собой пустой лес и тяжёлое молчание. — Приедешь домой - прими холодный душ. Отрезвит, — сказал Марк спустя минуту. Его голос был сухим, почти равнодушным. Он не отрывал взгляда от дороги. — Не буду врать, Рин. Мысли будут терзать. Это нормально. Первый раз всегда такой. Страшно впервые сесть за руль. Страшно впервые заняться сексом. Страшно впервые убить. Дальше будет проще. Он сказал это сухо. Без эмоций, без прикрас. Убийство — просто ещё одна отметка в череде человеческого опыта. Для него — рутина. Для меня — трещина в реальности. Я молчала. Всё внутри сжималось, как будто воздух в салоне стал вязким и тяжёлым. Я не могла дышать. Я не знала, что чувствовать. В голове крутилась одна глупая, отчаянная мысль: я думала, что почувствую себя сильной. Я думала, что это будет правильно. Что справедливость — это чёткая линия. Цель. Чистый выстрел. Что, убрав одного гада, я верну хоть каплю равновесия этому прогнившему миру. Я думала, что делаю это ради Вальтера. Хотя он даже не знает. Даже не попросил. Даже не подозревает, какую цену я решила заплатить. Но нет. Всё оказалось иначе. Я не чувствовала облегчения. Только тошноту. И тяжесть на груди. Как клеймо. Я убийца. Просто и без прикрас. Всё. Справедливость, блядь… Да, конечно. Россказни для идиотов. — …Марк… — выдохнула я сквозь зубы. Язык будто прилип к нёбу. Пальцы сжали ткань худи, вцепились, как в спасательный круг. — Я не хочу домой. Отвези меня назад. В отель. — В отель? — Он бросил на меня быстрый взгляд, по-настоящему удивлённый. Видимо, не ожидал, что я вообще заговорю. — С чего бы вдруг? — Я… Я обещала Вальтеру, что вернусь, — прошептала я, почти не открывая рта. Слова прилипали к горлу. Мне казалось, он не услышит. Но он услышал. Марк лишь коротко хмыкнул. Никаких вопросов. Никаких замечаний. Он просто повернул руль. Поехал туда, куда я попросила. Я не знала, что буду делать в отельном номере. Не знала, как смотреть ему в глаза. Я не собиралась рассказывать. Ни слова. Никогда. Пусть он и дальше живёт в своём светлом мире, где я — нечто далёкое, нераскрытое. Где я не та, кто только что нажала на спуск. Я просто… Я обещала ему. Этому чертовски яркому мальчику с глазами, полными жизни, — что вернусь. Возможно, мне так будет проще. А может быть, я просто ищу хоть какую-то грань, за которую ещё не перешла... Мы остановились у того самого отеля, где я оставила Вальтера. Прощаться с Марком словами казалось излишним — мы обменялись взглядами, и этого оказалось достаточно. Мне больше нечего было сказать. Ночь опустилась густая, безлунная, как будто и небо отвернулось от меня. Я юркнула внутрь здания, стараясь не привлекать к себе внимания, будто была тенью самой себя. Тем не менее, через силу одарила дежурного на ресепшене короткой, вымученной улыбкой. Он клевал носом от скуки, и, похоже, даже не заметил, как я исчезла в лифте. На нужном этаже — щелчок карточки, еле слышное шуршание двери, и я вновь внутри. Тишина. Давящая, вязкая, слишком идеальная. Я прошла дальше, стараясь ступать бесшумно. Он был здесь. Вальтер. Уже не плакал. Его плечи больше не сотрясались в рывках истерики. Даже в темноте я различала, как он спокойно дышит. Спит. Или просто вырубился от усталости, горя и бессилия. Мой светлый мальчик… Мой отчаянный глоток воздуха, за который я хватаюсь, тонув в собственных болотах. Как же нелепо всё это, правда? С каким ожесточением я отталкивала тебя — и с каким отчаянием теперь тянусь обратно, почти моля, чтобы ты не исчез. Я долго смотрела на него. Его сон был глубоким, почти мертвенным — даже зрачки не шевелились под веками. Он словно скрылся в каком-то ином мире, где нет ни боли, ни меня. Я тоже устала. Устала притворяться сильной. Устала быть той, кем меня ожидают увидеть. И вот — не знаю, что за голос прозвучал внутри, что нашептал мне эту идею — но я послушалась. Не раздумывая. Легла рядом. Он даже не пошевелился. Всё в той же одежде, что был. Я тоже не стала раздеваться. Во мне ещё теплилась искра осторожности. Бельё показалось бы слишком… обнажённым не физически, а эмоционально. А я не могла себе этого позволить. Но стоило мне лечь — и худи с трениками стали самыми удобными в мире. Моей броней. Моим коконом. Я лежала и смотрела на его лицо. На чёрные волосы, разбросанные по подушке. Хотелось коснуться. Кончиками пальцев провести по скуле, по виску. Прикоснуться к живому. К тому, что всё ещё светится изнутри, несмотря на скорбь, разъедающую его душу. Но я не коснулась. Испугалась. И вот в этот момент я поняла. Поняла с болезненной ясностью — он мне небезразличен. Гораздо больше, чем я готова была признать. Это чувство — это и есть влюблённость? Я не знаю. Никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Но рядом с ним мне было… спокойно. Как будто весь остальной мир отступал, и оставалась только эта кровать, эта комната и его ровное дыхание. Мне бы хотелось, чтобы это состояние длилось вечно. Чтобы он всегда был рядом. Даже если сам не хочет. Я всё равно сделаю так, чтобы был. Так проще. Так… не больно. Я проснулась от тепла. Не солнечного — плотные шторы по-прежнему скрывали комнату от утреннего света, не давая ни единому лучу прорваться внутрь. Это было другое тепло — ровное, живое, тихое. Слишком близкое. Я сразу вспомнила, где нахожусь. И что сделала. Он всё ещё спал рядом. Я затаилась, не шевелясь, как будто от этого могла исчезнуть или хотя бы стать незаметной. Смотрела в потолок и старалась дышать через раз — неглубоко, будто это поможет справиться с неловкостью, уже накрывающей с головой. Я чувствовала его дыхание — спокойное, глубокое. Но чем дольше я лежала, тем яснее понимала: он не спит. Просто молчит. Как и я. — Утро, — хрипло сказал он вдруг, и от звука его голоса что-то кольнуло под рёбрами. Он говорил низко, немного осипшим от сна голосом, но в этих интонациях не было напряжения. Только усталость. И жизнь. — Ты всё ещё тут. Я, честно говоря, думал, проснусь один. Такой, знаешь… драматичный кадр: пустая подушка, простыня еле тёплая, я в гордом одиночестве, и тишина, как в кино. Он повернул голову, взглянул не прямо на меня, а куда-то мимо. Будто боялся встретиться глазами или не знал, как правильно. А может, просто не хотел обнажать себя ещё больше. Я промолчала. Не потому что не хотела ответить — просто слова застряли где-то в горле, в том самом месте, где оседает стыд. — Хотя… может, ты просто не успела сбежать. Или передумала. Что-то держит, да? — он усмехнулся легко, с той самой своей полуулыбкой, в которой всегда было больше света, чем он сам осознавал. — Я в таких вещах не разбираюсь. Хотя вру - разбираюсь. Просто ты не вписываешься в мои шаблоны. Ты много молчишь, не знаю даже, чего от тебя ожидать. Я сглотнула. Это движение отдалось болью где-то в груди. Хотелось отвернуться, закрыться, провалиться сквозь кровать, в пол, в землю. Мне было стыдно. До тошноты, до холода в ладонях. И всё же я не уходила. Просто лежала и слушала, как он дышит. Он медленно сел, сдвинув одеяло, и, не глядя, коснулся моей руки. Это было почти случайно. Почти. Легкий, неуверенный контакт — как будто он хотел убедиться, что я настоящая, что не приснилась ему. Его пальцы едва задели мои — и всё. Но для меня этого было достаточно, чтобы внутри что-то рвануло. Дёрнулось сердце. Сжались лёгкие. Я инстинктивно дёрнулась, как от ожога, и при этом обожглась совсем по-другому. Он тут же отдёрнул руку. — Прости, — сказал почти шёпотом. — Я… не подумал. Воздух между нами сгустился. Стал вязким, давящим. Я не могла даже кивнуть. Только смотрела в одну точку, туда, где секунду назад были его пальцы. Будто там остался след — тёплый, живой, невозможный. — Ты… куда уходила ночью то? — спросил он спустя паузу, осторожно. — Я проснулся, а тебя не было. Комната показалась… слишком тихой. Страшно пустой. Я отвернулась. Всё внутри сжалось в комок. Он не должен знать. Он не должен даже догадываться. Он не должен и представить, как я стояла в тени заброшенного складского помещения, как стреляла, как убивала, как моя одежда пропитывалась кровью. — Просто… нужно было… подышать, — выдохнула я. Голос дрожал. Фраза вышла плоской, лишённой смысла, и я это понимала. — Подышать, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Ну, у каждого свои способы дыхательной терапии, не осуждаю. Хотя выглядишь ты так, будто воздух тебя не сильно вдохновил. Я снова промолчала. Он это заметил, конечно же. Но не настаивал. — Я, наверное, много болтаю, да? — сказал он, уже мягче, спокойнее. — Это у меня как защита. Когда плохо - начинаю говорить. Слова легче, чем тишина. Молчание… оно гудит. Прямо в уши. Знаешь, как старый телевизор без сигнала. Шшшш… и всё внутри тоже так гудит. Я кивнула. Едва заметно. Почти по-детски. Он продолжил, будто не заметил моего движения или не хотел его спугнуть. — Мне снилась Эмма. Маленькая. Бежит по коридору босиком, визжит, что в шкафу привидение. А я, дурень, сам боялся - но лез туда с фонариком. А потом сидели под одеялом вдвоём, дрожали, и всё равно было не так страшно, как сейчас. Он говорил почти буднично, спокойно, но от этого становилось только хуже. От того, как он держался. Как старался сохранить равновесие на качающемся полу. В нём было столько боли, спрятанной под этими словами. Я слышала её. Чувствовала. И всё равно молчала. — Ладно… — он медленно поднялся. — Пойду умоюсь. А ты… останься. Пожалуйста. Просто побудь ещё немного. Мне страшно одному. Он ушёл в ванную. А я осталась. Лежала, будто прикованная к этой кровати. Всё внутри горело — не от страха, не от стыда, а от чего-то нового. Я всё ещё ощущала его прикосновение. Едва уловимое, но реальное. Такое, что даже дыхание сбивалось. И в этот момент я поняла: я не хочу больше просыпаться без него рядом. Даже если между нами никогда ничего не будет. Даже если мы оба слишком сломаны, чтобы быть вместе. Я просто хочу, чтобы он был. Рядом. Потому что он — моя тростинка. Моя точка опоры. Тот, кто, сам не зная, вытаскивает меня из бездны. И даже если он никогда не узнает, что я сделала этой ночью… я уже изменилась. И он — причина этого.