Часть 19. Предвкушение.

Я не проснулась, я всплыла, медленно, как из вязкой глубины, где время не имеет веса, а пространство границ. Где сон не отпускает даже наяву, а боль, не определённая, безликая, будто тонкой нитью сдавливает грудную клетку, мешая дышать. Первое, что я ощутила — странную тяжесть, будто кто-то рядом. Живое, тёплое... присутствие. Но, открыв глаза, я увидела только пустоту: прохладные складки одеяла, смятые в том месте, где его тело, должно быть, лежало ночью. И утренний воздух, уже чужой, обнажённый и бесцветный. В груди что-то сжалось, не от страха, а скорее от того, что вдруг, слишком остро, осознала: я одна. И если он ушёл, если это было только... на одну ночь, то зачем тогда вообще всё это? Зачем давать тепло, которое так легко забрать? Пульс забился в висках, как молот. Это даже не было паникой. Это была потеря. Почти физическая. Как будто от меня отрезали часть. Тихо, без крови, но с болью. Я села. Посидела какое-то время на краю кровати, не решаясь встать, словно мир, в который я должна была сейчас вернуться, потерял смысл. Потом — шаг, другой... и вдруг звук. Где-то внизу, на кухне, звякнула посуда. Небрежно, живо. Не призрачно, а по-настоящему. Я затаила дыхание. Это он? Всё ещё здесь? Ноги понесли меня сами, почти бесшумно, по ступеням. Я не знала, чего жду. Увидеть спину, силуэт, убедиться... или, наоборот, окончательно развеять иллюзию. Но он был. Вальтер стоял у плиты, босой, в одних штанах, с распущенными, чуть влажными волосами, которые не высохли за ночь, прилипшими к лопаткам и шее. Сквозняк из приоткрытого окна трепал отдельные пряди, отчего он казался почти нереальным, как из другого, спокойного мира, где не стреляют, не предают и не исчезают без следа. Он не заметил меня сразу, сосредоточенно переворачивая что-то на сковороде. Я смотрела, как двигаются его руки, сильные, с чуть вздутыми жилами, ловкие и уверенные, и в этом было что-то до смешного домашнее. — Не волнуйся, — сказал он, не поворачивая головы, но зная, что я здесь. Голос мягкий, бархатный, чуть хрипловатый после сна. — Сегодня постараюсь ничего не разбить. Хотя вчерашняя тарелка это, конечно, была вершина моих кулинарных подвигов. Надеюсь, ты не возражаешь, что я снова занял твою кухню. Просто... люблю готовить. Редко удаётся, все же чаще ем что попало. Хот-доги с заправки, консервы... романтика, да? Он повернулся, мельком взглянул на меня, и в его лице не было ни тени неловкости. Только лёгкая, почти детская улыбка, теплая и живая. Моя грудная клетка словно чуть разжалась, дала вдохнуть глубже. — Спасибо, — сказал он вдруг, будто вспомнил, — за душ. Я... не мылся под тёплой водой очень давно. У меня дома только холодная. Я уже и позабыл, что такое горячая вода, хах. Он говорил легко, но я слышала за этой простотой что-то совсем иное. Сдержанная уязвимость, которую он ни за что не выдал бы раньше. И, может, именно это ощущение его простого, искреннего присутствия, рядом, здесь, сейчас, вдруг сорвало с меня всё то, что я так долго держала внутри. Я подошла. Бесшумно. Остановилась за его спиной и, почти не дыша, осторожно обняла его: руки скользнули под его руками, сомкнулись на животе. Он вздрогнул едва заметно, но не отстранился. Его кожа была тёплая, гладкая, с запахом мыла и чего-то ещё... моего. Я уткнулась лбом в его спину, чувствуя под собой медленные, спокойные вдохи. Он не говорил ни слова, но не нужно было слов. — Мы... пара? — шепнула я, так тихо, что сама себя едва услышала. Я не знала, зачем спрашиваю. Наверное, просто хотела, чтобы он дал этой близости имя. Он не обернулся, но я почувствовала, как напряглись его плечи. А потом — ослабли, расслабились. Он поставил сковороду на плиту и повернул голову чуть вбок, не глядя на меня. — Если ты этого хочешь. Ты мне нравишься, Рин. Очень. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной из-за вчерашнего. Я просто... буду рад, если ты решишь быть со мной. Ни уговоров. Ни обещаний. Только правда. Его правда. Я стояла сзади, прижавшись щекой к его спине, и чувствовала, как моё дыхание, сбившееся, наконец выравнивается. Сердце било не от тревоги, а от чего-то другого. Тёплого. Живого. Он здесь. Не исчез. Не растворился, как мне снилось в кошмарах. Он рядом. И даже если завтра всё это будет разрушено, даже если я снова спрячусь за маской, даже если я выстрелю первой, чтобы не выстрелили в меня, сегодня... сегодня я могу стоять вот так. Просто стоять. И знать, что он не боится быть со мной. — Кстати, — произнёс он вдруг, почти буднично, как будто между делом, наливая себе кофе, — вчера вечером, когда мы смотрели фильм, я заметил фотографию. Там ты... и парень. Молодой. Я точно помню, как выглядел твой отец. Это не он. Кто это? В его голосе не было жёсткости, давления или подозрения. Его вопрос не требовал ответа, он просто звучал, мягко, искренне, будто бы он и сам не заметил, как вслух подумал. Может, поэтому и не больно. Наоборот, чуть легче, потому что он интересовался не из желания в чём-то уличить, а потому что хотел понять. Узнать меня больше. А мне этого давно не хватало. Больше, чем я себе позволяла признать. — Это Марк, — сказала я не сразу, после короткой, но густой паузы, и, к собственному удивлению, почувствовала, как уголки губ дрогнули вверх. Улыбка... настоящая, тёплая, ностальгическая, как будто не из моей жизни, а из какого-то чужого, более светлого сна. — Он мне как брат. Когда я была маленькой, думала, что он и правда мой родной брат. Только потом папа объяснил, что нет, не родственник. Просто он был рядом. С самого начала. Работал на отца, а потом... остался. Он моя семья. Единственная, что у меня есть. Марк меня с пеленок знает, буквально... Я не добавила больше ни слова. Не рассказала, что в том детстве, где девочки играют в куклы и мечтают о принцах, Марк тоже, как и отец, учил меня целиться не в грудь, а в лоб. Что именно он один из тех, кто одним словом разрушил во мне веру в безопасный мир, в наивные вещи, в возможность быть обычной. Что его голос впервые произнёс при мне слово «мочить» с такой будничностью, как будто речь шла о посуде. Я не упомянула, что он ломал пальцы чужим людям, чтобы защитить нашу фамилию, и что его руки, сильные, пахнущие железом и дымом, стали для меня якорем и приговором одновременно. Он — мой брат. Этого достаточно. — Было бы здорово когда-нибудь с ним познакомиться, — сказал Вальтер всё тем же голосом: простым, чуть хрипловатым, по-утреннему необязательным, но... я уже умела ловить в его речи то, чего он не проговаривал. Это было не вежливое предложение. Он говорил всерьёз. Он хотел быть ближе. Марк — моя семья, а Вальтер будто бы хотел прикоснуться к этому ядру, стать частью него, найти в нём место для себя. Я покачала головой. Резко, но молча. — Почему так сразу? — удивился он. Без упрёка, просто искренне. Так удивляются только те, кто не подозревают, на какую мину наступили. — Или ты... хочешь, чтобы всё это было в тайне? Я медленно подняла на него взгляд. Достаточно, чтобы он уловил. Не говори больше. Не продолжай. Не лезь туда, где всё уже заминировано. — Тебе это не нужно, — произнесла я почти шёпотом, но с той самой твердостью, которую можно услышать только в голосе человека, который пережил больше, чем хочет помнить. — Просто... не нужно. Я оттолкнула стул, и тот пронзительно скрипнул по полу, будто подчёркивая границу, которую я только что нарисовала. Резкую. Без права на обсуждение. Громкость этого звука показалась мне невыносимой, он перекрыл дыхание, речь, мысли. Я уже сделала шаг к выходу, когда его голос, спокойный, но точно нацеленный, остановил меня: — Это не связано случайно с тем пистолетом, что я вчера видел у тебя в машине? В бардачке? Я застыла. Будто в меня плеснули ледяной водой. Дыхание ушло. Внутри что-то сжалось до предела, как пружина, и я почувствовала, как дрожит позвоночник. Он видел. Он видел. Как? Я всегда... Всегда прячу. Никогда не оставляю на виду. Не совершаю ошибок. Я — тень. Я — незаметность. Я — контроль. Или это я так думала? Сильно в себя поверила и что-то упустила? Я выдохнула, стараясь, чтобы вдох не зацепил дрожью грудную клетку, и, не поворачиваясь, выдала: — Нет. Это... просто предосторожность. После всего, что со мной было. Голос ровный. Ни трещины. Ни одного сбоя. Я чувствовала, как он смотрит в спину. Не глазами. Внутренне. Как будто сканирует, считывает всё, что я не сказала. Все «но», все запятые, все вырезанные фразы. Он не идиот. Он слушает то, чего нет в тексте. — Понимаю, — наконец сказал он. — Конечно. Это логично. Слова были приняты. Упакованы в ящик и убраны. Но в голосе была едва уловимая вибрация, почти трещина. И я знала. Он не поверил. Не до конца. Вальтер был добрым, но не наивным. Он соберёт. Он не спросит в лоб, не начнёт допрос. Он будет собирать по капле. По запаху. По взгляду. Он услышит в моей речи тренированную легкость лжи, увидит, как у меня иногда слишком безэмоционально дрожит рука, как я реагирую на чужое движение, рефлекторно, как собака, которую били. Он поймёт. И он будет копать. Я села за стол. Осторожно. Как будто проверяя, не рухнет ли всё от одного движения. — Останешься у меня или поедешь домой? — спросила я, глядя, как он перекладывает еду с сковородки. — Мне в Батон-Руж нужно. На работу. Если едешь домой — подкину тебя. — Рин... да я бы душу продал за то, чтобы ещё немного полюбоваться видом из твоего окна, — протянул он с лёгкой улыбкой, почти смущённо. — Но давай я всё же не буду наглеть до конца. Да и мне работать пора. Ящики на складе сами себя не погрузят... А там ещё и рыба. Фу. Вечером не отмоюсь... Он засмеялся легко, по-своему, как мальчишка, смеющийся над чем-то неприятным, но привычным. И этот смех снова сделал утро живым. — А потом? — спросила я, поднимая на него глаза, не зная, как вообще теперь говорить о «потом». Где у нас теперь граница? Как оно вообще складывается... это «мы»? Может ли быть «мы» у тех, кто вооружён даже во сне? А вдруг да? Завтрак пролетел незаметно и, что удивительно, с какой-то по-настоящему домашней теплотой, будто бы мы и правда были не случайными спутниками, сведёнными по странному замыслу судьбы, а кем-то большим. Семьёй, может быть? Вальтер, словно почувствовав внутреннее напряжение, которое я сама до конца не осознавала, увлечённо рассказывал о нелепостях и курьёзах с прежних работ, и я ловила себя на том, что смеюсь. Смеюсь вслух, искренне, открыто, что само по себе казалось неестественным. Он не отпускал глупых шуток и не пытался нравиться. Он просто был собой. А я слушала. И от этого становилось немного легче дышать. Когда я переоделась и взяла с собой трость, он, похоже, её уже даже не замечал. Или делал вид, что не замечает. Это было приятно. Мы вышли из дома под его нескончаемый трёп и я не спешила его прерывать. Пусть говорит. — Да я тебе серьёзно говорю, Рин! Фу, это было омерзительно! — продолжал он, болтая без всякого пафоса, так, будто делится историями у костра, где все давно свои. — Парню на заводе станок чуть палец не срезал, буквально на волоске держался! Я тогда сразу ушёл с того места, ну его к чёрту. У них техника безопасности — это как миф о Лох-Нессом чудовище. Все слышали, никто не видел... Он рассказывал это легко, обыденно, почти весело, как будто и правда считал, что подобное случается с каждым вторым, а не оставляет шрам под кожей на всю жизнь. Мы ехали в машине, утро было серым, выцветшим, как старая плёнка, а он не замолкал. Уже не потому, что хотел развеять тишину или отвлечь меня, а потому что просто вошёл во вкус. Говорил и дышал этим. Как будто делился не историями, а собой. Настоящим. Простым. Тёплым. — О! А ещё был случай, — загорелся он, будто вспомнил о каком-то забытом сокровище. — Подрабатывал я как-то на ночной смене охранником. И был там у нас один мужик, чертовски забавный тип. Короче, сидим мы, скучно, ночь, все дела. И тут в будку нашу летучая мышь залетает! Этот чудик с ней начал воевать, выгонять. Так она его цапнула, представляешь? А потом полсмены сидел, всхлипывал, бормотал, что уже чувствует, как его от воды воротит... мол, бешенство. Говорил: «Всё, Вальтер, я пошёл... Передай моей семье, что я их любил...» Он засмеялся, сам над собой, и мне вдруг стало ясно: такие люди, как он, делают мир светлее просто фактом своего существования. Даже если они порой пахнут рыбой и работают на складе. Даже если у них нет секретов, о которых нельзя говорить вслух. Я не хотела, чтобы эти истории пролетели мимо ушей. Не хотела прятаться в мыслях, как привыкла. Они были... живые. Настоящие. Глупые и смешные. И в этом была пронзительная нежность. Мне редко доводилось слышать, как человек рассказывает о своей жизни без боли, без уколов сожаления, без привычного для меня яда. В основном это были разговоры с Марком, сдобренные вульгарными шутками, вечно кривыми усмешками, за которыми он прятал выгорание. Или нескончаемые подколки от Ичиро, который почему-то возомнил, что мы друзья. Или сплетни его проституток, скользкие, слащавые, как их голоса. Да, порой было любопытно послушать и такой треп. Как одну из девочек застукали с сыном клиента. Или как Ичиро, якобы, носит под одеждой корсет, потому что «надо поддерживать осанку, мон ами». Но вот у Вальтера всё иначе. Он говорил и я слушала. Потому что это было про жизнь. Про ту, в которой люди живут. Не выживают. И он, кажется, всегда мог найти, что рассказать. Всегда мог поделиться. Не то, что я. Мне-то тоже было что сказать... только не ему. Не сейчас. И, может быть, никогда. Подкинув Вальтера до дома, я уже собиралась заглушить двигатель, когда он вдруг резко наклонился и коснулся моих губ. Нет, не поцеловал, а именно что чмокнул. Легко, почти мимолётно, будто это было само собой разумеющееся прощание, почти бытовое. Такой незначительный, но невыносимо тёплый жест, какой, наверное, делается, когда живёшь с кем-то долго и спокойно, делишь постель, утренний кофе и любимый сериал. Он не спросил разрешения. И мне не хотелось, чтобы спрашивал. Потому что в этом простом, обыденном касании была близость. Не страсть, не наваждение, не игра. А что-то... настоящее. Тихое. Домашнее. Я не знала, умею ли я быть «домом» для кого-то. Но на одну короткую секунду мне показалось, что да. Боже, если Ты действительно послал мне Вальтера в утешение, как награду за все мои внутренние сражения, за кровь, слёзы, за одиночество, которым я кормила себя годами, то я склоняюсь перед Тобой в молитве и, не колеблясь, целую край Твоих одежд. Потому что этот человек... он заставляет меня верить в то, что я не сломана. Что я способна чувствовать не только отдачу оружия и запах пороха, но и... тепло. Искреннюю, нежную радость от того, что кто-то рядом. Просто рядом. Это приятно. Не просто приятно, а до мурашек, до замирания внутри. Приятно так, что всю дорогу до офиса я ехала с глупой улыбкой на лице, которая не сходила с губ, будто прилипла. Ну и пусть. Это моя машина, окна тонированы, никто не увидит. А даже если бы и увидел, кого волнует, почему я улыбаюсь? Какая разница. Сегодня я хотела позволить себе это — быть живой. Я припарковалась у здания и почти мгновенно нырнула внутрь, будто стараясь не расплескать в себе хрупкое ощущение счастья, пока не дотяну до кабинета. За мной, как всегда, шел Марк, привычно, бесшумно, как тень. Он ничего не говорил, будто намеренно выжидал, когда я займу своё место, и лишь тогда начнёт разговор. Но я опередила его, пока двери лифта медленно закрывались. — Марк, прости, — вырвалось у меня неожиданно легко, без привычного сопротивления, без внутренних препирательств. — Я вчера сорвалась на тебя. Не стоило оно того... Я не хотела кричать. Правда. Он удивлённо вскинул брови, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом, как ни в чём не бывало, усмехнулся и слегка ткнул меня локтем в плечо. — Не бери в голову, мелкая. Всё в норме. День тяжёлый был, устала. А злиться на тебя... это, извини, не по расписанию. Когда мы вошли в кабинет, я устало опустилась в кресло и открыла ноутбук, машинально прокручивая на экране письма, отчёты, список задач. Всё вернулось на круги своя. Ритм, структура, контроль. Всё, кроме улыбки, которая всё ещё цеплялась за уголки губ. — Слушай, — начала я, не поднимая взгляда, — я тут подумала... А если ту партию подделок спихнуть Ичиро? Его охране-то, по сути, всё равно, чем запугивать очередных пьяниц. Да, девять сорок первый, конечно, жалко в таком виде толкать, но... какая, по сути, ему разница. Не оригинал, так и скажем. Цена ниже, работает исправно. Не развалится в руках — уже отлично. Затвор тянет, спуск нормальный. Пластик убогий, металлы хреновые, но... это всё равно Джерико. Даже в подделке он живуч. — А если он узнает, что ты ему левак впарила? — А я и не собираюсь скрывать, Марк. Скажем честно: «Так-то так-то, вот товар, вот цена. Хочешь — бери». Он не в том положении, чтобы крутить носом. К тому же, не оружие ему нужно, а имидж. Пусть покупает иллюзию, она работает не хуже стали. — Ну... предложи тогда ему. — Ма-а-а-арк... — с показной жалобностью протянула я, отрываясь от экрана. — А давай ты? Я не хочу снова слушать сорок минут о том, какие у меня длинные ноги и «лицо ангела, но взгляд мрази». Мне бы как-то без комплиментов и без флирта, просто по делу... А у тебя к нему иммунитет. Во всяком случае он не пытается с тобой флиртовать. Он расхохотался. Громко, по-мужски, по-своему заразительно. Но спорить не стал. — Ладно-ладно, с Ичиро разберусь. Кстати, та партия из Китая уже на твоём складе в порту. Думаю, кому бы её... Он вдруг осёкся, замолк на полуслове и уставился на меня с какой-то странной сосредоточенностью. — Ау? — я не отрывалась от экрана. — Ты чего, Марк? Заснул? Придумал, кому продать? — Что это? Он подошёл почти вплотную и ткнул пальцем мне в шею. Я вздрогнула. И только тогда поняла. Меня пронзило, будто ледяной ток прошёлся по позвоночнику. Боже. Засос. Засос на шее. Каким бы бережным и мягким ни был Вальтер, он всё-таки оставил след. А я, конечно, забыла. Забыла, как наивный ребёнок, который не умеет скрывать следы. Я остолбенела. И Марк тоже. Но по-другому. — Рин? Голос Марка разрезал тишину, как тонкое лезвие — резкий, ясный, без права на уход от ответа. В нём не было ни удивления, ни интереса. Только глухое напряжение. Чужая рука на моём горле — так он это видел. Метка. След. Вторжение. Я чувствовала его ярость каждой клеткой тела. Нет, не ту, что рождается из ревности или мужской собственности. Ему было неважно, кто, когда и зачем, ему было важно, что кто-то вообще осмелился. Это была та старая, почти звериная ярость, с какой Марк всегда реагировал на любую угрозу. Он не воспринимал меня как женщину. Он защищал, как младшую сестру. Как свою территорию. Как семью. И потому всё внутри него сейчас било тревогу. Как объяснить ему, что это не было насилием? Что я хотела этого. Хотела сама. Что, да, всё получилось криво и неуклюже, и тело моё дрожало от паники, и ничего по-настоящему хорошего из этого не вышло, но... это всё же был мой выбор. Моя ночь. Моя ошибка. Или не ошибка. Ещё не решила. — Марк... ну, засос и засос, чего ты... — попыталась я съехать с темы, вновь уткнувшись в экран, но он не дал. Одним резким движением он развернул кресло, заставив меня встретиться с его взглядом. Он смотрел в упор, требовательно, настойчиво, с тем непоколебимым упрямством, за которое я его одновременно и ненавидела, и благодарила. — Рин! Кто?! — голос стал громче, резче, пронёсся по коже, как удар хлыста. Я вздрогнула. — Не ори, — выдохнула, упрямо избегая его глаз. — Я была не против... Он открыл рот, чтобы рявкнуть что-то ещё, но замер, будто споткнулся о мои слова. Уставился на меня с новой эмоцией, не яростью, не угрозой, а чем-то... растерянным. — Была не против? — повторил он тише, почти ошарашенно, будто не поверил, что услышал это от меня. Я отвела взгляд. Всё во мне смялось, скукожилось, захотелось провалиться сквозь кресло, через пол, через здание. Только бы не обсуждать это. Только бы не объяснять. Как будто я уже сама до конца понимала, что это было. — Марк... может, закроем тему? — Ну уж нет, — голос его стал тише, но от этого только опаснее. — А вот теперь рассказывай. Кто, когда, как. — Да чего там рассказывать? — отмахнулась я, всё ещё не глядя на него. — Ты же знаешь, у меня друзей не густо. Или... даже не друзей. Просто... люди. Немного людей. Совсем немного. Он молчал, но молчание было глухим, наэлектризованным, и тянуло меня, как крюк к признанию. — С Вальтером, — сдалась я, едва слышно. — С ним. Но ничего не было. Ну... почти. Он прищурился. — В каком смысле «почти»? Я шумно выдохнула. Руки задрожали. Невольно сжала их в кулаки. — У меня началась паническая атака, когда он... ну... когда дошло до... — О как... — пробормотал он и отступил, откинулся назад, будто вся злость испарилась в одно мгновение. Повисла пауза. Он явно что-то обдумывал. А потом, с совершенно спокойной, будничной интонацией, бросил: — Ну и как, нормальная валына у него? — Марк! — вскрикнула я, голос скакнул на октаву выше, ударил по горлу, и я тут же закашлялась, глотая воздух. Он засмеялся, но смех был... странный. Почти тихий. Скрытый. Без той фирменной громогласности, что обычно звучала в нём. — Нормальная, значит, — пробурчал он с оттенком чего-то трудноуловимого, будто сдался, но не до конца. — И что, вы просто... перепихнулись? Ну или не перепихнулись. И всё? Конец? Разбежались? Или... он что-то ещё хочет? Я не знала, как это сказать. Слова не складывались. Привычные формулировки казались чужими. Всё, что у меня было — это хрупкое, неоформленное «вроде бы». — Мы... вроде как... теперь пара, — проговорила я с натянутой, почти испуганной неуверенностью. Будто сама себе не верила. Словно вслух это звучало слишком реально. И в ту же секунду я пожалела, что сказала. Марк смотрел на меня с такой безмолвной решимостью, что мне захотелось просто исчезнуть. Раствориться в воздухе. Уйти в режим полупрозрачности, как фантом, как призрак. Идея того, что кто-то вроде него, вспыльчивого, прямолинейного, опасного, соприкоснётся с тем крошечным, хрупким, что только-только начало рождаться между мной и Вальтером... казалась мне страшнее любого выстрела. Я знала Марка. Знала до кончиков ногтей, до микрона его бровей, до того, как у него дёргается висок, когда он слышит то, что ему не нравится. Он не умел притворяться. Он не умел быть мягким с теми, кто ему не по сердцу. Он зверь, цепной пёс, которого можно держать на поводке, но никогда по-настоящему отпустить. И если этот пёс унюхает что-то неладное — он перегрызёт глотку. Без разговоров. Без времени на раздумья. Без шансов. И именно поэтому он не должен был видеть Вальтера. Ни сейчас. Ни в ближайшее время. Ни до тех пор, пока я сама не буду уверена, что хочу этого. — Рин, — тихо, но твёрдо заговорил Марк. — Раз вы теперь... ну, вместе, значит, мне нужно с ним поговорить. Увидеть его. Понять, кто он вообще такой. Я сжала губы, медленно подняла взгляд. — Нет, — сказала я. Прямо. Без оправданий. Он удивлённо хмыкнул, будто не понял, что я имела в виду. — Что значит «нет»? — Я не хочу, чтобы вы встречались, — повторила я, уже тише, но с той же неподвижной уверенностью в голосе. — Это... может всё испортить. Марк скрестил руки на груди и наклонился ко мне чуть ближе. — Рин. Я должен знать, кто к тебе прикасается. Кто к тебе приближается. Кто ложится с тобой в постель, чёрт подери. Потому что если он, сука, хоть на миллиметр не тот, за кого себя выдаёт... — Ты его убьёшь. — Я перебила. Медленно. Спокойно. Почти мёртво. — Я знаю, Марк. Именно поэтому ты не должен его видеть. Он не ответил сразу. Просто смотрел. Внимательно. Чуть прищурившись. В нём не было раскаяния. Не было попытки возразить. Лишь тихое, глубинное: конечно. Само собой. Это же очевидно. — Ты правда думаешь, что я не смогу сдержаться? — спросил он, и уголки его губ дёрнулись, но не в улыбке, а в признании. — Уверена. Особенно если он скажет что-то неловкое. А он скажет. Он... другой. Добрый. Мягкий. Говорит слишком много, не умеет молчать, но не из вредности, а... от растерянности. Он может ляпнуть что угодно. И ты это воспримешь не так. Я тебя знаю. Я видела, как ты смотришь на людей, которые просто не так посмотрели в мою сторону. Марк не возразил. Только повёл бровью, словно соглашаясь. Да, так и есть. Таков он и есть. Механизм, запускаемый по малейшему сигналу. И это молчаливое согласие пугало меня сильнее, чем крик. — Но я не собираюсь молчать, — сказал он. — Не собираюсь сидеть и гадать, какого чёрта этому патлатому от тебя нужно. Я должен его видеть. Хоть раз. Я хочу понять, что он за фрукт. И если ты уверена, что он не угроза, тогда докажи. Покажи мне. Я прикрыла глаза. Внутри всё клокотало. Я не могла проигнорировать его требования, не потому что боялась, а потому что он имел право. Он был частью моей жизни слишком долго, слишком глубоко. Он защищал меня, когда я сама не знала, что нуждаюсь в защите. Он убивал ради меня и не в переносном, а в самом буквальном смысле. Я должна была дать ему ответ. Но на своих условиях. — Хорошо, — выдохнула я наконец. — Один вечер. Ужин у меня дома. Только ты. Только он. Я буду рядом. Но... — я подняла палец, словно чертила на воздухе границу. — Без оружия. Слышишь? Совсем. Никакого «в кобуре», «под рубашкой», «на всякий случай». Ни ножа, ни пистолета, ни заточки в ботинке. Чисто. Марк откинул голову назад и громко, почти театрально, рассмеялся. Так, будто я только что предложила ему прыгнуть с крыши. — Без оружия? — Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. — Рин, я ношу ствол даже в душ. Я с ним сплю. Я с ним в сортир хожу. Без него я как без кожи. — И всё же, — твёрдо сказала я, — если ты хочешь прийти — ты придёшь без. Либо никак. Он продолжал смеяться. Но уже не весело. Скорее... по-человечески растерянно. — Ну ты и сука упрямая, — пробормотал он и махнул рукой. — Ладно. Один вечер. Без оружия. Но если он мне не понравится — я с ним поговорю по-мужски. Потом. Наедине. — Нет, Марк. — Я чуть склонила голову. — Никаких потом. Это не допрос. Это не проверка. Это моя жизнь. Я зову тебя как гостя. И только как гостя. Если тебе не нравится — ты уйдёшь. Но без кулаков. Без угроз. Он долго молчал. Потом кивнул. Тяжело, с усилием. — Окей. Приду. Пожру. Посмотрю. Ничего не обещаю, но молчать постараюсь. Я закрыла глаза, будто оберегая хрупкое «спасибо» внутри себя, и только кивнула. На этом всё. В этот раз — всё. Марк вышел, не хлопнув дверью. Это было редкостью. Он ушёл, чтобы работать, чтобы забыться, чтобы успокоиться, а я осталась. И сидела, вцепившись в край стола, пока у меня под пальцами не заболела кожа. Теперь мне нужно было сказать об этом Вальтеру. Объяснить. Подготовить. Но... как? Как рассказать доброму, мягкому Вальтеру, что его ждёт встреча с человеком, который носит смерть в кармане, как ключи от дома? Что будет смотреть на него с прицелом, даже без оружия в руках. Что будет судить по одному движению, по одному слову, по намёку на фальшь. Боже, что я делаю? И почему мне так страшно? Я откинулась в кресле, позволив себе на несколько секунд забыть о том, где нахожусь и зачем. Потолок над головой казался глухим, ровным, каким-то оскорбительно правильным в своей геометрии. Без трещин, без пятен, без намёков на реальность, которую я ощущала под кожей, как чужой ток. Всё будто застыло. Вещи в комнате казались неестественно неподвижными, время — разбухшим, тяжёлым. На мне, на ладонях, на груди, на затылке, как если бы всё пространство налилось свинцом и придавило дыхание. Я с трудом вдохнула и посмотрела на монитор, где до сих пор мигал курсор, нетерпеливый, раздражённый, как будто напоминая мне: работа ждёт. Я попыталась снова взять себя в руки, вцепиться в рутину, будто в спасательный круг, но пальцы на клавишах дрожали, и внимание соскальзывало на одно и то же — их встреча. Их. Марк. Вальтер. В одном помещении. В одной комнате. В одном доме. Я уже знала, что это будет. Чувствовала каждой клеткой. Этот вечер будет не просто неловким, он будет балансировать на острие лезвия. Любое слово. Малейшая неуклюжесть. Один взгляд не в ту сторону и всё рухнет. Вальтер этого ещё не понимает. Он слишком... добр. И слишком чист, чтобы ожидать удара со спины. Особенно от человека, который просто сидит за одним столом. Я медленно провела пальцами по лицу, словно хотела стереть с себя тревогу, но она врастала глубже, чем кожа. Не проходила. Не отпускала. Я посмотрела на телефон. Его имя было на экране, и я поймала себя на том, что на секунду задержала дыхание, будто от этого зависело что-то большее, чем звонок. Я не знала, зачем набираю его. Или, точнее, знала, просто не хотела себе в этом признаваться. Я тяну его туда, где ему не место. Но и отпустить не могу. Нажала на вызов. Гудки были долгими. Отмеренными. Омерзительно спокойными. Слишком спокойными для моего состояния. Но вот — щелчок, дыхание в трубке, и его голос, знакомый, немного охрипший, уставший, но всё равно неизменно тёплый, будто камешек с теплого пляжа в ладони. — Прости, не сразу услышал. Тут шумно... рыба, лёд, ящики, ты себе не представляешь. Я, кажется, окончательно пропах морем, — засмеялся он тихо, искренне, почти по-детски. — Но, признаться, приятно. Не думал, что ты мне сегодня позвонишь. Неужели уже соскучилась? Я не ответила сразу. Эта лёгкость, этот тон, он, как правило, выбивал почву из-под ног. Я не умела так. И не хотела в это играть. — Хотела узнать, как ты, — сказала я просто. — Как проходит день. — Лучше, чем ожидал, если честно. Спина, правда, отваливается, пальцы уже не гнутся, но ребята тут хорошие. Один мужик даже пытался научить меня завязывать рыболовный узел, а потом выяснилось, что он его сам толком не знает. — Он снова рассмеялся, и звук был каким-то особенно светлым, как будто где-то на фоне действительно плескалась вода, пахло солью и ничто не напоминало о том, что есть другой мир. Тот, в котором я живу. Я слушала, не перебивая, позволяя ему говорить. Его голос, такой живой, совершенно не вязался с серостью моего кабинета. На миг даже мелькнула мысль: как бы сейчас было... хорошо, если бы он был рядом. Пусть даже вонял бы рыбой. Пусть даже промёрз до костей. Просто был. Но я не сказала этого. — Встретимся сегодня? У меня. — произнесла с лёгкой паузой, будто проверяя себя на твердость. — Вечером. Если не будешь уставшим. На ужин. — Конечно. Разумеется, — ответил он без тени сомнения. И я почти услышала, как он улыбается. — С такими темпами я и правда скоро у тебя пропишусь. Это, если не ошибаюсь, будет уже третья ночь подряд. — Не надейся, — парировала я сухо. — Это не приглашение остаться. — Понял. Только ужин, без намёков, — сказал он, всё так же мягко, но уже чуть тише. — Ты будешь готовить? — Я не умею. — А, значит, готовлю снова я. Признаю, не против. Я не засмеялась. Даже не улыбнулась. Просто смотрела в пустой монитор перед собой и ловила себя на том, что, пожалуй, слишком глубоко влезла в это. — Освободишься во сколько? — спросила, чтобы перевести тему. — Думаю, к четырём уже буду свободен. А ты? — Позже. Работа. Заеду за тобой. — С радостью, — отозвался он. — Мне нравится, когда ты за мной заезжаешь. Чувствую себя важной персоной. Почти как в кино. Только вместо лимузина твоя машина и твой взгляд, от которого хочется держать руки на коленях и ничего не трогать, чтобы не напугать тебя. Эта фраза, возможно, была попыткой пошутить, но она прозвучала слишком правдиво. И я снова промолчала. — Хорошего тебе дня, Рин, — сказал он наконец, уже тише. — Правда. Пусть он будет спокойным. — И тебе, — отозвалась я ровно. — Люблю тебя, — проговорил он, почти неразличимо, как будто боялся, что я не услышу. Или наоборот... надеялся на это. Я сделала вид, что не услышала. Взяла паузу в секунду и только потом, без изменений в голосе, произнесла: — До вечера. — И повесила трубку. Как образцовая девушка в отношениях. Гениально. Тишина, плотная, как старое сукно, расползлась по кабинету, осела на плечах и пальцах, заставила на мгновение замереть, будто и впрямь могла пролиться каплей с потолка. Я глубоко вдохнула, медленно, с усилием, как будто вбирала в себя не воздух, а собственную волю, холодную, уставшую, выжатую до последнего слова. Заставила себя сесть ровно, положить ладони на стол и снова, будто впервые, посмотреть на кипу бумаг перед собой. Пустое лицо экрана, таблицы, диаграммы, списки. Всё это должно было вернуть мне ощущение контроля. Рабочая рутина, строгая, понятная, иерархичная. Где всё на своих местах, где всё зависит от расчёта, а не от случайного взгляда или тона в голосе. Отчёты. Финансовые сводки. Данные по поставкам. Разгрузки, отгрузки, промежуточные точки, купленные таможни и старые паромы, на которых ещё есть смысл плавать. Я вчитывалась в цифры, пыталась сложить картину, не впуская в неё ничего лишнего. Новая партия шла на Европу. Всё как обычно. Почти. И всё же не так. Прямой маршрут из Луизианы, который ещё месяц назад был надёжен как швейцарский банк, вдруг стал зыбким, как песок: американские таможенники, внезапно поумневшие или слишком ретивые, словно с цепи сорвались. Проверки — жёстче, списки — длиннее, дознания — реальнее. Даже при моей сети связей, даже при всех «договорённостях», которые у меня есть... рисковать стало безумием. Теперь только окольными тропами. Через Мексику. Снова. Пальцы сами листали бумаги, выделяя нужное, цепляя взглядами знакомые маршруты. На этот раз выбрали Энсенада — грязноватый, но удобный порт, где за нужную сумму вопросов не задают, а груз на палубу поднимают с таким же равнодушием, как в супермаркете пробивают бутылку молока. Там всё будет уложено в контейнер, опечатано формально и пущено на воду. Дальше по морю до Албании. Да, именно туда. До бедной, расползающейся на глазах страны, где нужные люди за нужную цену забывают, что у контейнеров бывают документы. Оттуда уже наземным маршрутом через Балканы, Австрию, Германию и до Швейцарии. Ирония не ускользнула от меня. Швейцария. Земля нейтралитета, банковской стерильности и горных пейзажей. Рай. Святой оазис. Всё ещё в некоторых головах — символ чистоты и недосягаемой стабильности. Но нет ничего чище на поверхности, чем то, под чем гниёт чернота. Где роскошь — там деньги. Где деньги — там интерес. И где интерес... там я и мои услуги. Час перетёк в другой. Затем — в следующий. Бумаги обретали смысл, складывались в единую картину, приобретали форму уже не планов, а действия. Секретарю я передала всё аккуратно, с пометками, маршрутами и чёткими сроками, где цифры были важнее чувств, и покинула офис со странным ощущением вычерпанности, словно мне дали разрешение не дышать. Хотя бы на время. Прежде чем отправиться домой, я, всё же, свернула к кабинету Марка. Он был на месте, как всегда, вечно, неумолимо, за ноутбуком, со щурящимся в полглаза взглядом и сутулой, упрямо напряжённой спиной. Он заметил меня, как только я вошла, но даже не попытался сделать вид, что занят. Просто закрыл крышку и уставился прямо. — Ты едешь? — спросила я, невольно поправляя пиджак, будто пыталась зацепиться за жест, который придаёт собранности. — Я сказала Вальтеру, что ужин будет у меня. Он приедет. — Судя по твоему голосу, он до сих пор не в курсе, что там буду я, — ответил Марк, усмехнувшись краем рта, и поднял на меня глаза. Глаза, в которых читалась не ирония даже, а та самая вечная, не меняющаяся за годы... осторожность. Как у бойца перед входом в тёмную комнату. — Езжай. Я подъеду позже. Через полтора часа, может, чуть больше. Нужно заскочить к Ичиро, с ним по тем палёным стволам договорились. Сегодня отгрузка. Он хочет, чтобы прямо в Новый Орлеан всё повезли. Ну, и, как всегда, платит хорошо. Я кивнула. — Славно. Тогда будем ждать. До встречи. Повернулась, чтобы уйти, но всё же остановилась, бросив через плечо: — И, Марк... пожалуйста. Без... — Без оружия, помню, — перебил он, и голос у него был на удивление мягким. Не пренебрежительным, не саркастичным, именно спокойным, даже чуть лениво-забавным. — Да, Рин. Даже без ножа. Всё помню. Не стану пугать твоего патлатого. Я не повернулась. Только сделала шаг к выходу. И ещё один. И всё равно знала — он врёт. Не про оружие, нет. А про остальное. Марк может оставить пистолет, может не взять лезвие, даже пустыми руками прийти. Но внутри... внутри он всё равно будет как порох рядом с искрой. И если Вальтер сделает хоть шаг в сторону, хоть слово скажет не так — всё может закончиться кровью. И всё это будет на моей совести. На моих руках. В моём доме