Часть 16. Утро.

Повествование в данной части ведется от лица Вальтера. Голова трещала с такой силой, будто кто-то добросовестно выстукивал в висках ритм кувалдой, а лицо, особенно нос, ныло с обиженной настойчивостью. Во рту стояла сухая, тянущаяся пустыня — каждая попытка сглотнуть напоминала, что язык будто бы был присыпан песком, а губы стали деревянными. Руки дрожали, как у старика. И всё бы ничего, всё привычно — да только одно не укладывалось в привычную картину утреннего пробуждения после бурной ночи: не болела спина. Совсем. А это уже было чем-то... подозрительно приятным. Ну и тепло. Тепло-то было как дома — только гораздо уютнее. С усилием, почти не открывая глаз, я протёр веки — распухшие, будто я рыдал полночи или мне кто-то всерьёз объяснял кулаком, что нельзя лезть куда не просят. И, конечно же, не успел я как следует протереться, как пальцы больно ткнулись в нос — я шикнул и тут же инстинктивно отдёрнул руку. — Твою же... — вырвалось шепотом, но в тишине помещения даже этот глухой звук отдался каким-то странным эхом. И сразу стало тревожно. Я замер, прислушался. В голове мелькали обрывки вчерашнего вечера — смех, разговоры, тепло... вспышка чего-то яркого, потом... голос? Не мой. И не мужской. Что-то мягкое. Что-то... знакомое. Но всё равно сейчас мне было важно совсем другое — я понятия не имел, где нахожусь. И как сюда попал. Это немного сбивает с толку. Особенно если ты проснулся, с трудом осознаёшь, как тебя зовут, и вообще рад тому, что хотя бы одет. Я медленно открыл глаза. Подо мной был широкий мягкий диван. Цвет — такой насыщенно-синий, даже красивый, будто бархатный. По всей комнате — светлые, почти пастельные тона, и этот синий монстр выделялся посреди уюта как что-то слишком личное. Места здесь было много, но чувствовалось, что это не гостиница. Здесь было... по-домашнему. И чисто. Подозрительно чисто. Я с ленцой скинул ноги с дивана, и тут же задел ногой что-то пластмассовое. Тазик. Кто-то поставил мне у дивана... тазик. Забота уровня «чуть не прослезился». Ну, по крайней мере, судя по состоянию рта, я им не пользовался. Это радовало. На небольшом кофейном столике рядом стояла бутылка воды. Открытая. Почти нетронутая. Я, пошатываясь и ощущая, как гудит позвоночник, потянулся, взял её обеими руками — иначе бы точно выронил — и аккуратно налил в стакан, стоящий рядом. Сделал пару глотков, и только тогда мутное сознание начало собирать мозаику. Медленно. Тяжело. Как если бы пытался вспомнить сон, который стёрся сразу после пробуждения. И как только до меня дошёл тот самый момент с ударом — прямо по лицу, так, что в глазах потемнело, — вместе с этим вспомнилось всё остальное. Бар. Крик. Бутылка. Плечо, на которое я, кажется, облокотился. И... её голос. Я замер. Поднял глаза. Огляделся снова. Медленно, с настороженностью, будто боялся спугнуть вывод. — Да нет... Да не может быть... — пробормотал я, но сердце, словно предатель, забилось чаще. Я сейчас... правда... в доме Рин? И стоило мне окончательно зафиксироваться на этой мысли — что я действительно проснулся в доме Рин, — как стены вокруг будто бы начали шептать мне на ухо. Не громко, но как-то... осуждающе. Так, как смотрят в дорогом магазине на человека, который зашёл просто погреться. Я ведь помню: она из тех, кто деньги считает иначе, чем я. Для неё, наверное, этот дом — просто практичное и красивое жильё. А для меня... для меня всё здесь казалось сном. Или, если честно, чем-то вроде сценографии из фильма, в который я забрёл случайно, не по касту. Даже стены, гладкие, чистые, строгие и безукоризненные, словно твердили, что мне тут не место. Но... подождите-ка. Это же не я сюда приполз. Не я. Это она меня сюда притащила, верно? Не думаю, что даже в состоянии беспросветного опьянения я бы осмелился сам переться к ней домой. Скорее уж завалился бы спать где-нибудь на лавке — привычно, холодно, зато без чувства вины, что доставляешь кому-то неудобства своим существованием. Слегка шатаясь и придерживаясь за спинку дивана, я сделал пару шагов — тело отзывалось на движение несогласным гулом, но глаза уже адаптировались к мягкому свету. Огляделся. Пространство оказалось даже больше, чем казалось на первый взгляд: открытая планировка, высокие потолки, ничего лишнего, но при этом — уют, почти неуловимый, выражавшийся в мелочах. Одна комната объединяла в себе и гостиную, и кухню, и прихожую, а откуда-то с правой стороны тянулся коридор. За панорамными окнами начиналось утро, медленно, сдержанно, как будто и солнце понимало, что здесь не надо спешить. Сквозь стекло открывался вид на лес — живой, зелёный, будто нарисованный вручную и заботливо подвешенный за окном, специально для тех, кто просыпается с разбитым лицом и пустой головой. — Да чтоб тебя... — выдохнул я с каким-то почти детским восхищением. — Я бы душу продал, чтоб просыпаться каждый день вот с таким видом... Я усмехнулся. Тихо, сам себе, и прошептал, скорее от неловкости, чем от смелости: — Надо будет попросить Рин пожить у неё на коврике... Только коврик хороший, мягкий, желательно пушистый... Сделал ещё пару шагов, и с каждым движением становилось неловко всё больше. Пол под ногами был таким чистым, что я начал бояться: вдруг на нём останутся следы от моих ступней? Нет, грязи-то не было, но это как с витринными машинами — трогаешь руль и уже чувствуешь себя преступником. Всё здесь было... не просто чистым. Безукоризненно правильным. Я чувствовал, будто весь этот дом выстроен вокруг кого-то гораздо, гораздо собраннее и цельнее, чем я. Наверное, я просто не создан для такой жизни. Или, может, просто не вписываюсь в интерьер этого дома. И не только в интерьер. Я не стал окончательно наглеть, бегая по дому в поисках Рин, хоть и чувствовал, как тянет — убедиться, что с ней всё в порядке, что она хоть немного отдохнула... но что-то в обстановке останавливало меня. Может, память — обрывочная, как смятый чек, на котором видна только сумма, но не покупки. Я не помнил вчерашнего вечера. Совсем. Только расплывчатое ощущение: голос, рука на моём плече, запах — едва уловимый, как вечерняя прохлада. И мысль, нелепая и странная, но настойчивая: она тащила меня сюда. Бедняжка. С её-то ногой… Я почесал затылок и тяжело выдохнул, разглядывая простор, где мне было всё ещё неуютно, хоть и по-доброму тепло. Решив, что нельзя быть таким бесполезным куском, я подумал: а вдруг получится как-то отблагодарить её? Хоть чуть-чуть. Хоть чем-то. Ну, не деньгами же — это смешно. Зато вот завтрак... наверное, завтрак — это не будет казаться странным. Просто жест. Без намёков. Я не себе, я ей. Мне и минералки хватит. А ей, с её привычкой терпеть всё на ногах, сейчас точно нужно что-то сытное, чтобы не упасть, пока снова будет бегать по делам, в своём обычном темпе. На кухню я шёл, как по минному полю, стараясь не грохнуть ни одной тарелкой и не потревожить эту безмятежную тишину, как будто весь дом был сделан из стекла, в котором моё неловкое существование отзывалось гулко. Открыв холодильник, я почти автоматически приготовился к знакомому, едкому запаху — таким пахли все холодильники, в которых еда лежит слишком долго, а срок годности давно превратился в теорию. Но — нет. Тут пахло холодом, но не гнилью. Никакой затхлости, ни намёка на привычную мне нищету в пластиковой обёртке. Ну да, глупо было бы ожидать, что у всех холодильники такие, как у меня, — с пустотой и банкой горчицы, которой лет пять. Я нашёл филе — похоже, индюшачье, хорошее, свежее. Яйца, немного зелени, какие-то соусы в маленьких аккуратных баночках, с этикетками, которые, наверное, не переводятся на простой язык. Решив, что из этого что-то можно соорудить, я включил плиту — проклятую электронную штуковину, с которой пришлось повозиться, будто я на экзамене по навигации на марсианской станции. Но — вышло. И когда сковорода зашипела, а воздух наполнился жареным запахом, каким-то родным и честным, я выдохнул, чуть расслабился. Это всегда помогало. Готовка — как медитация. С ножом в руке и сковородкой под рукой я чувствовал себя нужным. Не обузой, не временным гостем, а чем-то вроде... участника. Полезного, пусть и немного топорного. Эмма всегда говорила, что у меня хорошо получается. Ну, во всяком случае, она ела с аппетитом — а в те времена, когда в доме была только сечка из уценки и консервы из гуманитарки, приправы становились не приправами, а магией. Вкус нужно было не просто усилить — его надо было выдумать. Я поймал себя на мысли, что сижу, глядя, как яйцо растекается по маслу, и не думаю о том, как неуместен я в этом доме. Не думаю о том, как здесь всё чужое. Только аромат. Только жар. И сковорода, зашипевшая так, будто ей всё равно, что ты беден, глуп, чужой — если ты умеешь жарить мясо, значит, уже что-то можешь дать этому миру. Аромат жарящейся индюшки, смешанный с яйцом и пряностями, окутал кухню таким тёплым, почти головокружительным облаком, что я на какое-то время словно выпал из реальности — движения стали автоматическими, как будто тело знало, что делать без меня, а я просто смотрел, как пальцы перебирают баночки с приправами, как нос сам находит нужный запах и подсказывает, чего ещё не хватает для идеального вкуса. Это была не просто готовка — скорее, что-то вроде танца или симфонии, в которой я, наверное, был не дирижёром, но очень старающимся музыкантом. Я старался не думать ни о чём лишнем — только о том, чтобы вышло вкусно, чтобы Рин улыбнулась, чтобы хоть немного — хоть на секунду — ей стало легче. Я потянулся за одной из тарелок — она сразу притянула взгляд, будто выделялась из общего порядка: слегка кривоватая по краям, но с изумительным, выведенным вручную рисунком, то ли цветочным, то ли каким-то восточным, неразборчивым, но очень тёплым. В ней было что-то особенное, и мне даже на секунду показалось, что эта вещь — настоящая, настоящая в том смысле, в каком я сам, может, никогда не был. Я сжал её в ладони осторожно, почти с благоговением, но, видимо, в этой самой осторожности что-то пошло не так — локоть неловко задел раскалённую сковороду, от боли я дёрнулся, рука дрогнула, и тарелка с звонким, обидным звуком ударилась о пол, рассыпаясь осколками, как будто кто-то взял и раскрошил мою попытку быть полезным. — Нет... нет, нет, чёрт... — выдохнул я, оседая на колени рядом с разбитой посудиной, дрожащими руками счищая в кучу фарфоровую крошку, не глядя на горячую сковороду, не слыша уже запахов — только колотящееся сердце, паника в голове и глупое, беспомощное ощущение: всё испортил, всё, как всегда. Дебил. Криворукий идиот. Я уже считал в уме, сколько ящиков придётся перетаскать на складе, чтобы хоть как-то возместить эту потерю — ручная работа, ясен пень, дорогая, а я… я в этом доме — как ошибка рядом с антиквариатом. Я совсем забыл про плиту, про еду, про всё, пока не раздался негромкий писк — плита требовательно напомнила о себе, а сразу за тем — прикосновение: тонкая, почти невесомая девичья рука опустилась на моё плечо, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности, но замер, потому что голос, который зазвучал рядом, был мягким, чуть хрипловатым от сна и каким-то странно домашним. — Порезался? Дай, посмотрю, — сказала она, и от этого простого, заботливого, почти безразлично будничного тона у меня перехватило горло. Я медленно поднял голову — и застыл. Если бы челюсти действительно могли падать, моя наверняка бы сейчас валялась среди осколков. Лампа за её спиной горела как-то особенно ярко, очерчивая её силуэт мягким, теплым ореолом, от которого у меня вдруг промелькнула нелепая, но настойчивая мысль: она словно сошла с иконы, хотя я и понятия не имел, с какой именно — в этом я точно не разбираюсь, но теперь хотя бы начал понимать, почему искусствоведы так восхищаются иконописью: в ней есть вот это — безмолвное сияние, которое цепляет, даже если ты не веришь ни во что. — Я... я... — только и смог выдавить я, глядя на неё снизу вверх, как провинившийся щенок, не в силах отвести взгляд, пока её рука, скользнувшая по халату, оставалась на моём плече. — Я хотел... я просто хотел приготовить тебе завтрак… Разбил тарелку… Прости, пожалуйста. Я куплю тебе новую. Ну… не такую же, конечно. Но похожую. Или просто… отдам тебе деньги. Все, сколько надо… Она вдруг легко усмехнулась — тихо, почти про себя, — и её взгляд скользнул в сторону плиты, будто всё случившееся до этого не стоило ни единой секунды раздражения. — Удивительно, что ты вообще смог что-то сообразить из того, что у меня было, — сказала она и чуть прикрыла глаза, будто ей всё ещё хотелось спать. — Я обычно не готовлю. Почти совсем. Пока я всё ещё сидел перед ней на коленях, среди осколков разбитой тарелки, вбитый в ступор, словно провинившийся ребёнок, она вдруг молча опустилась рядом, не моргнув глазом, будто бы это была просто очередная сцена повседневности, будто я не устроил здесь маленькую катастрофу, а её любимая посуда вовсе не погибла мучительной смертью. Она бесстрастно взяла мою руку, осмотрела ладони и пальцы, будто медсестра на ночном дежурстве — уверенно и быстро, не растекаясь сочувствием, но как-то по-своему заботливо, тепло. Ни капли укоризны в голосе, ни единого взгляда на обломки — только короткое: — Славно, не порезался, — бросила она, легко поднявшись на ноги и выключив плиту. Только в этот момент я, как будто вернувшись из другого измерения, вспомнил, что вообще-то готовил. Еда. Да. Еда. Я же хотел приготовить ей завтрак... всё ради неё. Собираясь с мыслями, пока моё неуклюжее тело медленно вставало с пола, а разум тщетно пытался собрать рассыпанные по полу фрагменты собственного достоинства, Рин уже, будто по сценарию, достала две другие тарелки, будто у неё их целый склад, и спокойно, без вопросов, выложила еду. Мою еду. На случайные тарелки. И будто бы ничего страшного не произошло. — Рин... я... — начал я, запинаясь, чувствуя, как краснеют уши. — Я это для тебя готовил... Я есть не буду, правда... Я отступил на шаг, теребя край своей кофты. Ну не должен я сейчас есть. Это был подарок. Примирение. Спасибо. Утро. А она... она ведёт себя так, будто ничего не случилось. Будто я просто пришёл на завтрак, как принято у старых друзей, а не как полный идиот с кривыми руками. Но она бросила на меня тот самый взгляд, которым взрослые смотрят на детей, решивших голодать из гордости — слегка насмешливый, едва приподняв бровь, как будто я только что заявил, что больше никогда не буду пить воду. — Ты. И есть не будешь? — повторила она, с лёгкой насмешкой в голосе. — С тем, как ты вчера ужрался джином, и с твоей комплекцией... Нет уж, завтрак тебе явно нужен. И всё. Без обсуждений. Она поставила обе тарелки на стол, одна напротив другой, будто между нами ничего не произошло, будто всё это было не больше чем утренний курьёз. Жестом указала мне на стул. Садись, мол. Я, конечно, подчинился — ноги сами повели, хотя внутри всё сжималось в узел. Мне было не по себе. Не от еды. Не от этой тарелки. Даже не от того, как она запросто обошлась с тем, что для меня было чуть ли не трагедией. А от её спокойствия. От того, как легко она принимает происходящее. Будто это было уже. Будто я не первый, кто вот так... заваливается в её дом. Я ел молча, уткнув взгляд в тарелку, будто она могла дать мне ответы на вопросы, которые я боялся сформулировать. Сосредоточенно жевал, не решаясь даже мельком взглянуть на неё — слишком тихо она сидела напротив, слишком уверенно держалась, как будто знала больше, чем должна, как будто сама простота её движений была выверенной и чуждой спонтанности. Что-то в её поведении настораживало, хотя и не мог сказать, что именно: то ли тишина была слишком равнодушной, то ли спокойствие — слишком безмятежным для утреннего хаоса. Может, дело в том, что она просто чувствовала себя в безопасности у себя дома? Как говорят — мой дом, моя крепость. Вот она и расслаблена. Наверное. Хотя… кто её разберёт. Но всё же тишина не казалась привычной — в ней было что-то… ожидательное. Словно она и правда знала, что я вот так проснусь, сяду за её стол и съем завтрак, как ни в чём не бывало. Словно всё шло по какому-то невидимому плану. И это ощущение не отпускало. — Эм... Рин... — начал я неуверенно, глядя на ломтик поджаренной индейки, будто он мог заговорить за меня, — я… я мало что помню из того, что было вчера… Слова дались с трудом, застревали где-то в горле, а вкус свежего мяса и пряных специй, которыми я приправил блюдо, отвлекал, притуплял тревогу. Чёрт, это было безумно вкусно. И в какой-то момент мне стало плевать, в какие игры она решила играть — я бы позволил ей вытереть об меня ноги, если бы это значило, что завтра снова будет такой завтрак. — Хм, не удивительно, — отозвалась она спокойно, даже не взглянув на меня, — ты, похоже, вообще пить не умеешь. Она говорила ровно, почти без эмоций, разве что в голосе мелькнуло лёгкое раздражение или ирония — не разобрать. — Ты напился, потом получил по лицу от какого-то мужика, а потом мы сели в такси, и я привезла тебя сюда. Я не была уверена, что ты всё ещё живёшь в том же доме, поэтому… как-то так. Звучало правдоподобно. Просто. Даже заботливо. Но… почему-то не верилось до конца. Точнее, верилось, но с тем странным чувством, как будто из рассказа вырезали кусок. Словно бы между строк что-то пряталось. Что-то, чего я никак не мог ухватить. Внутри росло неуверенное ощущение недосказанности — она что-то не договорила. Только вот... я не мог бы и пальцем указать, что именно. А настаивать... да какое я имел право? После всего? — Прости... — выдохнул я, опуская взгляд, — а как твоя нога?.. — Всё в порядке, не переживай. Я хромаю, но не болит. Просто было не очень удобно тащить тебя и попутно опираться на трость. Она договорила, и на её губах появилась едва заметная, беззвучная усмешка — лёгкая, тёплая, такая настоящая, что я почти впервые за это утро выдохнул. Меня это как-то... расслабило. Почти. Ненадолго. Рин всё ещё оставалась для меня загадкой. Девушкой, покрытой плотной пеленой тайн, за которой невозможно было разглядеть настоящую. Она вела себя так, будто ничего не произошло, и в этом, пожалуй, было нечто пугающее — как будто она надела маску своей обычной, отстранённой версии, но под ней... под ней что-то менялось. Незаметно, но необратимо. И всё же, прямо сейчас, в этот утренний миг тишины, я чувствовал от неё искренность. Хотя бы сейчас. Хотя бы немного. Ладно. Она хотя бы не смотрит на меня, как на обузу. Уже за это — спасибо. Когда я доел, ощутив облегчение от того, что тарелка опустела и, кажется, никто не собирался меня допросить, я, не говоря ни слова, встал, собрал обе тарелки, приборы и, как самый ответственный гость на свете, направился к раковине. Я не мог оставить за собой бардак — это было бы верхом бесстыдства и наглости, особенно здесь, особенно перед ней. Не в этом доме. Не в её доме. Пустые тарелки клацнули в мойке, вода зашипела, и я принялся их мыть, сосредоточенно, будто от этого зависела моя честь. Она же молчала. Совсем. Просто сидела и смотрела, не отводя взгляда. Я чувствовал его на себе — тяжёлый, пристальный, как будто за моей спиной притаился хищник: не голодный, нет, а тот, что умеет ждать. Наблюдать. И терпеливо выбирать момент. По телу пробежал холодок, и я почти машинально ускорился, как будто спешка могла меня защитить. Нет. В ней точно было что-то зловещее. Неяркое, не в лоб. Но глубоко внутри. Пряталось под вежливостью, под молчаливым спокойствием, под этой выверенной ухоженностью быта. Что-то, что я не мог ни объяснить, ни — что пугало больше всего — перестать чувствовать. Процесс мытья посуды занял совсем немного времени, и именно это почему-то пугало меня больше всего — ведь за ним обязательно должно было последовать что-то ещё, какое-то продолжение этого странного, тягучего утра, в котором я оказался, сам не зная как. Стоило мне на секунду отвлечься от кранов и губки, как я снова чувствовал на себе едва уловимую, но тяжёлую тень тревоги — не ту, что приходит с опасностью, а ту, что вползает в мысли из-за неуверенности, из-за абсурдности ситуации. Судя по виду из окна, её дом находился в пригороде — бесконечная тишина, редкие кусты, узкая дорога, серая от утренней сырости. У меня же в кармане — если повезло — звенело пару монет и лежало удостоверение личности. Ни денег, ни даже понимания, что вчера вообще произошло. Конечно, теоретически я мог бы пешком дойти до города, но было в этом доме, в её молчании, в этом странном спокойствии, что-то такое… словно стоило мне сделать неверный шаг — и дверь больше не откроется, и назад я уже не вернусь. Как будто, если сейчас обернусь, то увижу не Рин, а что-то иное — вытянутое, искривлённое, бесформенное, вылепленное из страха и дикой фантазии. Но, пересилив себя, я всё-таки обернулся. И — облегчение? Вместо чудовища я увидел девушку, которая лениво склонилась над экраном телефона, слегка прикусив губу и свернувшись на стуле так, будто ничего в этом мире её не касалось. Я идиот. Просто идиот с переутомлённым воображением. С чего это я решил, что она... что она кого-то играет? Да она просто ведёт себя как человек, у которого в доме появился не совсем трезвый гость, а ей просто лень с этим возиться. Я выдохнул, разжал плечи, смахнул воду с рук, почувствовал, как кожа на ладонях покрыта мурашками от глупого напряжения. — О, ты закончил, — вдруг подала голос Рин и, неспешно оторвав взгляд от экрана, поднялась со своего места. Она пошла ко мне, легко, как будто скользила, и я, сам того не желая, заметил, как подол её халата слегка колышется на уровне чуть выше колен. Не то чтобы я специально смотрел — просто взгляд сам соскользнул вниз, и я почувствовал, как по лицу моментально разливается жар. Господи, Вальтер, ну ты совсем дурак, да? Смотришь, как подросток, который впервые видит колени. Она же даже не заметила, или, скорее, ей было абсолютно плевать. Она двигалась так уверенно, словно всё в этом доме принадлежало ей, включая воздух, которым я сейчас дышал. — Тебя подкинуть до Батон-Ружа? — спросила она как ни в чём не бывало, и, улыбнувшись краем губ, подошла ближе. А у меня будто что-то внутри дёрнулось: не больно, а как от холодной воды по коже — что-то вроде предчувствия, хотя, возможно, это просто нервы. Я приготовился к очередному странному жесту с её стороны — может, она захочет поцеловать меня? А может, ударит? Я уже не понимал, чего ждать, и сам себя раздражал этой идиотской тревогой, пока не понял, что она всего лишь потянулась за стаканом воды, который стоял у раковины. — Д-да… спасибо, — выдавил я, чувствуя, как седьмой пот скатывается по спине, а голова вдруг становится легче — не от радости, а от слабости. Слишком много эмоций для одного утра. Слишком много Рин. Она удалилась наверх, в свою спальню, и теперь я, кстати, знал, что она на втором этаже — простая, банальная деталь, но мне почему-то стало от этого немного спокойнее, будто я узнал о ней ещё один крошечный факт, словно прибавил к своей коллекции случайных наблюдений нечто важное, пусть и несущественное. Я остался один на кухне, среди тишины и вымытых тарелок, не зная, куда девать руки, куда смотреть, как правильно стоять, не выглядя при этом как идиот. Я и сам понимал, что выгляжу именно так. Когда она спустилась — всё изменилось. Теперь она была в строгом костюме: чёткие линии, гладкая ткань, идеально сидящий пиджак, и при этом она всё так же опиралась на трость, будто эта слабость — часть её образа, почти декоративная, но настоящая. Я не мог не смотреть. Что-то в ней было... завораживающее, неподвижное, как в воде, которая кажется спокойной только потому, что внизу — течение. Я сглотнул, стараясь отвести взгляд, но не успел — она уже смотрела прямо на меня, глаза прищурены, губы чуть скривлены в почти насмешливой улыбке. — С похмелья на ногах уснул? Идём. — Бросила она, даже не дожидаясь, пока я что-то отвечу. Мы вышли во двор, и я удивился тому, насколько иначе выглядел дом снаружи. Он казался гораздо меньше, чем ощущался изнутри — не то чтобы тесный, нет, но... внутри было слишком много воздуха, пространства, странной тишины, которой снаружи не чувствовалось вовсе. Машина стояла припаркованной сбоку — аккуратная, тёмная, блестящая, ухоженная, и я почему-то сразу подумал, что она водит резко, но уверенно, так, как будто и за рулём, и в жизни она никому не позволит перехватить контроль. Я шёл следом, стараясь не отставать и не наступать на тени от её трости, и ловил себя на какой-то странной мысли: а сколько, интересно, вообще стоит такая роскошь? Дом, машина, этот костюм… Неужели всё это она заработала сама? Или ей кто-то помог? И если помог, то почему? В ней же нет ни капли… нет, неправда, в ней есть что-то очень сильное, но не то, что сразу бросается в глаза. Всё, что в ней происходило, будто было завёрнуто в слой недосказанности — и от этого меня ещё больше к ней тянуло, хоть я сам и не понимал, почему именно. Но всё утро мои ожидания упорно разбивались о реальность, как волны о прибрежный камень, не давая мне ни одного шанса понять, чего ждать дальше. Она вела машину осторожно, даже чересчур, с такой сосредоточенностью, словно впервые оказалась за рулём, и это... немного озадачивало. Не то чтобы я ей не доверял — если села, значит, умеет, тут всё просто, — но внутри возникло какое-то почти детское любопытство. — Давно водишь? — спросил я, не столько от желания узнать, сколько просто чтобы заполнить эту затянувшуюся тишину между нами. — Да нет, ну вот только начала. Ну, в плане — сама ездить. Пару недель буквально, — ответила она спокойно, не отрывая взгляда от дороги. Я кивнул, хотя она этого и не видела. Сам-то я вообще не вожу. Ни разу не сидел за рулём, даже не пробовал. Для меня машина — это что-то вроде одушевлённого монстра, тяжёлого, непонятного, опасного, как бы странно это ни звучало. Но она… она выглядела уверенной. Даже когда говорила, что за рулём недавно, в её руках не было дрожи, движения были точными, как будто она просто заранее всё просчитала и решила, что страх — не та эмоция, которую стоит себе позволять. Дорога до города заняла не так уж много времени, и большую часть пути мы молчали. Я давно привык, что Рин не из тех, кто говорит просто так. Она молчит так, будто каждое слово — это заранее отмеренный груз, и если уж ей придётся его произнести, то только по необходимости. Я же… я просто не знал, что сказать. Слова как будто бы застревали где-то в горле, и даже не от стеснения, а потому что само ощущение происходящего не давало повода говорить — оно было чересчур странным. Слишком спокойно. Она — слишком спокойная. И всё вокруг — тоже. Машина едет ровно, за окном пригород сменяется городом, на улице утро, где-то вдалеке мелькают вывески, но ничего не выбивается, ничего не происходит. И вот в этой тишине — такой ровной, что аж звенит — я вдруг понял, что чувствую себя так, будто надо мной кто-то посмеялся. Не злонамеренно, не в открытую, а как-то... из-под полы. Так, что я даже не знаю, где именно, в какой момент всё стало не так. Никогда прежде у меня не было такого ощущения. Это было не страхом, не тревогой — просто какое-то непонятное, почти липкое чувство, будто реальность чуть съехала с привычной колеи, и теперь я еду в ней не своим маршрутом. И это ощущение, что бы это ни было, никак не хотело меня отпускать. — Ты спешишь куда-то? — неожиданно прервала она затянувшуюся тишину, и, покосившись на меня краем глаза, едва заметно улыбнулась. От её голоса, прозвучавшего так внезапно, я вздрогнул и уставился в лобовое стекло, словно пытался в нём найти ответ. — Да нет… А что? Что-то случилось? — спросил я, напрягшись от этого вопроса, сам не понимая почему. — Ничего такого. Просто хочу на заправку заехать, — ответила она спокойно, словно разговор шел о чём-то обыденном, не стоящем внимания. — Да… да, конечно. Как скажешь, — пробормотал я, чувствуя себя немного неловко. Её спокойствие снова оставило внутри меня тот странный, непонятный осадок, будто всё происходящее идёт по чьему-то сценарию, но я — не актёр, а зритель. Мы свернули на территорию ближайшей заправки, машина замедлилась и мягко остановилась у колонки. Рин выскочила из автомобиля с той же лёгкостью, с какой закрывают за собой дверь, не оборачиваясь. Я проводил её взглядом, не зная, стоит ли выйти, или просто сидеть и ждать, но вдруг она вернулась, резко постучала в окно и, когда я опустил стекло, сказала: — Открой бардачок. Там наличка. У них терминал не работает, — её голос был ровным, будничным, как будто она просила передать соль за ужином, но сам факт того, что она так просто отдала мне доступ к своему бардачку… странным образом насторожил. — Да, секундочку, — торопливо ответил я, тут же наклонившись вперёд и начав копаться внутри, в потоке разномастных вещей, которые, казалось, никогда не предназначались для чужих глаз. Я нащупал купюры, протянул ей то, что нашёл, и неуклюже улыбнулся. Она кивнула и исчезла из поля зрения, а я в этот момент — только тогда — позволил себе медленный, нервный вдох. Потому что пока мои пальцы искали деньги… они задели нечто совершенно другое. Когда Рин ушла расплачиваться, я, поддавшись какому-то неосознанному импульсу, снова открыл бардачок — осторожно, почти извиняясь перед самой машиной — и заглянул внутрь, чтобы убедиться: мне не показалось. Пистолет. Самый настоящий. Не игрушка, не зажигалка, не муляж. Я, конечно, не разбираюсь в оружии, не различаю модели и калибры, но даже я понял, что это было настоящее, и лежало оно там не просто так. Оно принадлежало ей. Пальцы предательски задрожали. Мелькнула мысль, что здесь, в Луизиане, это, в общем-то, легально. Что ношение оружия — дело привычное, особенно для женщин, если верить тому, что пишут в интернете. Но всё равно… внутри что-то сжалось. Если она его носит, значит, вероятно, умеет им пользоваться. Если умеет — значит, делала это прежде. А если делала… то выходит, я знаю о ней гораздо меньше, чем думал. И, может быть, вообще ничего не знаю. Я закрыл бардачок, будто пытался похоронить увиденное обратно в темноту, а вместе с ним и собственные догадки. Честно говоря, мне совсем не хотелось думать о Рин с оружием. Ну, в смысле — с настоящим, боевым пистолетом. Просто… это как если бы ты всё время считал, что держишь в руках чашку с чаем, а потом внезапно узнаёшь, что в ней яд. Не потому что кто-то подсыпал, а потому что он там был всегда. Просто ты не смотрел. Она вернулась, спокойно села за руль, пристегнулась и завела машину, как ни в чём не бывало. Я бросил на неё быстрый взгляд — будто надеялся, что в её лице появится хоть какой-то намёк на объяснение, но нет. Всё то же выражение, чуть сосредоточенное, взгляд вперёд, как будто она не заправку ходила оплачивать, а решала у себя в голове сложное уравнение. — Всё в порядке? — спросила она, не глядя на меня. Я резко дёрнулся, осознав, что уставился на неё слишком долго. — А? Да, да, всё хорошо, — поспешил я заверить её, при этом почему-то ещё и выпрямился в кресле, будто меня застукали за чем-то постыдным. Она кивнула и вырулила обратно на трассу, и вскоре нас снова окутала тишина. Но теперь она ощущалась иначе. Не пустой — а насыщенной… чем-то невидимым. Я начал замечать странные мелочи. То, как она постоянно проверяет зеркала — чаще, чем нужно. Она не просто глядела — она отслеживала. А ещё… руки. Они у неё не дрожали, не блуждали по рулю, не хватались судорожно — наоборот, были сосредоточенно расслаблены, как у людей, которые тысячу раз проделывали то, что делают сейчас. Хотя говорила, что за рулём всего пару недель. В какой-то момент я заметил, как она чуть замедлила ход перед перекрёстком, хотя на светофоре только-только загорелся зелёный. Не затормозила резко — нет, просто осторожно сбросила скорость, будто заранее решила убедиться, что никто не вылетит на красный. И когда мы уже пересекли перекрёсток, я заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали руль, а затем расслабились — едва заметно, но я почему-то обратил на это внимание. Мне стало любопытно. Даже… неловко. Я будто подглядывал за чужими жестами, за внутренней логикой, которую не понимал. Но потом пришло объяснение. Простое, обыденное и даже немного очевидное. Молодая девушка, симпатичная, за рулём, в большом городе. Конечно, она осторожничает. Она просто заботится о своей безопасности. Ну, мало ли кто на дороге попадётся, какие-то странные люди, или преследование, или… В общем, я бы тоже на её месте был на взводе. Это даже здорово, что она такая внимательная. Да, наверное, я просто слишком мнительный. Меня пистолет напугал — вот и начал везде искать признаки чего-то необычного. А на деле — обычная разумная осторожность. Она ведь не из тех, кто надеется на авось. Да?... Видимо, просто я к такому не привык. Раньше я общался с другими… совсем другими. Такими, кто бежит навстречу глупостям, а не обходит их стороной. С Рин всё иначе. Она всё просчитывает. Каждое движение, каждый взгляд, каждое слово — сдержанное, продуманное. Даже если просто идёт за бензином. Меня это… немного пугало. Но не в плохом смысле. Просто… я всё больше понимал, что она совсем не такая, какой казалась в первый день. И мне почему-то очень не хотелось ошибиться в том, какой она есть на самом деле. Время будто потекло медленнее. Машина мягко урчала, шины послушно проглатывали километры трассы, а я украдкой поглядывал на Рин, стараясь не выдать этого слишком явно. Не потому что хотел что-то разузнать… Просто она как будто стала другой. Точнее, всегда такой была, только я раньше не замечал. Сейчас она молчала, сосредоточенно смотря на дорогу, и мне показалось — или, может, я просто придумал себе — что даже взгляд у неё стал жёстче. Не озлобленный, нет… Скорее, настороженный. Как у тех, кто заранее ожидает, что мир снова подложит ловушку. Плечи чуть напряжены, пальцы всё те же — крепкие, уверенные, не дрожат, не суетятся, будто она и не за рулём, а на посту охраны где-то в зоне боевых действий. А потом она вдруг резко перестроилась, как-то очень точно, в доли секунды, не глянув даже — я едва не подпрыгнул на сиденье. — Всё нормально, — сказала она тихо, даже не оборачиваясь. Видимо, заметила мою реакцию. — А? Да… Да-да, конечно, — я выдавил улыбку, хотя сам не понял, от чего пересохло во рту. — Просто… тот сзади странно ехал, слишком близко. Лучше пропустить, чем потом в больнице разбираться. — Тон у неё был спокойный, даже обыденный, как будто она не перестроилась, а просто окно открыла. Я кивнул, хотя она этого не видела. Странно… ведь действительно, она всё делает правильно. Осмотрительна, внимательна, вежлива. Разве это плохо? Просто… раньше я не замечал, насколько у неё всё под контролем. Насколько она всё просчитывает. Даже таких вот водителей. Когда я повернулся посмотреть на того, кто ехал сзади, машина уже свернула — обычная чёрная «Тойота», ничего особенного. А Рин вновь спокойно разогналась до прежней скорости. Я пытался отвлечься, разглядывая пейзаж за окном: редкие деревья, выцветшие щиты с рекламой, заправки, стоянки грузовиков. Вроде бы ничего подозрительного, обычная дорога, но всё это начало казаться мне каким-то... лишённым тепла. Даже не враждебным — просто пустым. Наверное, потому что я теперь смотрел на всё глазами человека, рядом с которым сидит девушка с пистолетом в бардачке. Она повернула голову, бросив взгляд в боковое зеркало, потом — на заднее стекло. Уголки её губ не дрогнули, но я уловил в этом взгляде... считывание. Словно она отмечала, кто за нами, какая машина, насколько быстро приближается. Я не знал, что сказать. Хотел бы, наверное, пошутить, разрядить обстановку, но язык будто прилип к нёбу. — Рин, — начал я вдруг, сам не понимая зачем, — а ты… Ты всегда такая осторожная? Она чуть замедлила ход, а потом легко, как будто заранее приготовленный ответ, бросила: — Лучше быть живой параноичкой, чем мёртвой наивной дурочкой. Я даже не знал, как на это реагировать. Сначала захотелось усмехнуться — ну, звучит же как шутка. Но её лицо оставалось серьёзным. И тогда я просто кивнул, сделав вид, что всё понял. Хотя не понял. Совсем. Просто… наверное, она права. Мир теперь другой. Не такой, каким я его знал. И, может, я действительно понятия не имею, в каком мире живёт она. — Не против, если я высажу тебя в центре? Тебе будет удобно дойти до дома оттуда? — снова первой заговорила она, и её голос, как и прежде, прозвучал совершенно спокойно, без всякой спешки, будто она просто продолжала заранее продуманный сценарий, шаг за шагом исполняя его, не отклоняясь ни на сантиметр в сторону. — Да, Рин, конечно… Ты вообще... не должна была везти меня куда-то… — ответ вырвался сам собой, и тут же показался мне неуместным. Что это я опять — будто оправдываюсь перед ней, будто мне неловко за то, что она просто была рядом. — Супер. Ты живёшь по тому же адресу? — перебила она, не обратив внимания на мои извиняющиеся слова, и в этом было что-то особенное — не холод, не равнодушие, а какая-то непроницаемая, деловая прямолинейность, свойственная тем, кто научился не тратить силы на лишние движения. — Да… — вздохнул я, и в груди неприятно сжалось. Я уже знал, что скоро мне придётся вернуться в тот ветхий, скрипящий дом, где вечно пахнет плесенью и старым деревом, где лампы мигают по ночам, а половицы разговаривают со мной чаще, чем люди. И, после её дома, после всего этого утра, он теперь казался мне ещё унылее, чем обычно — слишком тесный, слишком пустой. Она остановила машину возле центрального парка — ровно, будто по линейке, оставив достаточно места другим водителям. Моё сумбурное утро с Рин, по всей видимости, подходило к концу. В голове крутилось: вот и всё. И, несмотря на то, как всё это выглядело — странно, немного нелепо и почти как случайность — мне вдруг стало по-настоящему грустно. Странное ощущение, как будто я прощаюсь с чем-то важным, чего даже толком не успел понять. Она ведь такая… Рин. Никогда не объясняет, куда пропадает, откуда берётся, почему у неё в голосе иногда проскакивает уставшая от жизни тень. Появляется внезапно, исчезает без слов. И всё же — тянет к ней. Даже когда кажется, что не стоит. Особенно тогда. Потому что в ней, как бы это ни звучало, что-то зацепляет. Её противоположности. В один день она будто потерянная, тихая, едва дышит от тревоги. В другой — холодная, уверенная, как будто решает вопросы на уровне штата. И ты смотришь на неё, не понимая, как эти две Рин вообще могут уживаться в одном теле. — Если хочешь, на днях могу заскочить к тебе. Прогуляемся где-то, — вдруг сказала она, выдернув меня из вязких раздумий. — С тобой весело. Только тебе бы ещё научиться пить… Я рассмеялся, и рука почти машинально скользнула к затылку — от лёгкой неловкости, от того, как приятно было это услышать, и оттого, что я опять не знал, что сказать. — Да знаю я… Можешь приходить в любое время. Только ты это… напиши заранее, а то вдруг я буду на очередной подработке. — Без проблем, — ответила она, повернувшись ко мне с той самой улыбкой, из-за которой у меня каждый раз сбивается дыхание. И в этой улыбке, на одно короткое мгновение, я будто увидел сразу всё — и то, что тянет меня к ней, и то, от чего, быть может, стоило бы держаться подальше. Но если я и был в чём-то уверен, так это в одном: с ней я не хочу терять связь. Ни сейчас, ни потом. Я вылез из машины, вдохнув терпкий утренний воздух Батон-Ружа, и на пару секунд задержался возле тротуара, глядя, как Рин набирает скорость, вливаясь в поток. Она умчалась вперёд, растворяясь в городском шуме, словно этого странного, насыщенного утра и не существовало вовсе. И только воздух всё ещё хранил её запах — смесь кофе, машинного масла и чего-то, что невозможно описать словами, но всегда ассоциируется только с ней.