Часть 15. Виски и джин.

Вечерний Батон-Руж лениво растекался по панорамным окнам моего кабинета густым янтарём, медом, запечатанным в стекле, как будто кто-то пытался остановить время и сохранить его в этой бесконечной золотой тишине. Свет напоминал виски в бокале, который я только что осушила — терпкий, тёплый, требующий к себе уважения. Я сидела в кресле, не просто принимая эту тишину, а утверждая её. Это был не покой — это была тишина подчинения. Пространство не смело мне возразить. Всё здесь, от тяжёлого запаха табака до отцовских книг, молчаливо признавало во мне наследницу. По крови и по праву. Мой отец не просто оставил мне бизнес. Он оставил мне империю. И сейчас она дышала в унисон со мной. Когда-то этот кабинет давил на меня своим размером, холодом, тенями — теперь он знал, кто в нём главная. Я встроила себя в стены власти, вдохнув в них собственное присутствие. Ни одно решение, принятое здесь, более не оспаривается. Я сделала это место продолжением себя. Я — центр, вокруг которого вращаются остальные. Я усмехнулась, вспоминая, как в детстве пыталась бороться с запахом отцовской сигареты, как со злостью и слезами вырывала её у него из пальцев, а он, смеясь, трепал меня по макушке. Тогда я была слаба. Тогда я всё ещё верила в добро. Теперь — я сама пускаю дым в потолок и позволяю себе роскошь тишины, в которой каждая мысль — приказ. Каждое движение — акт силы. Моя трость около стола отражала оранжевое пламя заката, как будто напоминала мне, чья я дочь. Символ? Возможно. Но в моих руках она была уже не жестоким напоминанием пережитого, а жезлом власти. Она словно стала инструментом. И я пользовалась этим без стыда. Отец бы мной гордился. Экран телефона дрогнул, как будто вселенная пыталась вернуть меня к жизни, в которой всё ещё есть чужие мнения. Имя Вальтера. Один вопрос, короткий, сдержанный, почти грубый: — Ты издеваешься? — ответ не заставил себя долго ждать. С одной стороны, я прекрасно понимала реакцию Вальтера: всё-таки я исчезла из его жизни почти на два месяца и написала ему сегодня так, словно ничего не случилось, словно не было тишины, боли, ни единого объяснения, словно он был просто одной из фигур на доске, которую я решила снова задействовать. — Нет. Так хочешь или нет? — продолжила я гнуть свою линию. Признаю, мне было уже плевать, что он почувствует. Я просто знала: этот человек будет рядом. Всё. Иных вариантов я не рассматривала. Я не желала их. Я не допускала. Но всё же, в самой глубине души — где-то там, где всё ещё теплилась омертвевшая, но не до конца сгинувшая частичка совести, замешанная на остатках веры, на детском отчаянном желании быть понятой и не растоптанной — я надеялась, что он покажет зубы, что скажет "нет", что откажется идти в этот капкан добровольно, обесценит мою манипуляцию, разрушит мою иллюзию власти. Но Вальтер был слишком добрым... — У тебя, наверное, были причины так долго молчать... — отправил он, и на моем лице расплылась сухая, немного болезненная, но всё же улыбка: он всё ещё видел во мне нечто хорошее. Он ещё не понял, кого пустил в свою жизнь... — Давай встретимся. Ловушка захлопнулась. Он будет моим. Я выбрала бар в центре города — тихий, почти стерильный, с ровными линиями неоновых ламп и правильной музыкой. Он находился недалеко от борделя Ичиро, и, может, именно поэтому создавалось мнимое ощущение безопасности. Безусловно, после всего, что произошло, я больше не могла просто так передвигаться по улицам, будто ничего не случилось. Но и Гаспар не был глуп: он бы не стал устраивать похищение посреди оживленного района, вечером, когда люди ищут в бокале забвения от рутины. К тому же Батон-Руж, хоть и неофициально, но делится на сектора — негласно очерченные границы, за которые определённым людям лучше не соваться. Мой отец и ему подобные никогда не участвовали в территориальных конфликтах, но мелкие союзники — да. И я была почти уверена: этот район — зона, где ни сам Гаспар, ни его люди не появятся. Здесь им не рады. Он пришёл вовремя. Конечно, пришёл — до тошноты вежливый, такой добродушный, что хотелось выть. Не заставил ждать. И стоило мне увидеть эти его вечно растрёпанные чёрные волосы, как что-то болезненно кольнуло в сердце. Заслужил ли он такого обращения? Заслужил ли стать не более чем моей прихотью, игрушкой, способом не остаться одной? Не знаю. Знать не хочу. — Рин! — его звонкий голос вырвал меня из мыслей, и я тут же выпрямилась, невольно улыбнувшись ему, не отдавая себе в том отчёта. Он подбежал, нелепо споткнувшись о неровную брусчатку, чуть не влетев лицом в землю. Это выглядело почти трогательно. Неуместно трогательно. Он выровнялся и сразу уставился на мою трость, взглядом зацепившись за неё так, будто в его голове вдруг зазвенело понимание, но пока что глухое и необъяснённое. — Рин? Это?.. — он запнулся, не зная, как подступиться. Сразу понял: это не аксессуар. Это необходимость. — Не бери в голову, Вальтер, — спокойно, даже с долей холода, ответила я, сжав рукоять трости крепче. — Просто проблемы с ногой. Прихрамываю. — Вот оно что... Ладно... — выдавил он, чуть приблизившись, будто желая разглядеть во мне то, что я больше не показывала. Он смотрел в лицо, пытался что-то там найти — то ли знакомые черты, то ли утраченные. Он не понимал, что всё внутри меня — выжжено. Оставаться на улице не хотелось — влажный воздух лип к коже, как чужие взгляды, — и потому мы зашли в бар. Внутри звучала тихая музыка, свет был приглушённым, а в самом конце зала, у широкого окна, нас ждал пустой столик — идеальное место, чтобы пережить, вероятно, не самый лёгкий вечер. Я будто чувствовала, как его взгляд, тревожный, внимательный, с каждой секундой всё чаще останавливается на мне, словно он уже всё понял, но, ведомый своей деликатностью, молчит, ожидая, когда я решусь заговорить сама. Желание властвовать — то, что питало меня, держало в тонусе и позволяло чувствовать контроль, — медленно, почти с сожалением, вытекало из меня, испаряясь, оставляя после себя пустоту, которую заполнило иное, чужое чувство: мне просто хотелось быть рядом с ним. Одна половина меня, измученная и сломленная, находила в этом утешение. Другая — яростно попирала это крошечное утешение, как хрупкое стекло, не давая себе расслабиться. — Я буду джин. А ты? — спросила я, даже не удосужившись взглянуть на алкогольную карту. Сомневаюсь, что там было что-то, чего я ещё не пробовала. Он мельком пробежал глазами по меню, и я успела заметить, как у него дрогнул кадык. Напряжение выдаёт всегда — особенно в мелочах. Такое нужно подмечать. Особенно на сделках. — Рин… я… я ничего не буду, — тихо проговорил он, будто извиняясь, и лицо его в тот момент было таким, словно он только что признался в чём-то постыдном. Как он это делает? Каким дьяволом его застенчивость бьёт так по нервам? Почему я, человек, прошедший через холод, кровь, плесень и унижение, внезапно хочу укутать этого гиганта в плед, прижаться к нему и просто быть? Он высокий, жилистый, на пальцах — старые мозоли, заметные даже при тусклом освещении: работяга, что уж говорить. Раньше он тянул и себя, и сестру, а теперь остался один. И всё же — видно, что он на мели. Всё в нём об этом кричит: от походки до того, как он держит меню, будто боится цен. — Вальтер, — прервала я свои мысли, — что ты будешь? Я угощаю. Это ведь я тебя сюда притащила. Свет был тусклый, но я всё равно заметила, как его щёки покраснели, а взгляд беспомощно метнулся куда-то в сторону, будто и не знал, куда себя деть. — Э-э-э… я тогда… то же, что и ты. Джин, да? Да, я буду джин. — Он заговорил слишком быстро, сбивчиво, и в какой-то момент язык у него начал заплетаться. Неужели сам факт, что я куплю ему выпивку, настолько его смутил? Странно. В отеле он не проявлял подобного смущения, когда я оплатила номер с питанием. Тогда всё было проще, или я просто меньше вглядывалась в его реакции. Неважно. Официант — молодой, с улыбкой будто нарисованной, — принял заказ и оставил нас наедине с тишиной. Неловкой, вязкой, тревожной. Я заранее знала, что нарушит её он, не я. — Рин… я не знаю, что с тобой произошло, но… — Его взгляд снова упал на трость, прислонённую к краю стола, как немое напоминание о том, что всё давно изменилось. — Но я просто рад, что ты жива. Что ты... здесь. Ах, Вальтер. Если бы ты знал, как мне хочется, чтобы всё было именно так — просто "всё хорошо". Если бы я могла сказать, что просто болела, уехала, исчезла по воле случая. Но правда в том, что если бы всё было хорошо, меня бы не вырвало из твоей жизни с такой жестокостью. Если бы всё было хорошо, я бы не увидела смерть в её первородном обличье. — Прости, что не пришла на похороны Эммы. Не могла, — прошептала я, глядя в окно на умытый огнями Батон-Руж. Это была правда. Единственное, за что мне по-настоящему хотелось извиниться. Лучше бы я стояла рядом, держала его за плечи, когда он плакал, чем... гнила в темноте, считывая дни по каплям с потолка. Мне запомнилось его лицо той ночью, когда он написал мне о смерти сестры. И тем самым многое поменяла — и в себе, и в нём. — Не переживай, Рин… Я понимаю… — Он выдохнул тяжело, пальцы его сжали ткань на бёдрах. — Как таковых похорон и не было… Это дорого. Эмму кремировали. Когда разбогатею — развею её прах в горах. Она всегда мечтала увидеть горы. Вот и исполню её желание. Улыбка на его лице была измученной, полупрозрачной, как плёнка между ним и жизнью. Даже сейчас он думает не о себе, а о том, чего хотела бы она. Может, в их семье это и не было нормой — судя по рассказам, родители там были самые обычные алкаши, — но он держится. Не озлобился. Не сломался. Он один такой среди пепла. — Ты работаешь где-то? — спросила я почти мимоходом, хотя вопрос был предельно уместным. Его мечты о горах будто просили спросить: а ты вообще ещё живёшь? — Да, подрабатываю. Где придётся. Днём — на складе, ящики разгружаю. Вечером, если повезёт, уборка. Но сейчас работу дают неохотно. Везде требуют хоть какой-то диплом, хоть первый курс… Он снова замолчал, и я ощутила, как на нас опускается ещё одна волна тишины. На этот раз её прервал официант — принёс джин. Прежде чем я успела взять свой бокал, Вальтер уже сделал хороший глоток. Даже не поморщился. Не скажу, что джин — самый крепкий напиток, не абсент и не водка, но пить его так… Да. Он устал. Просто, без прикрас. Выжат, как тряпка, с тихим огоньком надежды, который отчаянно держится в глазах. Я тоже сделала глоток — короткий, почти символический, как будто сам вкус джина мог на мгновение стереть ту липкую пустоту, которая змеёй свернулась под рёбрами. Он обжигал, но не душу — язык, горло, желудок — только тело, а тело уже давно было вне игры. Оно двигалось, жило, дышало, даже улыбалось порой — но ни один из этих процессов не имел к истине никакого отношения. Истина осталась там, в сыром бетонном подвале, за, возможно, несколько сотен километров отсюда, где стены впитывали и крики, и молитвы. Я чувствовала, как тишина между нами снова становится густой. Не неловкой — нет, не теперь, — а тяжелой, словно к ней прицепили гири. Мне казалось, что каждый наш взгляд, каждый вдох и шевеление пальцев несут в себе больше, чем любые фразы. — Ты изменилась, — вдруг сказал он, глядя не на меня, а сквозь окно, словно то, что хотел выразить, слишком личное, чтобы озвучивать это напрямую. Я выпрямилась чуть сильнее. Он прав. Я изменилась. Я перестала бояться холода, боли, одиночества. Но взамен — боюсь другого. Тепла. Слов. Прикосновений. Бояться света — странно, правда? Но он пугает сильнее тьмы. — Надеюсь, не в худшую сторону, — ответила я, не зная, кому больше лгу — ему или себе. Он чуть усмехнулся. Губы дрогнули, но не поднялись по-настоящему. — Просто... Ты стала как будто... жёстче. Холоднее. Но при этом — собраннее. Цельнее. Не знаю, как объяснить... — он замялся и развёл руками, будто хотел разжать какой-то невидимый узел. — Я рад, что ты вернулась. Правда. Даже если не расскажешь, где была. Главное, что ты здесь. Боже... Господи, если ты всё ещё слышишь меня... скажи, как удержать эту доброту в ладонях, не распоров себе пальцы? Как прижать её к себе и не испугаться того, что она настоящая? Почему он всё ещё смотрит на меня, как будто я — та же, кем была раньше? Я прикрыла глаза, снова сделала глоток. Больше. Глубже. Пусть обжигает — мне не привыкать. — А ты всё ещё пишешь мне... — тихо, почти на выдохе. Он кивнул, не глядя на меня. Медленно, будто с каждой секундой выкрашивал это признание из собственной груди. — Каждый вечер. Иногда просто — "спокойной ночи", иногда — больше. О том, как прошёл день. Что ел. Что увидел. Что вспомнил. — Его голос становился тише, почти терялся в треске музыки, в журчании льда в чужих стаканах, в глухом, заспиртованном воздухе бара. — Я знал, что ты не ответишь. Но всё равно писал. Как будто... — он запнулся. — Как будто так я держал с тобой связь. Хоть какую-то. Я не знала, что сказать. Всё внутри меня скреблось, тянулось, ломалось. Он держал эту связь, когда я рвалась из ада. Он держал её, когда я, обессиленная, молилась в темноте, чтобы умереть быстро. Он держал — и не знал об этом. А я молчала. Я протянула руку и положила пальцы на его — осторожно, будто касалась не кожи, а старой раны. Он вздрогнул, посмотрел на меня, и я не отвела взгляда. — Ты не представляешь, как это было важно. Читать твои сообщения, когда я уже почти не помнила, кто я. Он моргнул, один раз, потом второй. Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Он просто сжал мою руку — не сильно, но так, как держатся за перила, когда ты на краю. И я позволила. Хоть на мгновение — быть не сильной, не холодной, не той, кто ведёт игру. Просто быть рядом. Просто дышать с ним одним воздухом. Господи, если Ты всё ещё со мной — не забирай у меня это. Я не прошу оставить его навсегда. Я прошу — дай мне хотя бы эту ночь. Бокал сменялся другим. Вальтер оказался быстрее — он пил так, словно никогда прежде не прикасался к алкоголю, словно каждый глоток был для него не способом забыться, а попыткой наверстать утраченные годы трезвости. Я замечала, как язык у него становился всё развязнее, и, признаюсь, это странным образом радовало — тишина, гнетущая и вязкая, как простыня в летнюю жару, начинала отступать. Алкоголь — страшная штука, особенно в его случае, если учесть, как он однажды рассказал мне: его родители редко проводили вечера без бутылки на столе, а чаще — с парой. Но, по крайней мере, он не превращался в агрессивного пса на поводке выпивки, как это случается с другими. Скорее наоборот — его речь становилась бессвязной, смешной, иногда по-детски нелепой, и от этого внутри появлялось нечто тёплое, почти забытое. Почти... живое. — Я, кстати… ик… — начал он, запинаясь, словно сам себе мешал договорить. — Я, кстати, перестал… ик… Да твою мать… — Он досадливо махнул рукой и, наконец, выпалил, — Котов перестал таскать домой! Он сказал это с такой досадной гордостью, будто сейчас признавался не в бытовой привычке, а в грехе. Его голова устало свалилась на плечо, взгляд стал мутным, полусонным, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Он и правда привык отдавать. Всегда. Даже бездомным котам, облезлым и настороженным, которых подбирал с улиц, тащил домой, поил, кормил, мыл — и получал в ответ, разумеется, полный комплект: шипение, брыкание, царапины на руках и груди. Но всё равно делал это снова и снова, не уставая, будто в каждом из них видел что-то, что не позволял себе бросить. — Славно. Значит, хотя бы царапин на тебе теперь не будет, — сказала я с тихой усмешкой и сделала ещё один глоток. Джин начал приятно теплить грудную клетку, растекаться вдоль рёбер, но мысли оставались ясными. Я различала тонкие границы между пьяным притуплением и осознанной отстранённостью — в отличие от него. Вальтер, хоть и не был в хлам, уже не контролировал поток сознания: его мысли текли хаотично, сбивчиво, как вода по старым ржавым трубам. Я же — пусть и не села бы за руль, — всё ещё говорила цельными предложениями, а не мямлила, как он. — А я… ик… люблю котов… — почти простонал он, и, резко вскочив на ноги, начал разминать руки, словно они сильно затекли. — Я отойду ненадолго. Я только хмыкнула в ответ и снова посмотрела в окно. Батон-Руж утонул в ночи, и город за стеклом бара казался другим — безликим, как на старых снимках, где лица размыты, а фон тревожно ясен. Люди за стеклом жили своей жизнью: кто-то пролетал мимо на дорогой машине, какая-то статная женщина топтала на тротуаре букет и визжала в телефон, как ведьма на шабаше, а местный бездомный шаркал ногами по асфальту, вытягивая вперёд бумажный стаканчик в направлении прохожих. Они были заняты, целеустремлённы, злы, пьяны или влюблены. Все — на своей орбите. Никогда не угадаешь, кто мимо тебя проходит. Особенно когда ты знаешь, насколько у этого города густая, прогнившая изнанка. — Прошу прощения... — негромкий голос разорвал мне этот разрозненный наблюдательный транс, заставив повернуться. Вальтер стоял в нескольких шагах от меня, приподняв руки, словно сдавался. Перед ним — амбал, типичный представитель тех, кто приходит в бар не напиться, а доказать, что он самый сильный в этом мире. Его взгляд был стеклянным, не фокусировался ни на чём конкретном — даже не мутный от алкоголя, а попросту отсутствующий. Что именно произошло — не уловила. Может, Вальтер случайно задел его плечом. Или наступил на ногу. Или просто оказался не в том месте и не в том теле. Он попытался сгладить, улыбнулся, извинился — по-своему обаятельно, с искренней растерянностью. Я жестом подозвала его обратно, но в тот же миг... Мужик схватил Вальтера за плечо, и следом прозвучал удар. Глухой, мясной, с таким звучанием, которое я знала слишком хорошо. Кулак встретился с лицом моего спутника, и его тело качнулось назад, будто в замедленном кадре. Я вскочила. Паники не было — вместо неё пришёл холод. Противный, липкий, как чёрная вода, которая обволакивает тебя, прежде чем потянуть ко дну. Я не собиралась драться — это было бы глупо. После всего, что пережила, я знала: моя сила — не в кулаке. Тем более, что после больницы я стала легче, и не столько телом, сколько тенью от самой себя. Хромота, слабость, еле заживающие мышцы — всё это делало меня не бойцом, а стратегом. Мне нужно было вытащить его. Сейчас. До того, как ему сломают что-нибудь, кроме лица. Господи... Если Ты всё ещё со мной, направь мои руки. Только бы не пролилось больше крови. Не здесь. Не сегодня. — Да что вы творите, черт вас побери! — мой голос, сорвавшийся с хрипотой, вырвался наружу одновременно с тем, как я, прихрамывая, подошла к Вальтеру и опустилась рядом, пока он, грохнувшись копчиком о ледяной пол, моргал от неожиданности, словно не понял, что произошло. — Он же извинился! — А ты ещё кто такая, а? Сучка его, да? Так и тебе ща вьебу! — рявкнул пьяный, уже окончательно обрюзгший мужчина, и его кулак, обрамлённый багровыми прожилками и тусклым светом ламп, со всей тупой решимостью взмыл в воздух, нацеленный прямо в моё лицо. Я зажмурилась. Молча. Без выкрика. Внутренне уже смирившись с тем, что сейчас будет — если не перелом, то хотя бы сотрясение. Только бы не по голове. Только не это… Я не хотела снова лежать в стерильной белой палате под капельницей, с ватой в ушах и чужими глазами над собой. Даже Марк уже вряд ли поймёт. Один раз — случайность, дважды — закономерность, и весьма отвратительная. Он скажет, что я неосторожная. Что слабая. А я просто не успела… Но удар так и не последовал. Вместо него раздался голос. Этот голос. — О-о-о, мон ами... да куда же вы, такую красоту, да ладно, ангела, собираетесь кулачищем своим калечить, м? — тянул кто-то с слащавой небрежностью, в которой тонуло всё: и пошлость, и вино, и духи с дешевым привкусом карамели. — Позвольте, я лучше угощу вас… скажем, чем-то обжигающим? Я распахнула глаза, и передо мной предстал он — Ичиро. Вечно самодовольный, как породистый кот, и с теми самыми лисьими глазами, что, казалось, насквозь видели и скелеты, и желания. Этот чертов Сайгю держал здоровяка за плечо, как старого друга, и при этом смотрел на меня с озорным подмигиванием, в котором плескался алкоголь, сигаретный дым и плотская пошлость. Что б тебя, извращенец с претензией на галантность, унесло на карусель из твоих же борделей. Как только они удалились в глубину зала, оставляя после себя запах виски, духов и чего-то вульгарного, Вальтер начал медленно подниматься, шатающийся и ошарашенный, как будто его вышвырнули из собственного тела. Я подхватила его за локоть, и мы, спотыкаясь, вернулись к столику. Из его носа струилась кровь, густая, тёмная, она стекала по губам, капала на чёрную ткань кофты, словно оставляла метки. Я не задумываясь схватила салфетки и начала вытирать — машинально, почти с отстранённой нежностью, как будто чистила не его лицо, а своё собственное изуродованное прошлое. Свет в баре был приглушён, лампы едва трепетали над головами, лица терялись в полумраке, и всё, что я могла — ощупью определить, цел ли его нос. Вроде да. Вроде не сломан. — Нос вроде цел… Сильно болит? — прошептала я, скомкивая окровавленную салфетку и бросая её в пепельницу. Вальтер что-то промямлил в ответ, но его голос был таким же разбитым, как и он сам. Ну и пусть. — Так-так-так… — раздалось вновь, как будто этот голос стелился по полу, заползая в уши сладкой липкой змейкой, — что же мы тут имеем?.. Ах, какие живописные страдания… Ичиро, как всегда, появился внезапно. Он сел на кресло рядом, закинул ногу на ногу с ленивой грацией павлина и принялся разглядывать нас с таким видом, будто был не просто участником, а режиссёром пошлой сцены в своём личном спектакле. — Цветочек мой… Рин, прелестная, неужели у тебя появился… кавалер? — протянул он, растягивая каждую гласную, словно ласкал ими воздух, — О, какое сладостное зрелище… Я-то, наивный, полагал, что подобные слабости тебе чужды… Мадам Бессердечная, холодная и неприступная, мм? Я закатила глаза так сильно, что на секунду увидела пустоту. — Ичиро… — Нет-нет, позволь мне… позволь познакомиться с этим прелестным юношей, — небрежно перебил он, сложив ладони как для молитвы. — Ах, только взгляни на него… юный, томный, такой... разочарованный жизнью, ви? Настоящая поэма на двух ногах. Не то что наш бурый мишка Марк — о, мон Дью, сколько же в нём мускулов и ни капли очарования. Я продолжала стирать кровь с губ Вальтера, пока Ичиро тянул свою моноспектакль дальше, неторопливо, с наслаждением. — А я и не думал, что этот рыжий цербер когда-нибудь кого-то к тебе подпустит, моя снежная королева. Это же подвиг… почти эротичный. — Не твоего ума дело, Ичиро. — Ну, зачем же так грубо, ма фльор… — Он драматично развёл руками, будто только что отыграл сцену смертельного обольщения. — Но ты лишь посмотри, как он смотрит на тебя… Боже мой, если бы на меня так глядели, я бы уже предложил кольцо… или хотя бы ключ от борделя. — Ичиро! — я обернулась к нему резко, сжав окровавленную салфетку до хруста. — Заткнёшься или нет?! — Мон шери… такая резкость! Как больно, — прошептал он с надрывной обидой, будто я разбила его хрустальную душу о гранитное равнодушие. Но, как всегда, тут же перешёл к делу. — Ладно, ладно, моя фурия, угомонимся… Давай-ка выведем твоего... юношу из этого вонючего свинарника, пока какой-нибудь очередной бык не решит попортить такую… минифик внешность. Ах, нет, нет — это личико портить нельзя. Просто преступление против эстетики. Стоило нам выбраться на улицу — точнее, вытащить Вальтера, который и без того едва держался на ногах, — как я судорожно принялась шарить по карманам в поисках телефона, то ли от беспокойства, то ли чтобы просто занять руки, не давая им дрожать. Надо было вызвать такси. Срочно. Немедленно. Пока этот вечер окончательно не превратился в фарс. — О-о-о, ну и к чему вся эта спешка, моя бедная, неугомонная тростиночка? — пропел Ичиро с томной, самодовольной улыбкой, делая глубокий вдох, будто вдыхал не ночной воздух, а аромат собственной значимости. — Подумай только: мой скромный обитель удовольствия всего-то в двух кварталах отсюда. Там уж мои девочки с превеликой радостью позаботятся о твоём юном страдальце… нежно, бережно… кто знает, может, он даже запомнит эту ночь не как унижение, а как откровение? Я недовольно фыркнула и, отвернувшись, принялась вбивать свой адрес в приложение такси. Никакого борделя. Никогда. Даже мёртвым. Ичиро, как всегда, в своей манере путал мысли, отравлял пространство вокруг собой — как духами с нотками ванили и гнили. Я не была уверена, живёт ли Вальтер всё ещё по прежнему адресу, но рисковать не хотелось. А вариант с отелем — пусть даже и разумный — отметался мгновенно, потому что Ичиро был рядом. А если он только заподозрит, что я повезу Вальтера в отель… всё, пропала. Этот похотливый азиат не остановится, пока не разложит всё на грязные, липкие аллюзии — и, возможно, не начнёт вслух мечтать о продолжении банкета. — Ммм, моя ревнивая сирень, ты что же это, боишься, что мои куклы уведут у тебя этого сладкого мальчишку? — протянул Ичиро, изогнув бровь, как в третьесортной мыльной опере. — О, но, но, но, не волнуйся… задарма они уж точно не станут ублажать твоего ненаглядного. Но уложить в постель, умыть, да губами ободрать кровь с его ангельского личика… Он не умолкал, пока я стояла в ожидании машины, нервно переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как Вальтер всё больше покачивается, будто в любой момент готов рухнуть прямо мне под ноги. Я ожидала, что вечер будет непростым. Но не настолько же... не вот так... Наконец такси подъехало к обочине, фары мягко разрезали темноту. Ичиро, конечно же, первым подскочил к двери, помог мне усадить этого почти бесчувственного бедолагу внутрь, как будто это был не друг, а безвольный груз. И всё же, как бы театрально он ни жестикулировал, сделал это ловко, заботливо… почти по-настоящему. — Когда среди ночи начнёшь смущённо любоваться изгибами этого юного тела, мон шери, убедись, что его миленькая головка не запрокинута назад, сильвупле, — выдохнул он с тем же слащавым выражением, подмигивая и растворяясь в темноте города, словно призрак злачной фантазии. — А то мало ли… захлебнётся своей же кровью, пока ты… играешь с ним, цветочек мой колючий... Я едва удержалась, чтобы не швырнуть в него свою же трость. Просто забралась в салон и захлопнула за собой дверь. Мы тронулись, и в момент, когда машина пересекла первую неровность дороги, Вальтер, как по команде, склонил голову мне на плечо и пробормотал почти во сне: — Ри-и-и-ин... А потом задышал ровно. Заснул. Просто так, без предупреждения, будто отрубило. С одной стороны — спасибо, Господи. С другой... это тело теперь придётся тащить, ключи искать, дверь открывать... а моя хромота — как проклятье. Ладно. Проглочу свою гордость, изображу милость и попрошу помощи у таксиста. Только бы не думал потом, что мы пара. Машина остановилась у моего дома, и, как я и подозревала, любые попытки уговорить таксиста помочь мне затащить пьяное, неподъёмное тело в дом увенчались ничем — мужчина лишь пожаловался, что у него, видите ли, болят ноги. Дружок, у меня они тоже болят. И, между прочим, у меня есть веские на то причины: одна из них хромает, а вторая держится за трость, потому что иначе не выдерживает веса собственной памяти. Я не из тех, кто считает, будто весь мир должен помогать мне по праву пола или травмы, но, вашу ж мать… видеть, что я одна, видеть нашу разницу в росте и комплекции, видеть, как этот идиот, Вальтер, даже не пытается пошевелиться или открыть глаза — и при этом ничего не предложить, даже за дополнительную плату? Нет, это уже почти преступление против человечности. Мне определённо нужен личный водитель. Желательно — молчаливый, накачанный и с мозгами ниже нуля, чтобы даже под угрозой смерти не сболтнул ни слова лишнего. И с руками — это важно. Руки должны быть крепкими. Потому что нынешний труп, прости, Господи, весит как моя совесть в хорошие времена. Такси уехало обратно в сторону города, оставив меня одну среди ночной тишины, с тяжестью на руках и ещё более тяжёлым вздохом на губах. Попытка затащить Вальтера хотя бы на крыльцо стала внезапной внеплановой тренировкой, и, клянусь, за последние недели моё тело проходило меньше мучений, чем за эти пять минут. Спасибо тебе, ненаглядный, за столь щедрый вклад в мою физическую подготовку. С горем пополам и, пожалуй, не без участия божественного провидения, мне всё же удалось дотащить это пьяное, распластанное тело до дома и швырнуть на мой огромный, мягкий, синий диван, который, кажется, видел больше мужчин в беспомощном состоянии, чем я за всю свою жизнь. Сначала Марк валялся на нём, теперь вот и Вальтер... Что вообще с этим диваном не так? Может, он, как и его нынешний гость, просто синий. По этому их и тянет друг к другу так сильно... Я кое-как стянула с него обувь, запихнула под голову подушку, накинула плед, как на мертвецкое тело в морге — так, чтобы только нос торчал. Потом пошла на кухню, взяла бутылку минеральной воды и стакан, поставила их рядом. Из кладовой принесла таз — на случай, если мой несчастный ночной гость решит проявить свою слабость в самом прозаическом виде. С его вшивым вестибулярным аппаратом и моими белыми полами — перспектива была слишком реальной. Оттирать чужую рвоту от светлого ламината я точно не планировала этой ночью. Или вообще никогда. Убедившись, что кровь из носа больше не сочится, дыхание ровное и общее состояние не предполагает скорой смерти, я с облегчением выдохнула и уже было собиралась уйти в спальню… но в какой-то момент поймала себя на том, что стою и просто смотрю на него. Именно это — то самое, о чём говорил Ичиро. Ах ты, похотливый азиат, чтоб ты подавился своей дешёвой философией… Потому что, чёрт возьми, ты хоть на миллиметр, но был прав. Вальтер… У него, конечно, лицо — как будто вылепленное руками чрезмерно влюблённого скульптора: гладко выбритое, с высоким лбом, чёткой линией скул, аккуратным носом с едва заметной горбинкой… и выражением, от которого веет мягкостью, почти детской. Он красив. Объективно. Не женственно красив — по-мужски, но мягко. Сильное тело и такой же сильный взгляд — когда он, конечно, не в отключке. И это всё так дико контрастирует с его характером… с этим добрым, слишком добрым существом, которому, как назло, жизнь подсовывает всё самое худшее. То работа, то драка, то… я. Интересно, помогает ли ему эта внешность хоть в чём-то? Хотя, скорее всего, только мешает. Потому что мир не любит красивых, если за красотой не стоят острые зубы. А у Вальтера — улыбка, не клыки. Он не хищник. Он — доверчивый, глупый зверёк. Даже сейчас он не подозревает, в чьем вообще доме находится и что в этом доме огнестрела больше, нежели дорогого парфюма. Откинув все лишние, мешающие мысли, я почти бегом метнулась в душ, стремясь как можно быстрее смыть с себя не столько джин и остатки опьянения, сколько кровь Вальтера, всё ещё засохшую тонкой красноватой плёнкой на моих руках, будто печать наивного, неуместного милосердия, которое я никак не могла вытравить ни горячей водой, ни мылом, ни презрением к себе. А потом — тихо, словно в этом доме я не хозяйка, а случайная тень, ненароком задержавшаяся слишком долго, — я шмыгнула в спальню и с головой зарылась в одеяло, в свежее, пахнущее порошком и спокойствием постельное бельё, надеясь, что оно укроет не только тело, но и мысли. Но сон, как и всё последнее время, оказался капризной и жестокой роскошью. Остатки спиртного не давали расслабиться: в голове пульсировала тупая мигрень, будто кто-то неспешно, но методично стучал по вискам молотком, а каждая попытка устроиться поудобнее заканчивалась новым приступом раздражения — простыни казались колючими, подушка чужой, а кровать вдруг обрела форму, будто вырезанную по лекалу для другого тела. Стоило лишь найти хоть сколько-нибудь терпимое положение, как организм тут же требовал перевернуться, вытянуть ноги, свернуться калачиком, дышать иначе — и весь этот ритуал продолжался без конца, будто бы сам сон отвергал меня, как нечто чуждое, не заслужившее покоя. Ближе к утру, когда за окном — где-то там, за забором и тенями — распевались первые птицы, заливаясь голосами над задним двором, и когда небо, ещё серое, только-только начинало золотиться по краям, затянутое дымкой над тёмным еловым лесом, я, наконец, провалилась в нечто, похожее на забытьё. Сон, как подачка, как крошка со стола, наконец снизошёл до меня — и в этот момент, как назло, на первом этаже раздался резкий, отчётливый треск. Звук был слишком характерным, чтобы оставлять надежду: кто-то, вполне определённо, что-то разбил. Я вздрогнула, стиснула зубы, распахнула глаза в темноте и поняла, что мой пьяный спутник, вероятно, уже вдоволь выспался, а теперь, шатаясь, с похмелья и дрожащими руками, разбил именно тот самый стакан, что я предусмотрительно оставила у дивана, заботливо, как для младенца. Спасибо, Вальтер, утро удалось...