Часть 11. Крах.

Сказать, что утро было неловким — ничего не сказать. Я всерьёз подумывала сбежать. Пока он был в ванной, я сидела на краю кровати, будто на краю скалы, и мысленно прокладывала маршрут бегства: встать, выйти в коридор и раствориться в шуме города. Без слов, без следов, без взгляда назад. Но я так и не двинулась с места. Что-то удержало. Не привязанность — слишком громкое слово, не страх — он пришёл позже. Просто… тишина. Давящая, плотная, из тех, что въедается в кожу и парализует. И вместо бегства я, почти машинально, позвонила на ресепшн и заказала завтрак в номер. Банальный, простой жест. Но для меня он был спасением — оправданием собственного бессилия. Из того, что рассказывал мне Вальтер, было очевидно: он не богат. Не тот, кто легко тратит деньги. Я сомневалась, что он сам рискнул бы попросить еды — даже с голоду. Я уже оплатила ему номер на несколько дней, и этого, по его меркам, вполне хватало, чтобы чувствовать себя неловко. А цены в этом отеле... не как за крыло самолёта, конечно, но и не каждый среднестатистический человек готов выложить пару сотен за завтрак. Я понимала. Не осуждала. Отец всегда говорил: «Деньги — это ветер. Сегодня они у тебя в руках, а завтра развеялись прахом». Я научилась не держаться за них. Они никогда не казались мне чем-то постоянным. И в тот момент мне и правда было несложно угостить его. Даже... приятно. Может, хотя бы еда принесёт ему немного утешения. А мне — иллюзию, что я могу что-то дать. Хоть что-то, кроме боли. Когда он вышел из ванной, его лицо озарила широкая улыбка. Та, что скрывает всё — и бессонницу, и разрывы под рёбрами, и серую, бескрайнюю пустоту за грудной клеткой. Он умел так улыбаться, словно всё было в порядке. И я не спрашивала — не потому что не хотела, а потому что боялась. Я не спросила о похоронах сестры. Не спросила, будут ли они вообще. Я просто молчала, как обычно. И он, конечно же, не удивился. — Видимо, мне придётся сильно постараться, чтобы вытащить из тебя хоть пару связных слов, да? — пробормотал он, усаживаясь обратно на кровать и небрежно вытирая волосы полотенцем. — Да нет… — Я неловко отвела взгляд, будто меня поймали за чем-то постыдным. Виски в борделе Ичиро - пожалуйста. А тут - один взгляд, и я уже глотаю язык. Прекрасно, Рин. Просто гениально. — Я уже понял, что ты молчун, Рин, не волнуйся, — усмехнулся он и аккуратно сложил полотенце, положив его на прикроватную тумбу. — Спасибо, что привезла меня сюда. Я постараюсь как можно скорее вернуть тебе деньги за отель. — Н-не стоит… Правда... — Всё так же не глядя, выдавила я. В голосе слышалась неуверенность. Я злилась на себя. За робость. За слабость. За то, что вообще здесь. Он, кажется, хотел ответить, но в дверь постучали. Я вздрогнула, словно вынырнув из собственных мыслей, и сразу подскочила открыть. Я забрала поднос у приветливо улыбающегося работника и вернулась в комнату. — Прости… Я не спросила, что ты обычно ешь... — поставила я две тарелки на стол, рядом бутылку апельсинового сока. Пахло пряно и тепло. В тарелках: румяная яичница, бобы, поджаренные на гриле овощи, пару ломтиков бекона и красивые сосиски, которые выглядели так, словно сейчас лопнут. В общем, самый обычный британский завтрак. Всё выглядело аккуратно, почти изысканно. Как для завтрака — даже чересчур. Но, возможно, это и было нужно: простое, земное удовольствие посреди хаоса. Я заметила, как у Вальтера расширились глаза. Желудок выдал его громче, чем он сам — глухой, отчаянный звук. Он подошёл к столу, опустился на стул и потер ладони, словно не знал, куда их деть. — Ну… это явно аппетитнее консервов и черствого хлеба, — сказал он с тихой, вымученной усмешкой. Мы ели почти в тишине. Лишь звяканье столовых приборов и редкие глотки апельсинового сока нарушали это утреннее безмолвие, натянутое, как старое бельё на верёвке, дрожащее от ветра сомнений. Вальтер ел быстро, как человек, который долго был голоден, но всё же пытался соблюдать приличия — не чавкал, не торопил. Просто ел. Но я чувствовала: слова роились у него на языке. Он из тех, кто говорит даже сквозь боль, и, возможно, именно это позволяло ему не утонуть в собственном горе. — Я... — начал он и на миг замолчал, будто выбирая тон. — Кажется, помню твоего отца. Я чуть напряглась, не глядя на него. Сердце отозвалось сразу — будто занозу под кожу вдавили глубже. — Он был... высокий. Всегда в чёрном, да? С таким взглядом, будто видел тебя насквозь. Мне тогда лет тринадцать было, вроде как... Но я помню, как он однажды заглянул в нашу музыкальную школу. Я спрятался за спину мамы. Он просто стоял в дверях, и мне казалось, что весь зал будто замер. Вальтер усмехнулся коротко, но с уважением. — Такой человек... его сложно забыть. Я опустила вилку. Медленно выдохнула. — Он умер. Всё. Только два слова. Ни слёз, ни дрожи в голосе. Но внутри меня что-то скрутилось узлом — тугим, удушающим. Вальтер не сразу ответил. Я видела, как он напрягся, как взгляд его на мгновение потускнел. — Прости. Я не хотел… Я просто подумал… — Мама тоже мертва, — перебила я. Быстро, без эмоций. Как констатацию факта. — Но её... мне не жаль. Я не знала, зачем добавила это. Возможно, чтобы прекратить поток слов. Или, наоборот, чтобы направить его в нужное русло. Чужая жалость мне не была нужна, но и правды я бы не выдержала — не сегодня. Вальтер немного замер. Понял, что залез туда, куда не стоило. Кивнул. И уже другим голосом — более осторожным, чуть ниже, — спросил: — Ты была совсем ребёнком, когда их не стало? Я снова взяла вилку, просто чтобы чем-то занять руки. — С тринадцати до восемнадцати я жила в приюте. Христианском. Для девочек. Он не стал спрашивать, как мне там было. И слава Богу. — Там была одна женщина... — продолжила я, не узнавая собственного голоса, — Сестра София. Единственный человек, кто относился ко мне по-человечески. Остальные... не важно. Слова давались тяжело, но они вырывались сами, как кровь из царапины — по чуть-чуть, медленно. Только самые поверхностные, не те, что по-настоящему болели. Вальтер молчал. Просто смотрел. Я чувствовала это, хоть и избегала его взгляда. Потом он медленно придвинул руку ближе к моей — не коснулся, просто оставил рядом, будто между нашими пальцами пролегла граница, через которую он не решился переступить. И, странное дело... я не отодвинулась. — Ты не обязана рассказывать, — тихо сказал он. — Я просто хотел... узнать тебя чуть ближе. Я посмотрела на него мельком. В его глазах не было жалости. Только мягкость. Нежелание причинить вред. — Ты уже знаешь достаточно, — ответила я. И впервые за долгое время не почувствовала себя лгуньей. Он произнёс это почти шёпотом, с той искренностью, которая не нуждается в театре. — Он бы тобой гордился. Я уверен. Простые слова. Ни обвинения, ни жалости. Только тепло — искреннее, небрежное, как будто брошенное мимоходом. Но мне не стало теплее. Наоборот — что-то внутри оборвалось. Почти физически я почувствовала, как в груди что-то сжимается — медленно, как капкан. Воздух вдруг стал вязким, липким, он перестал проходить в лёгкие. Я не могла вдохнуть. Слова, которые должны были согреть, только вывернули меня наизнанку. Он бы гордился? Ты не знаешь, Вальтер. Ты не знаешь, кто он был. Ты не слышал, как он смеялся. Не видел, как он хмурил брови, когда я ошибалась. Не помнишь, как пах его старый плащ, которым он укутывал меня на стрельбище. Ты не стоял рядом в тот день. Не видел, как он упал. Ты не убирал кровь с пола. Не слышал, как я кричала. Я ничего не ответила. Не смогла. Только встала. Резко, словно от удара. Стул заскрипел, качнулся, но я уже шла к выходу, молча, не оглядываясь. Он не позвал. Не двинулся с места. Может, понял. Может, почувствовал, как что-то во мне внезапно разломилось. Коридор отеля был безжизненным, будто вымер. Слишком чистый, слишком правильный — стерильный, как больничный холл. Я шла, будто во сне, не слыша собственных шагов. Внутри всё грохотало: глухо, пусто, как в церкви, где никто не молится. Я поднялась на террасу — наверх, к небу, как будто там было хоть немного легче дышать. Дверь за моей спиной закрылась с глухим щелчком, и я осталась одна, под бледным, ещё сонным небом Батон-Ружа. Солнце только-только поднималось над городом, окрашивая крыши тусклым янтарём. Всё было как обычно — мир, в котором ничего не изменилось. В котором никому нет дела до того, что в груди сейчас медленно умирает память. Я подошла к перилам и сжала их ладонями. Металл был холодный, почти ледяной, и это немного помогло. Хоть что-то, что можно было почувствовать физически. Хоть что-то, что можно было удержать. Слёзы потекли неожиданно. Слёзы были горячие, тяжёлые, как расплавленное олово. Они катились по щекам и падали вниз — куда-то туда, на чёрную железную балку, растворяясь в ничто. Я не молилась уже давно. Но сейчас прошептала: — Прости, Господи. Не потому, что знала, в чём виновата. Я не знала. Просто хотелось, чтобы кто-то услышал. Кто-то, кто выше. Кто-то, кто, возможно, ещё смотрит. — Прости меня... — повторила я, тихо, одними губами. И мысленно обратилась туда, где он был. Если был. К отцу. Я скучаю. Ты слышишь меня, папа? Я скучаю по тебе каждый день. Каждую ночь, когда снова не могу заснуть. Каждый раз, когда беру в руки пистолет и вспоминаю, как ты учил меня нажимать на спуск. Каждый раз, когда боюсь и никто не может прикрыть мне спину. Ты был всем. Ты был моим Богом до Бога. Я скучаю даже по твоей строгости, по взгляду, который прожигал насквозь. По молчаливому «я здесь», когда всё остальное рушилось. Ты умер, потому что кто-то решил, что ты помеха. Гаспар. Я помню его лицо. Помню, как ты предупреждал меня. И я знала. Но всё равно не смогла… Я не знаю, жив ли он. Иногда мне кажется, что он дышит в затылок. Что идёт по пятам. Что ждёт. Но пусть. Если он придёт за мной — я буду готова. Ветер тронул мои волосы, отбросив прядь на щёку. Я не отёрла слёзы. Пусть текут. Так даже легче. Дверь на террасу тихо скрипнула. Но я не обернулась. Если это Вальтер — пусть стоит. Если не он — пусть тоже. Мне больше нечего говорить. Он вошёл тихо. Я не услышала шагов — только чуть слышный, почти вежливый скрип двери, будто он заранее знал: громкие звуки сейчас будут лишними. Я не обернулась. Не двинулась с места. Не вытерла слёз, не сделала попытки спрятать лицо. Просто стояла, уперевшись ладонями в холодные перила, будто бы в них — спасение. И всё же — не дрожала, не подавалась назад. Я была камнем. Тонким, хрупким, уже треснувшим внутри, но всё ещё сохранявшим форму. Наверное, со стороны это выглядело спокойно. Наверное, казалось, будто я просто любуюсь городом, впитываю утренний свет, думаю о чём-то постороннем — чёрт возьми, может, он даже подумал, что мне стало лучше. Я слишком хорошо знала, как выглядеть сдержанной. Слишком часто приходилось учиться быть той, кто не показывает ни страха, ни боли, ни себя. Он подошёл близко. Я услышала, как замирает шаг, как за спиной появляется его тень. Он не сказал ни слова, просто замер, а потом осторожно — очень медленно, словно боялся, что я отшатнусь, — обнял меня. Его руки скользнули под мои, прижались к животу, и всё тело внезапно оказалось в этом тепле, в этой странной, не просимой, но такой настоящей защите. Его подбородок лег мне на макушку, чуть коснулся волос. Не придавливал — просто был. Я не дёрнулась. Не вывернулась. Не толкнула его локтем, как могла бы. Наоборот — почувствовала, как в этих объятиях тает что-то слишком долго сдерживаемое. Стена внутри дала трещину. Он не стал говорить лишнего. Только почти неслышно прошептал: — Прости. Я… не хотел. В этих словах не было оправданий, ни попытки переложить вину, ни желания смягчить сказанное. Только тихое осознание того, что он задел. Что проник слишком глубоко. Что наступил на рану, которая давно гноится — и даже не подумал, насколько она жива. Это добило. Не его слова — мои. Мои собственные, которые так и не были сказаны. Моя память. Мой отец. Его лицо, когда он смеялся — редкое, но такое живое. Его руки, всегда пахнущие сталью и кожей. Его взгляд. Его голос. Его смерть. Я выдохнула и медленно, будто из другого мира, повернулась. Он не отстранился, только чуть ослабил хватку — давая выбор: уйти или остаться. Но я не могла уйти. Не сейчас. Не в таком состоянии. Я посмотрела ему в лицо — и увидела там не жалость. И не удивление. Он не понимал всего, не знал, через что я прошла, но что-то внутри него, всё же, чувствовало: сейчас не время спрашивать, не время говорить. Это было не сочувствие — это было присутствие. Просто быть рядом, не разрушая. Я сделала шаг — к нему, в него — и уткнулась лицом в его грудь. Просто так, молча, без слов. Лицо сразу стало мокрым, я чувствовала, как ткань намокает от моих слёз, как мне самой становится стыдно за эту слабость, и всё же я не могла остановиться. Потому что впервые за долгое время я не была одна. Впервые за много лет я плакала — не в тишине комнаты, не в подушку, не в тёмном углу, а вот так — на чьей-то груди. Он не двинулся. Только обнял крепче. Молча. Без объяснений. Ладони лёгкие, тёплые, одна на моём плече, вторая на спине. Он гладил меня медленно, размеренно, почти незаметно, не чтобы убаюкать, а просто чтобы показать: я здесь. Я рядом. Я не осуждаю. Я чувствовала, как внутри сыплется что-то давно застывшее. Как разрушается та оболочка, которой я привыкла прикрываться. Я знала, что Марк хочет видеть во мне силу — хладнокровие, контроль, наследницу. Но сейчас я была не наследницей. Не Томануро. Не солдатом. Я была просто… Рин. Слабой. Потерянной. Рыдающей. И не знала даже, за что прошу у Бога прощения. За слёзы? За то, что не уберегла отца? За то, что до сих пор живу? Он ничего не спросил. Он не удивлялся, не пытался понять. Просто был. И это оказалось всем, что мне было нужно. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, всё так же обнимая меня, тёплый, высокий, спокойный… будто ничего не произошло. Словно не заметил слёз. Словно я просто смотрю на город, на утреннее небо, на солнце, которое не греет. А у меня внутри будто всё выгорело дотла. Я стояла в его объятиях, прижималась лбом к его плечу, и мне казалось, что я растворяюсь. Потихоньку, без звука, исчезаю, как пар. Слезы больше не текли, но душа всё ещё стонала. Боль затаилась глубоко под кожей, и я знала — она не уйдёт. Не рассосётся. Это не приступ — это я такая. Поломанная. Навсегда. И всё же — я немного отстранилась. Не полностью, не решительно — просто на полшага, чтобы отдышаться, чтобы не задохнуться в себе. — Я не виню тебя, — прошептала я, срываясь на дыхание. Голос звучал едва слышно, как будто я боялась услышать его сама. — Ты не знал… Просто... я скучаю по нему. Мне так не хватает папы. Он всегда был рядом. А теперь всё сама. Сама решаю. Сама терплю. Сама падаю… и встаю. И это… так утомляет. Я чувствовала, как дрожат мои губы, как внутри всё ломается от этого признания. Я не привыкла жаловаться. Не привыкла просить. Но сейчас — не могла иначе. Мне нужно было, чтобы хоть кто-то услышал. Хоть кто-то понял, как мне тяжело нести этот вес — вес без него. Вальтер молчал. Только хмыкнул тихо, едва заметно. Без насмешки. Просто — как человек, который понял. Я знала: он тоже потерял. Его сестра. Он говорил об этом. Я все еще помню, как он прижался ко мне, как дрожал голос. Мы были похожи. Двое обожжённых, с зияющими ранами, которые никогда не заживут. И всё же… когда он промолчал, что-то во мне оборвалось. Это молчание резануло сильнее слов. Я вдруг испугалась — того, что сейчас всё уйдёт. Что я снова останусь одна. Что вот сейчас — последний миг, когда кто-то рядом. И я сорвалась. Не подумав. Не обдумав. Я поднялась на носочки — он был выше, значительно выше, — и на каком-то животном, инстинктивном уровне… коснулась его губ. Это не был поцелуй. Не был жестом желания. Это было — как будто я пыталась ухватиться за жизнь. За тепло. За живое. За хоть что-то. Я ощутила его губы — мягкие, неподвижные, тёплые — и в тот же миг отшатнулась, будто обожглась. Словно этот момент был запретным, смертным грехом, за который Бог уже вынес приговор. Он не шелохнулся. Просто смотрел. А у меня кровь хлынула в лицо — такая жаркая, будто я вся вспыхнула изнутри. Словно меня поймали на чём-то невыносимо постыдном. Словно я показала свою самую уродливую часть. Что я наделала? Первый поцелуй. Первый. В жизни. В никуда. Неосознанный, вырванный из боли. Не по любви, не по влечению. От отчаяния. От ужаса быть одной. Я не заслуживаю… Я не имела права… — Пока, — прошептала я, глядя ему куда-то в грудь, не смея встретиться взглядом. И просто сбежала. Слёзы уже не текли — всё горело внутри. Щёки вспыхнули, как пламя. Сердце колотилось в ушах, в горле — крик, который я не позволила себе издать. Я пронеслась по лестнице, как загнанный зверёк, вылетела в холл, а потом — наружу. На воздух. Хоть куда. Подальше. Мне казалось, я задыхаюсь. Тело дрожало, как в лихорадке. Я прижала кулаки к груди, будто так можно было спрятать боль, спрятать вину. Но она лезла изнутри. Всё жгло — лицо, грудь, память. Папа… Ты бы не узнал меня. Ты бы не гордился. Ты бы отвернулся. Или, может быть, нет. Может, ты бы просто молча обнял. Как он. Только… ты не вернёшься. А я снова осталась одна. Сама. Со своей слабостью. Со своей виной. Я шла куда глаза глядят. Город жил своей жизнью — равнодушно, размеренно, безразлично к тому, что внутри меня разламывается на осколки. Люди проходили мимо, разговаривали, смеялись, опаздывали, несли кофе в пластиковых стаканах — и никто не смотрел на меня. И слава Богу. Я была — как призрак. Как зверёк, выброшенный из клетки. Глупая, растерянная, мокрая от собственных слёз. Всё лицо горело, ноги подкашивались от напряжения, в голове звенело. Я будто сорвалась с обрыва, и теперь летела, не зная, разобьюсь ли внизу, или это бесконечное падение само и есть наказание. Вальтер звонил. Экран вспыхивал, вновь и вновь, будто он боялся оставить меня одну. Но я скидывала вызовы. Раз за разом. Как будто от этого можно было убежать. Как будто, не услышав его голос, я избавлюсь от стыда. От себя. Я добрела до набережной. Река Миссисипи была тёмной, широкой, холодной — и совершенно безмолвной. Как всё вокруг. Я опустилась на лавочку, обняла себя руками и замерла. Ветер тянул волосы, щекотал кожу, заставлял дрожать. И я дрожала. Не от холода. От чувства, что всё вышло из-под контроля. От того, как по-детски я поступила. Как жалко выглядела. Как осталась ни с чем. Экран снова загорелся. Сердце вздрогнуло, пальцы сжались. Я уже почти всерьёз подумала — а не выкинуть ли телефон в воду? Пусть звонит. Пусть всё утонет. Всё, кроме меня. Я и так уже тону, но хоть это не будет звенеть в ушах. Но прежде чем сделать ещё одну глупость, я всё-таки посмотрела на экран. Не Вальтер. Марк. Я резко вдохнула, как будто нырнула под лёд, и провела пальцем по экрану. — Привет, малявка. Выспалась после вчерашнего? — его голос был, как всегда, спокоен, хрипловат и чуть насмешлив. Будто мир не рушился. Будто я не стою на краю пропасти. Будто вчерашнее убийство, которое я совершила, было просто эпизодом, не оставившим ни следа. Я сглотнула, стараясь говорить ровно. — Привет. Да, всё нормально… Нельзя было дать ему заподозрить. Он не должен был слышать дрожь в голосе. Он всегда слышит. Всегда. Но не сейчас. Сейчас — нельзя. — Я чего звоню, вообще, — продолжил он, будто не заметил мою сдержанность. — Хотел предупредить: дела с поставкой остатков "Кобры" идут как по маслу. Часть уже уехала, всё под контролем. Но мне самому нужно съездить в Мексику — проследить, чтобы всё загрузили на паром правильно. Так что недельку меня в Батон-Руже не будет. Я чуть выдохнула, стараясь держать голос спокойным, даже чуть ленивым. — Хорошо. Спасибо, что предупредил… А почему ты меня с собой не берёшь? Он усмехнулся. По голосу — как обычно. Тепло, слегка язвительно. — А оно тебе сильно нужно? Хотя… если хочешь — поехали. Просто не думаю, что тебе это интересно. Там скука смертная: порт, бумажки, суета. Все ждут бабки, все хотят груз побыстрее, а мне надо ходить по складам и проверять, чтобы наш товар не перепутали с какой-нибудь дрянью. Никаких экшенов. Только пот, жара и мексиканцы, которые делают вид, что не говорят по-английски. Я чуть улыбнулась. Совсем немного. Сама себе. От этой его прямоты, от усталой интонации. Он всегда говорил как есть. Без прикрас. — О как… Ну ладно. Как скажешь, — пробормотала я, опуская взгляд. Правда в том, что мне не хотелось никуда ехать. Хотелось остаться в доме, запереться под одеялом, не отвечать на звонки, не видеть зеркал, не слышать шагов. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в стенах, как пятно. Чтобы никто не трогал. Чтобы никто не вспоминал. Но и сказать об этом я не могла. Марк бы не осудил. Нет. Просто он не из тех, кто утешает. Не из тех, кто жалеет. Он вытащит за шкирку. Заставит встать. Пройтись. Заняться делом. Он такой. Он не даст развалиться. Но я не знала, смогу ли. Не сейчас. — С тобой всё в порядке? — вдруг спросил он, уже тише, внимательнее. — Голос у тебя какой-то… странный. Я быстро втянула воздух, подавляя ком в горле. Улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. — Всё нормально, Марк. Просто устала. Всё в порядке, правда. — Ладно. — Он явно не поверил, но и не настаивал. — Отдыхай тогда. И не вздумай отключать телефон. Если с тобой что-то случится, я тебя из-под земли достану. Ясно? — Ясно, — выдохнула я, и после короткого прощания звонок оборвался. Экран погас. И снова — тишина. Я осталась одна. Всё та же река, всё тот же ветер, всё та же пустота внутри. Но хотя бы теперь — с голосом Марка в голове. И почему-то… от этого стало не так страшно. Марк положил трубку, и в груди стало… чуть тише. Не спокойно — я не знала этого слова. Но тише. Словно кто-то обвязал внутренности тугим ремнём и сказал: «Держись, пока я рядом». Он, как всегда, говорил просто. Без сожалений, без сантиментов. Но именно это и давало мне странное чувство опоры. Чувство, что я всё ещё способна быть частью чего-то. Делать дело. Выполнять задачи. Быть полезной. Наверное, это и была ирония судьбы. Я столько лет отвергала всё, что касалось дела отца и его фамилии. А теперь, когда от себя самой некуда было деться, его дело стало моей единственной тихой гаванью. Там всё понятно. Всё жёстко, но логично. В деле я не сомневалась, в отличие от себя. Людей можно просчитать. Стволы можно почистить. Отгрузки — контролировать. Там я справлялась. А в чувствах… в близости… в Вальтере — я терялась. Он звонил ещё. Несколько раз, пока я сидела на лавке и заставляла себя дышать. Я видела его имя на экране и не могла прикоснуться к нему. Не сейчас. Раз Марка не было, я решила, что пора вынырнуть из себя. Хватит вариться в этом собственном супе стыда и смятения. Я вспомнила про одного человека, который умел встряхнуть — пусть и в самых странных формах. Ичиро Сайгю. Мой первый визит к нему был похож на фильм ужасов с примесью дешёвого порно. Я тогда едва не поседела — он появился в халате, надушенный, с растёгнутой грудью и этим… мерзким акцентом, за которым скрывался ум куда острее, чем можно было подумать. Потом он стал раздражать — как назойливый кот, который вечно трётся об ноги. А теперь… теперь он казался почти домашним. Забавным. Он знал многое, болтал без умолку, и главное — не лез в душу. В его борделе можно было выпить, выдохнуть, послушать сплетни от девчонок, которые, как правило, знали о преступном мире больше, чем сами наёмники. Я не искала там тела. Не хотела касаний, запахов, предложений. Мне всё ещё сидело в подреберье — то самое, что учили в приюте: похоть — смертный грех. И не потому, что я верила. Я просто не умела. Не могла. Я была пуста внутри. Сломана не там, где чинят руками. Я шла пешком. Хотела проветриться, немного прийти в себя. Улица не выглядела опасной — обычный квартал между промзоной и складскими задворками. Ничего пугающего. Я слушала, как стучат каблуки по асфальту, и думала, какую глупость в следующий раз скажу Ичиро, чтобы услышать его визгливый смех и забыть про собственные губы, про Вальтера, про то, как я дрожала в его руках. И вот тогда, когда я позволила себе хоть немного расслабиться… всё случилось. Чёрный бус. Он остановился так резко, что я не сразу поняла — ко мне ли. Просто из-под дверей, как из пасти, вырвались тени. Огромные. Быстрые. Меня схватили в одно движение — так, будто я была ничем. Без борьбы. Без воздуха. Один из них зажал мне рот — крепко, с силой, от которой зубы впились в щёку. Я хотела закричать, но звук утонул в гортани. Мир покачнулся. Асфальт, небо, двери — всё прыгало, как в плохом сне. Я пыталась сопротивляться, бить ногами, хватать, но их было слишком много. Слишком сильные. Я не успела вытащить нож. Не успела подумать. Мгновение — и я уже в салоне. Задняя дверь захлопнулась, как крышка гроба. Это не была моя вина. Я не могла знать. Но чёрт возьми… должна была. Вот она, моя наивность. Вот, где меня не доучили. Я знала, как собирать винтовку за три секунды. Могла попасть в мишень на сто метров. Но я не знала, сколько весит моя фамилия. Не поняла, что в этом городе я уже не призрак. Я — Томануро. А на такие имена открывают охоту. И в этой машине я поняла — сейчас всё будет по-настоящему. Меня швырнули внутрь, как полено. Тело ударилось о жёсткий пол буса, и прежде чем я успела даже толком осознать происходящее, кто-то прижал мне голову коленом и с силой натянул мешок на лицо. Резкий запах — пот, табак и ещё какая-то машинная гарь — хлестнул в нос, будто грязной тряпкой по лицу. Я вдохнула и сразу закашлялась. Темно. Душно. Громко. Я не видела ничего, но каждый звук впивался мне в уши, как стекло. Руки были связаны. Пластиковые стяжки. Жёстко, больно, с мясом. И тут же — голоса. — Блядь, сучка ногой мне в пах заехала! — рявкнул кто-то, старший, с голосом, как у пса, который слишком много курил и лаял. — Ну ахуеть теперь. — второй захохотал, гнусно, с глотком чего-то крепкого во рту. — Ха-ха, нормальная баба, дерзкая. Жалко, в таком виде её не возьмёшь. — Тебя кто за язык тянет, придурок? — третий, спокойный, безэмоциональный. — Не трогай её, нам же сказали: живая, целая. Пока. Потом делай, что хочешь. Снова мерзкий смех. — Ну, может, я только пощупаю… По-доброму. Блядь, ну такая гладенькая, как конфета. Глянь, лежит, дрожит вся. Хочется прям… — Хочется — в сортир сгоняй, подрочи. А тут молчи. — Старший ударил кого-то по плечу, и я услышала, как кто-то подвинулся. — У нас заказ. Не забывай, уёбок. — А чего, — буркнул третий, — если клиент передумает, можно будет и развлечься потом. Всё равно, как доедем — ей пиздец. Её ж там даже не спрашивать будут. Нож — в горло, и всё. У меня перехватило дыхание. Я хотела закричать. Визгнуть, рвануться, ударить, вцепиться зубами — хоть что-то. Но не смогла. Не из страха. Это было что-то другое. Как будто меня выключили. Как будто тело перестало принадлежать мне. Я слышала всё. Понимала каждое слово. А двинуться не могла. «Нож в горло». «Развлечься потом». Бог, если ты есть — ты не здесь. — Она точно та? — снова голос, молодой, теперь ближе ко мне. Он, кажется, дышал рядом. Я почти ощущала запах его перегара через ткань. — Ну, та… из этих. Из жирных, с фамилией. — Точно, — ответил старший. — Томануро. Последняя сучка. За неё бабла столько дали, что можно хоть весь квартал шлюх себе купить. Но только если привезём как сказано. Дохлой не катит. И, блядь, не трогать её, слышишь, идиот? — А если просто пощекотать? — Я тебе, блядь, яйца пощекочу. Снова смех. Будто бы им весело. Будто всё это — просто дорога, а я — просто багаж. Не человек. Не даже девочка. Просто «последняя сучка». Меня тошнило. В горле пересохло. Дышать было больно. Пульс в висках, стук сердца где-то в шее — всё сливалось в гул. Я не знала, куда меня везут. Но одно было понятно. Я оттуда не вернусь. А если и вернусь — уже не собой. И самое страшное… Самое гнилое, самое невыносимое — я ничего не могла сделать. Ни одного движения. Ни одного способа вырваться. Даже молиться казалось уже поздно. Тошнота пришла первой. Густая, горячая, сдавливающая изнутри так, будто желудок сжали в кулак. Не боль — именно тошнота. Та, что вспыхивает в один миг, как удар в солнечное сплетение. Я сглотнула. Горько. Механически. Тело ещё держалось. Сознание — нет. Он вцепился в меня, как в мясо. Пальцы жирные, тёплые, с короткими облупленными ногтями. Запах… боже, он вонял, как подвал, где сгнили все летние запасы. Пот, дешевый табак и мясной бульон из пакетика. Его рука влезла под мое худи. Я вздрогнула — не от страха. От холода. От того, что кожа моя стала чьей-то другой. Что она больше не моя. Бус был насквозь проморожен кондиционером, и теперь ледяной воздух скользил по животу, словно пытался войти внутрь и заморозить меня изнутри. — Сука, тощая, как зэк на диете, — буркнул он мне прямо в ухо. — Ну хоть грудь есть? Его дыхание било в щёку — тяжёлое, словно ему было лень дышать. Тяжёлое, словно он делал это только ради собственного удовольствия. — Отвали, дебил, — отозвался другой, хрипло. — Нам же сказали: ни царапины. Целая, понял? Це-ла-я. — А я чё, ебать её собрался, что ли? Потрогал просто. Посмотреть, с чем работаем, — хмыкнул первый, не отводя рук. — Ты, блядь, всегда так "смотришь", ага. Потом зубов не досчитываемся. Третий, тот, что за рулём, хохотнул: — Слышь, а если она тебя за яйца укусит? Знаешь, как сучка одна у нас тогда с Алексом сделала? Прям на выезде. — Да пусть кусает, я ей в глотку свои… — Да позакрывайте рты! — вмешался тот, кто говорил по телефону. — Заткнитесь все, а? — Он слушал, кивал, что-то бормотал в ответ и вдруг, уже вслух: — Да. Везём. Целую… Да, блядь, я слежу! Этот идиот её только щупает, не больше… Ага. Гаспар сказал. Понял. Имя пронеслось по салону, как треск электричества. Гаспар. Плевок в грудную клетку. Нет, не так. Будто сердце вырвали. Просто раз — и выдрали с мясом, и туда что-то всунули. Тошнота. Холод. Тело моё как будто стёрли. Я — не я. Только оболочка. Он тыкал пальцами в рёбра, гладил под шеей, щупал, как будто выбирал товар на прилавке. А я внутри себя падала в чёрную воду. Глубже. Глубже. — Блядь, так бы и съел, — промурлыкал первый, щёлкая языком. — Глаза бы ей завязал и сказал, что я — любовник её. Слышь, у таких, приютских, фантазии богатые, сто пудов. Только начни... — Отвали от неё, мудила, — оттолкнул его кто-то. — Гаспар сказал: «Живая и не тронутая». А если не так - он тебе язык вырежет и в жопу засунет. Он умеет. — Да знаю, знаю! — буркнул тот с наигранной обидой, но от меня не отлип. Только стал чуть "аккуратней". Как будто можно быть "аккуратней", когда ты лапаешь человека, который просто не может тебе дать по лицу... — Слышь, а если она не девка? Ты ж смотри, плоская, доска прямо, — спросил другой, весело. — Вдруг наш любимый заказчик расстроится? Что тогда? — Тогда ты сам ляжешь к нему в кровать, понял? — отрезал водитель. — Проверь, если хочешь. Только потом яйца свои в грузовике оставишь. — Да ну нах, — рассмеялся тот, — я к таким не прикасаюсь. Мелкая, бледная… Грусть одна. — Грусть, блядь, — захрюкал первый. — Ты на себя глянь, жируха. Она вон, небось, молится. — Молись, детка, молись. Бог тебя не слышит. Он вцепился в мои волосы, что были прикрыты вонючим мешком. Потянул резко. Голова дёрнулась назад, и я чуть не вырвала в этот же проклятый мешок. Больно. Слёзы подкатили… нет, не от боли. От бессилия. От мерзости. Но я уже не чувствовала. Я была в другом месте. Где не пахнет потом. Где никто не смеётся так, будто людская жизнь — просто таракан под ботинком. Я была там, где руки отца снова обнимают меня. Тепло. Без слов. Без крови. Без страха. И только одна мысль крутилась в голове, как молитва: Папа… если я умру, пусть это будет быстро. Пусть я приду к тебе. Пусть ты будешь первым, кого я увижу. Не он. Не они. Не Гаспар.