Часть 13. Окровавленная простыня.

Я больше не могла оставаться на этой кровати — сама мысль о том, чтобы пролежать здесь ещё хоть минуту, разрывала меня на куски. Каждая складка на простынях, каждый изгиб матраса, даже воздух, казалось, помнили — как он шептал мне в ухо свои мерзкие, отравленные словами желания, как сжимал мои запястья, вдавливая в ткань, лишая меня всякой воли, всякого выбора. Всё происходящее впитывалось в мою плоть, как кислота — незаметно, но бесповоротно, разъедая изнутри всё живое. Эта комната стала гниющим памятником боли, поруганию и страху, ставшим моей плотью, моей кожей. Она была осквернена. Не только предметами, не только действиями, но самим фактом того, что я, ещё дыша, ещё теплясь, осталась в ней. Если я не уйду, не сбегу — хотя бы на метр, хотя бы ползком — я исчезну. Не умру, нет, — было бы легче. Я перестану существовать как я, как Рин. Превращусь в пустую оболочку, в безгласную куклу с глазами, полными немого ужаса. А ведь, возможно, именно этого он и хотел — стереть меня, сделать ничем. И оставить в этом виде. Как экспонат своей жестокости. Я попыталась подняться. Моё тело не принадлежало мне: руки дрожали так, словно я только что родилась, а ноги, онемевшие, сломленные, казались чужими придатками, не способными даже выдержать мой вес. Я упёрлась локтями в матрас, сжала зубы, попыталась хотя бы приподняться — и внутри, внизу, что-то словно разорвалось. Внезапная, резкая боль пронзила живот, темнота залила глаза, и из горла вырвался глухой, нечеловеческий хрип. Я осела обратно, уткнувшись лицом в подушку, пропитанную моей кровью. Сердце колотилось, как будто хотело выскочить, убежать, спастись, пока я здесь умираю. Но я не могла оставаться. Не могла. Я должна была выбраться. Любой ценой. Я нащупала край кровати, кое-как перекинула одну ногу через край, и, не в силах даже вскрикнуть от боли, просто скатилась вниз. Беззвучно, тяжело. Как мешок с щебнем. Пол, ледяной и шероховатый, принял меня равнодушно, без жалости, как приговор. Моя спина отозвалась стоном, обнажённая кожа вспыхнула жаром от удара, но я уже была внизу. Уже вне этой кровати. Ниже воспоминаний. Ниже ужаса. Я скрестила руки на груди, свернулась, как могла, потом перевернулась на живот, подтянула одно колено, потом другое. Глотая пыль и боль, почти не ощущая вкуса во рту, я начала ползти. Медленно, будто по стеклу, будто по лезвию. Моё тело — изломанное, чужое, тяжёлое — отзывалось болью на каждое движение, но я не останавливалась. Я ползла к двери. К возможному спасению. К надежде, такой крошечной и хрупкой, что она скорее была воображаемой, чем настоящей — но всё же ещё тлела где-то в глубине меня, где не дотянулся Гаспар. Половицы подо мной поскрипывали, словно тоже наблюдали, словно судили. Комната, в которой я провела этот ад, дышать перестала — она смотрела. Я почти физически чувствовала её взгляд: осуждающий, жестокий, жадный. Она знала меня. Она впитала мои стоны, мои крики, моё имя, словно проклятие. Эта комната теперь носила мою тень, и уже не отпустит её. Когда я, с трудом протянув руку, дотянулась до дверной ручки, моё сердце сжалось — я почти не верила, что она вообще существует. Металл был холодным, как лезвие ножа. Я сжала его, повернула. Раз. Два. Щелчок. Безрезультатно. Три. Ничего. — Нет… — прошептала я, не осознавая, что говорю вслух. — Пожалуйста… откройся… Я дёргала ручку снова и снова, забыв про боль, забыв про страх — осталась только паника, тихая, удушливая, липкая, как смола. Но дверь не поддалась. Она была заперта снаружи. Я — пленница. Я медленно осела на пол, прислонившись к дереву, соскользнула вниз, обняла себя руками, словно это могло защитить. От боли, которая возвращалась с каждым ударом сердца. От холода, обволакивающего кожу, теперь казавшуюся тоньше бумаги. От пустоты, которая расползалась внутри, как бесконечная трещина. Я дрожала, мелко, неосознанно, и каждое подрагивание отзывалось резью. Но самое страшное — это были не раны. А мысли. Потому что в голову начали просачиваться те, от которых я пыталась бежать. Никто не придёт. Марк… он заметит, что меня нет. Что я не выхожу на связь. Даже будет искать. Но как? Он не знает, где я. Не знает, что меня похитили. У Гаспара хватит связей, чтобы скрыть следы. Хватит ума, чтобы всё обставить правильно. Меня могли увезти куда угодно — не только из Батон-Ружа, не только из Луизианы. Может, я в Миссисипи. Может, вообще Мексике. В аду, в конце концов. И даже если Марк всё поймёт… он не успеет. Гаспару надоест, и он меня просто убьёт. Как будто выключит свет. Между двумя делами. Или ночью в процессе очередного изнасилования, очередного грязного, не богоугодного совокупления. Просто потому, что больше не интересно. И всё. Конец. Не героический. Не трагический. Просто грязный, болезненный, мерзкий. Я закрыла глаза, но не от боли и не от усталости — от безысходности. От осознания. Но в этот момент, почти нечаянно, почти непозволительно, в голове всплыл образ. Вальтера. Лучезарного. Глупого. Добродушного. Того, кто, казалось, не вписывался в этот мир. Он бы, наверное, попробовал меня найти. Написал бы. Позвонил. Один раз. Потом — второй. Но ведь он не знает даже, где я живу. Он ничего обо мне не знает. Почти ничего. А потому — не найдёт. Забудет. И скажет себе, что так было нужно. Что я просто решила его забыть. И вот тогда боль стала другой — не физической, не режущей, а глубокой, душевной. Потому что я поняла: мне хочется, чтобы всё было иначе. Чтобы моя жизнь была обычной. Чтобы моя фамилия не была проклятием. Чтобы я могла быть просто Рин. Девушкой. Не оружием. Не фамилией. Не тенью отца. И в этом другом мире… я бы, наверное, хотела принадлежать ему. Быть с ним. С Вальтером. Добровольно. С доверием. С теплом. Разделить с ним кровать, доверить свой первый раз, который настолько безбожно у меня отобрали. Не потому что он красивый или весёлый. А потому что он — живой. Настоящий. Человечный. Он бы не сделал мне больно, я уверена. Он бы держал меня, обнимал, гладил по голове, говорил, что всё хорошо, что я в безопасности. И, может быть, даже любил. Эта мысль, неуместная, наивная, глупая — согрела. Тихо. Как лучик сквозь зажмуренные веки. Я представила, что он рядом. Как сидит здесь. Как говорит мне: «Ты сильная, Рин. Я с тобой». И в эту выдумку я почти поверила. Почти. Но потом реальность вернулась. Хлёсткая. Безжалостная. Рядом никого не было. И никто не придёт. Я так и осталась на полу, свернувшись, как раздавленный животный эмбрион, едва теплый и уже не способный даже сопротивляться. Ни мыслей, ни желаний, ни даже слёз — всё, что когда-то составляло мою внутреннюю плоть, испарилось, как дыхание на холодном стекле. Осталась только боль. Плотная, как цемент в лёгких. Она не имела формы, не имела направления. Была везде. В теле — разлитая, вязкая, липкая. Внутри — как острые осколки. Я уже не понимала, где заканчивается физическое, а где начинается то, что пронзает душу. Просто лежала. Дышала — автоматически. Без причины. Где-то в самой дальней, почти угасшей части сознания, я осознавала: прошло много времени. Много — значит, больше часа. Или меньше? Время здесь стало вязким, как кровь на бедрах — тягучим и вонючим. Оно ничего не значило. Я не чувствовала жажды. Не ощущала голода. Мне казалось, что моё тело — это просто пустой, сломанный сосуд. Использованный. Осквернённый. И брошенный. Буквально и без преувеличения. Я была как презерватив, снятый, смятый и выброшенный на пол рядом с кроватью, без нужды, без смысла, без уважения к самой сути человеческого. И, быть может, я была бы рада, если бы это было так. Потому что это означало бы конец. Завершение. А мне не досталась даже этого. Я всё ещё была здесь. Всё ещё теплилась. Всё ещё дышала. Против своей воли. А потом — снова. Щелчок. Металлический. Уверенный. Ключ в замке. Я вздрогнула. Как брошенная в кипяток лягушка. Порывисто, бессильно, инстинктивно. Мир сжался в точку, в эту чёртову дверь. Я не подняла головы. Не посмотрела. Не дернулась. Только сжалась сильнее. Как будто это могло защитить. Скрип петель. Шаги. Медленные, тяжёлые. Хищные. Я узнала этот звук. Узнала его запах. Узнала, как скрипит его ремень при каждом движении бедра. Как по полу цокают каблуки его лакированных ботинок. Гаспар. Он вошёл в комнату как на сцену. Хозяин. Уверенный, довольный собой. Увидел меня на полу и остановился. Я не смотрела, но чувствовала как его взгляд распластался по моему телу. Изучающе, насмешливо. Он питался этим — моим унижением. Моим молчанием. Моей позой. Он жил тем, что ломал. И я теперь была не просто его игрушкой. Я была доказательством. Трофеем. Он засмеялся. Тихо. С глухим гортанным довольством. И этот звук — он был страшнее всех криков. Потому что в нём не было страсти. Только скука. Только желание добить. И я… я вдруг не выдержала. Гордость, достоинство, память об отце — всё рассыпалось, как пепел. Я не хотела больше бороться. Не могла. Не видела смысла. Если уже нет ничего, если осталась только агония, то пусть — пусть будет смерть. Но скорее. Я с трудом поднялась на колени, чувствуя, как между ног снова течёт тёплая жидкость. Это могла быть кровь. Могли быть остатки того, что он оставил во мне. Мне было всё равно. Я была голой, в пятнах, в запёкшейся боли. Вся моя кожа — от лица до ступней — стала чужой. Я даже не чувствовала, где заканчивалась я. — Убей меня… — прошептала. Голос дрожал. Жалкий, хриплый, и всё же человеческий. Я обхватила его ноги руками, вжимаясь лицом в его ботинки. Они были холодные, гладкие, пахли кожей и воском. Я молила. — Прошу. Просто убей. Пусть закончится. Я не буду кричать. Не буду сопротивляться. Только… не возвращайся. Сделай это. Сейчас. Я не знала, почему говорила. Это был не расчёт. Не надежда. Просто крик. Безмолвный. Последняя нить. Но он расхохотался. По-настоящему. От души. С наслаждением. Как от хорошей шутки. Его смех прошёлся по мне как плеть. А потом — резкий рывок. За волосы. Он вцепился, как мясник в тушу, и поднял мою голову. Я зашипела от боли, инстинктивно вцепилась в его руку, но это было жалко. Смешно. Он склонился ко мне, так близко, что я чувствовала его дыхание. Его глаза — холодные, стальные — впились в мои. В них не было желания. Не было ярости. Только голод. Пустой, ледяной, всепоглощающий. — Мы ещё не закончили, Ширин, — произнёс он медленно. С наслаждением. Смакуя моё имя, как оскорбление. И в тот момент я поняла: он не собирался меня убивать. Он собирался стереть меня полностью. Ломать и собирать заново. До тех пор, пока внутри не останется ни имени, ни памяти, ни души. Только оболочка. Только тишина. Он поднял меня, как пустую куклу — легко, с ленивой небрежностью, как будто я не весила ничего. Ни тела, ни костей, ни воли. Как будто я и не человек вовсе, а просто вещь, которую можно передвигать по комнате, швырнуть на кровать, придвинуть поближе, подстроить под нужный угол. Мое тело врезалось в матрас, и я так и осталась лежать, распластанная, без движения. Глаза уставились в точку на стене — туда, где отслаивалась краска, и из маленькой трещинки будто сочилось что-то чёрное. Мне хотелось закрыть глаза. Закрыть и не открывать больше никогда. Не видеть. Не чувствовать. Исчезнуть. Раствориться в пыли. Если бы я могла превратиться в прах прямо сейчас — я бы согласилась без колебаний. Я не видела, как он раздевался снова. Не слышала ни звуков ткани, ни лязга ремня. Только чувствовала когда он лёг рядом, когда его рука провела по моим коленям. Медленно. Почти бережно, почти нежно. И в этом было нечто чудовищное. Эта показная нежность — как плевок. Как подделка под ласку, высеченная на фоне того, что уже случилось. Она не согревала, а обжигала холодом. Словно кричала о том, что настоящей нежности я никогда более не почувствую. Он перевернул меня на спину, всё с той же дьявольской ухмылкой. Сел рядом, опираясь на колени, и его пальцы — мерзкие, уверенные, чужие — коснулись моего лица. Погладили, как будто я была не человеком, а бездомным зверем. Как будто всё, что происходило — не преступление, а игра. Момент, в котором он будто бы заботится. Будто бы даёт что-то. В этом был страшный, животный цинизм. — Будь умницей, ладно? — прошептал он, глядя прямо мне в глаза. Пустые глаза. Мои глаза. И в этой пустоте — что-то всё же шевельнулось. Как больной рефлекс. Как сдавленное рвотное движение внутри. Волна отвращения, накрывшая с головой. Отвращения — к нему. К себе. К происходящему. К воздуху в комнате, ставшему вязким. К телу, которое не слушалось, не боролось, не двигалось. К тому, что я всё ещё была здесь. Что я позволяла. Что я — жила. Он не дал мне времени на мысль. Его движения стали прямыми. Холодными. Внезапными. Без предупреждений. То, что вызывало во мне адскую боль часами ранее - оказалось на моем лице. Что ж... Признаю, не удивительно, что это была агония. От таких размеров разве возможно получить удовольствие? Очень сомневаюсь... Такое может приносить только боль. Забавно, что сейчас словила себя на мысли о том, что все увиденное мною когда-то давно, тихо, стыдно, за глазами у самого Господа... Оказалось ложью. Порно индустрия словно внушала то, что огромный размер - ключ к удовольствию, а моя глупая подростковая душа даже когда-то в это поверила. Но нет. Это не удовольствие, это боль, вырванная прямиком из ада. Я чувствовала, как мои губы тронули его пальцы. Как он открывает мой рот, словно я просто механизм. Просто отверстие. Я хотела сжаться. Закрыться. Провалиться внутрь себя, убежать подальше — но не могла. Я даже не дёрнулась. Тело меня больше не слушалось. Оно просто... выключилось. А дальше всё поплыло в сером, густом тумане. Сознание отходило. Волнами. Как под водой. Я больше не была здесь — не целиком. Осталась оболочка. Осталась боль — новая, обжигающая, отвратительная. Она резала внутри, как стекло. Заставляла задыхаться. Я не могла дышать. Не могла говорить. Не могла вырваться. Я была не жертвой — я была объектом. Я чувствовала, как оно проникало в самое горло. Как моего носа касается его кожа и лобковые волосы. Жалкая, неимоверно безбожная плотская утеха, которая заставляла умолкнуть. Не было возможности кричать. А он лишь улыбался. Я уже не видела, но знала - улыбается. Получает удовольствие. Это было понятно по его низким стонам и ритмичным толчкам, которые заставляли меня заглатывать его еще глубже. И что-то внутри оборвалось. Тихо. Без звука. Как тонкая нить, на которой держалась душа. Это произошло внезапно. Как будто не мысль, не эмоция, а само течение боли, наконец натолкнувшись на грань. Всё, что до этого было вязким, парализующим страхом, сгустилось в точку, — и оттуда, едва слышным шёпотом, раздалось: «Стисни зубы». Не было ни плана, ни осознания, ни надежды — просто остаток воли, упавший на дно моего истерзанного тела, как капля расплавленного металла. И я подчинилась. Даже не подумав, что будет потом. Что-то да будет. Главное — не позволить. Я даже не успела осознать, что именно сделала, — только услышала, как комната содрогнулась от дикого вопля. Гаспар взвыл, перекошенный болью, взмахнул руками и оттолкнул меня так резко, что я отлетела в сторону, будто выброшенная волной на острые скалы. Он зажимал пах, корчился, как зверь, загнанный в капкан, и орал, не разбирая слов, захлёбываясь в ненависти: — Тварь! Сука! Томануро, я спущу с тебя шкуру! Ты будешь висеть у меня над камином, как чучело ебаное! Я слышала его, но уже не слушала. Эти угрозы больше не пронизывали меня током страха. Его голос был где-то позади — как фон, как шум, как напоминание о чём-то, что уже перестало существовать. И тогда, забыв о боли, унижении и страхе, я вдруг почувствовала, как в самое темечко мне будто легко и бережно коснулась сама жизнь. Как будто она, затаившаяся где-то в углу, выбравшая момент, когда я почти перестала быть собой, подошла, поцеловала меня в макушку и прошептала: «Беги». Я не думала — просто вскочила. Схватила скомканную, грязную, в пятнах своей крови простыню, стянула её на себя, сжала руками и рванула к двери, как будто за ней — не выход, а последняя возможность остаться человеком. Ручка поддалась, и я вылетела в коридор, босая, в одной простыне, не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха. Только отчаянное, дикое, всепоглощающее желание спастись. Я неслась вперёд, спотыкаясь, стирая в кровь ноги об гладкий камень пола, и не замечала ничего вокруг. В голове осталась только одна мысль: «Бежать. Пока можешь. Пока не поздно». Коридор казался бесконечным. Воздух жёг лёгкие, ноги подгибались, в груди что-то кололо при каждом вдохе. Простыня прилипала к телу, лоскутами цепляясь за углы и двери, но я продолжала мчаться вперёд, как по тоннелю без конца. Где-то вдалеке тлел тусклый свет — и вдруг пространство развернулось, открыв передо мной громадную залу. Это не могла быть обычная прихожая — скорее, зал для балов, для приёмов, огромный, с колоннами, лестницами и сверкающими отражениями света на мраморе. Я не остановилась, не осмотрелась. Спрыгнула по лестнице вниз, перескакивая через ступени, почти теряя равновесие, но не замедляясь ни на мгновение. Когда убедилась, что это первый этаж, не стала искать выход, не пыталась сообразить, где может быть дверь — я просто бросилась к окну и, собрав остатки сил, врезалась в стекло плечом. Оно разлетелось с глухим треском, рассыпаясь осколками, рассекая кожу. Я вывалилась наружу, будто выплюнутая этим проклятым домом, и приземлилась на влажную землю, как на чужое, но спасительное лоно. Ночь была чёрной, как провал, и такой же холодной. Лил дождь — тяжёлый, колющий, как иглы, впивающийся в каждую открытую рану. Я чувствовала, как кровь стекает по рукам, по ногам, как боль сочится из-под кожи вместе с водой, но это не имело никакого значения. Я поднялась, дрожа, схватив простыню, уже едва держащуюся на мне, и снова побежала. Через лес. Сквозь ветки, кусты, шипы, которые рвали кожу, оставляя длинные полосы вдоль ног и спины. Я не знала, куда иду. Просто верила — что Бог ведёт. Что, если я и дальше буду идти, Он укажет путь. Или хотя бы не даст упасть. Когда силы стали иссякать, я услышала его — гул мотора, проносящийся где-то впереди. Машина. Значит, дорога где-то рядом. Я почти упала на колени от облегчения, поднялась и пошла, шатаясь, цепляясь за стволы деревьев, пока сквозь листву не показалась полоса асфальта. Ровная, мокрая, чёрная, словно лента к спасению. Я вышла на дорогу, шатаясь, почти вслепую. В груди уже не было ни воздуха, ни сил, сердце билось где-то в горле. Я не чувствовала ног. Но я стояла. Стояла и ждала. И тогда появились фары. Две яркие вспышки на горизонте, быстро приближающиеся, вырезавшие меня из темноты. Я попыталась поднять руку, сделать шаг вперёд, сказать хоть слово, но язык онемел. Тело дрогнуло — и мир перевернулся. Я упала на мокрый, холодный асфальт, лицом вниз, разметав руки, уронив надежду, отдавшись неизвестному. Где-то совсем рядом завизжали тормоза. Быстрые шаги. Голоса. Но я уже не могла их слышать. Тьма наконец догнала меня. И я позволила ей обнять себя, отдав решать всё остальное судьбе. — Папа… Слово сорвалось с губ почти беззвучно — трещиной в пустоте, хрупким эхом, что растворилось в тишине слишком белой комнаты. Оно было едва различимо даже для меня самой, но я его почувствовала — как дыхание перед рыданием, как исповедь перед казнью. Губы шевельнулись, и я сама не поняла, то ли это был остаток сна, где отец был жив и тёпл, где его сильные руки вновь обнимали меня, то ли крик моей души, слишком долго молчавшей. Я не сразу осознала, что очнулась. Веки, тяжелые, словно налитые свинцом, медленно поднимались, и в первые мгновения зрение было затуманено — всё плыло, сливалось в белёсую муть, как будто я снова под водой. Но воды не было. Только потолок, стерильно-белый, словно вылизанный до ослепления, с мутным квадратом светильника. Мне даже не понадобилось поворачивать голову, чтобы понять — я одна. Воздух вокруг был неподвижен, без запаха сигарет, крови или плесени. Только слабый аромат антисептика. Я попыталась вдохнуть глубже, и только тогда в полной мере ощутила тело. Каждый сантиметр — отдельная зона боли, будто меня сшивали грубыми нитками, а потом забыли наложить обезболивающее. Рёбра ныли при каждом вдохе, в животе тянуло, будто внутри всё растянули и бросили. Между ног — не боль, нет… что-то другое, мерзкое, тяжёлое, будто я испачкалась изнутри, и это уже не вымыть ничем. Горло дернуло сухим комом, во рту — горько, как от земли и застоявшейся крови. Я пыталась сглотнуть, но язык был потрескавшимся, как высохшая тряпка. Внутри всё стянуто, скрючено. Внизу живота — тугая повязка, и игла где-то в руке. Я медленно повернула голову — катетер. Капельница. Кто-то останавливал мою медленную смерть. Меня лечили. Меня… спасли? Сон… или всё это правда? Я моргнула, еще раз, и в следующую секунду — почти механически — взгляд метнулся по палате. Просторная. Окно с белыми жалюзи. Монитор с ровной, скучной кривой моего пульса. Под ногами одеяло, чистое, запах порошка. Простыня под спиной — свежая. Я не знала, как здесь оказалась. Не помнила дороги. Не помнила спасителя. Последнее, что осталось в памяти — дорога. Я помню, как бежала. Голая, босая. Завёрнутая в грязную от крови простыню. Помню, как ноги предательски подгибались, и не было сил ни кричать, ни даже бояться. Только идти. И потом… всё. Где я? Мне потребовалось усилие, чтобы оторвать руку от простыни. Пальцы дрожали, кожа под ногтями была до сих пор чёрной — засохшая грязь и кровь. Я провела ладонью по телу — чужое. Это тело — чужое. Оно мне не подчинялось, не верило. Оно пережило нечто, что должно было его сломать. Но оно выжило. Почему? Сердце сжалось. Мысль появилась внезапно — как вспышка света в тёмной комнате. Марк. Он… знает? Он ищет меня? Он жив? Я не знаю, сколько времени прошло. Подвал — вечность без часов. Ад без стен. Я не знаю, сколько я там была. Не помню. День? Неделя? Месяц? Всё стерлось. Всё слиплось в вязкую массу боли и грязи. Но Марк… Он бы не сдался. Он бы искал. Он не отпустил бы. Он же... не поверил бы, что я мертва? Или поверил?.. Я резко зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от боли — она уже стала фоном. От этого дурацкого вопроса, на который у меня не было ответа. И от страха, что я больше никогда не услышу его голос. Не услышу это грубое «ну что, мелкая», не увижу его усмешку, не почувствую, как он рявкает на меня, а потом прикрывает спину так, будто я — единственное, что у него есть. И если он всё ещё ищет… если жив… Но как ему найти меня? У меня нет ни телефона, ни документов. Ничего. Только грязная тряпка, в которую я была замотана. Больничный браслет на запястье. Кто я — для этих людей? Безымянная? Они знают, кто я? Я услышала шаги за дверью — лёгкие, усталые, с характерным поскрипыванием подошв. Кто-то приближался. Я успела повернуть голову, когда дверь приоткрылась, и в палату заглянула женщина в белом халате. Медсестра. Средних лет, с мягким, уставшим лицом. Она удивлённо вскинула брови, заметив, что я очнулась, и поспешно вошла, прикрыв за собой дверь. — Вы пришли в себя... — Сказала она, и в голосе прозвучало искреннее облегчение. — Вы нас напугали. Вас нашли без сознания на трассе. Вы… — она замялась, — вы долго были без ухода. Но сейчас вы в безопасности. Это госпиталь Батон-Руж. Вы в надёжных руках. Батон-Руж. Я чуть не рассмеялась. Сдавленно. Почти истерично. Я жива. Я не в подвале. Я не в грязных лапах Гаспара. Я в больнице. И это всё-таки Батон-Руж. Это значило, что я — в пределах досягаемости. Что всё ещё можно повернуть. Что он найдёт меня. Обязан. Обязан… Я вдохнула, глубже, насколько позволяли рёбра, и хрипло прошептала, почти теряя голос: — Я могу… — Я сглотнула, язык будто был чужой. — Я могу позвонить?.. Пожалуйста… Мне нужно… Я не знала, как закончить. Слова путались, они не рвались наружу, как обычно — они умирали, даже не родившись. Но она кивнула. С пониманием. С тем самым медицинским сочувствием, в котором нет жалости, но есть уважение к боли. Телефон был стационарным, жёлтым, с круглой кнопкой вызова и длинным шнуром. Как будто вырезан из другого времени. Я села. С трудом. Мир плыл, тело не слушалось, всё внутри было чужим и болезненным, но я села. И набрала номер. Набирала, не глядя. Он был вырезан в голове навечно. Я бы скорее забыла, как звучит моё имя, чем как звучит номер Марка. Гудки. Один. Второй. Я почти надеялась, что он не ответит. Но он ответил. — Кто это, блядь? — раздражение, злость, контроль, напряжение — голос, будто заточенный нож. Он не знал, кто звонит. Он не знал, что это я. Мне стало страшно. Страшно не от него — от того, что я забыла, каким он может быть резким. Что со мной он обычно говорил иначе. Мягче. Спокойнее. Почти ласково, по-своему. А сейчас — чужой. Грубый. — Марк… — только и сказала я. Ни объяснений. Ни оправданий. Только имя. Моё дыхание оборвалось. Тишина в трубке повисла словно петля. А потом — грохот. Что-то разбилось. Я вздрогнула. Он не ответил сразу. Просто шум, как будто он встал резко, как будто снес что-то со стола. А потом коротко: — Где ты?! — Я в городе… В госпитале… — Я еду. — Голос его изменился. Всё. Он отключился. Ни паузы, ни вопросов. Только действие. Телефон забрали. Медсестра вернулась почти сразу. Смотрела на меня, как на выжившую. Не как на пациентку. А как на ту, кто должен был не выжить, но каким-то чудом вернулся. — Вы поступили… в тяжёлом состоянии, — она говорила медленно, взвешивая слова. — Мы… Мы не знаем, кто вас привёз. У вас не было ни одежды, ни документов. Только окровавленная простыня. Вы… Мы деликатно… Врачи видели… характер травм. В интимной зоне. Мы знаем. Сожалею... Я кивнула. Ничего не сказала. Они не знали, что там происходило. Не могли знать. Не могли даже вообразить. Они видели следствие. А я… я несла в себе причину. Она говорила о моем кишечнике, об обезвоживании, об инфекции. А я думала о том, что если сейчас дверь распахнётся — и это будет не Марк, а он… Я снова потеряю всё. Я не помню, сколько прошло времени с того момента, как трубка в моей руке издала короткий гудок, а медсестра мягко, почти по-матерински, накрыла мои пальцы своей ладонью и убрала телефон. Она что-то говорила — успокаивала, объясняла, что врачи работают, что всё под контролем. Я, конечно, кивала, даже старалась слушать, но весь мир внутри меня тихо скручивался в тугой узел, сжимался в животе, поднимался к горлу, давил в грудной клетке, пока воздух не становился клейким и вязким. Я будто сидела не в постели, а в засаде. Вдоль стен ползли призраки, и каждый шаг за пределами палаты отзывался в позвоночнике вспышкой тревоги. Казалось, стоит двери распахнуться, и войдёт не Марк. А он. Гаспар. Тот, кто ломал медленно, методично, с мерзким наслаждением. Кто не задавал вопросов, потому что знал, что Томануро не станет униженно умолять, хоть я и умоляла. Кто делал это не ради выгоды, а просто потому, что мог. Потому что я была дочерью своего отца, а значит, достойна самого грязного. Он не убил меня — он хуже. Он убедился, что я выживу. Я раз за разом глядела на дверь, ожидая его тень. Плечи напрягались сами собой, пальцы дрожали под одеялом, как будто всё ещё были прижаты его руками к той самой кровати Я думала, что если он появится — я закричу. Или наброшусь. Или расплачусь, как ребёнок. Я не знала. И эта неизвестность была хуже любой боли. Мир стал тише. Пронзительно, леденяще тише, как будто всё вокруг затаило дыхание вместе со мной. А потом я услышала шаги. Мужские. Быстрые. Уверенные. Тяжёлые. Не было сомнений — это он. Он пришёл. Господи… только не снова. Нет. Нет, я не позволю. Я чуть не вскочила, но тело, обмотанное больничным бельём, не подчинилось. Боль тянула позвоночник, рвала внутренности. Где-то за дверью началась ругань. Женский голос, пытающийся удержать, остановить. И мужской… грубый, рваный, не поддающийся ничьим словам. — Да пошла ты на хуй, я сказал! — донеслось до меня, и я замерла. Этот голос. Гром, в котором слышится ярость. Марк. Но это не облегчение. Не сразу. Я вдруг поняла, что боюсь и его. Не потому что он сделает что-то плохое. А потому что он может… не узнать меня.