Часть 20. Признание и правда.

Я подхватила Вальтера у его дома — он вышел с сумкой через плечо, с той самой вечно растрёпанной улыбкой, будто каждое утро для него это небрежно вырезанный из бумаги солнечный луч. В машине он сразу устроился удобно, как будто ему тут и правда было место. И, что самое странное, я не пыталась внутренне этому сопротивляться. Я просто тронулась с места, позволив мотору заглушить собственные сомнения, и вырулила на шоссе в сторону пригорода. Окна были приоткрыты, ветер разметал волосы по плечам, и в этом странном, зыбком промежутке между городом и пустотой дороги мне вдруг пришла в голову мысль, неожиданная в своей обыденности: у него волосы длиннее, чем у меня. Или, по крайней мере, такие же. Струящиеся, чёрные, почти как у женщины, но с ним это смотрелось… гармонично. Не вызывающе и не по-глупому. Вальтер не выглядел женственным, скорее наоборот, его фигура, сильная, вытянутая, была бы абсурдной рядом с чем-то действительно хрупким. Просто я раньше не обращала на это внимания. А сейчас вдруг заметила. Из раздумий меня выдернул его голос, живой, с привычной лёгкостью, как всегда неуместно тёплый и слишком живой для того, чтобы этот день оставался спокойным. — Я рыбой хоть не пахну? — он засмеялся и чуть повернул голову к окну, будто сам проверял. — Рин, правда, отмывался, словно в последний раз, но я тебя еще утром предупреждал... Я чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги. Он умел рассмешить даже тогда, когда я не хотела смеяться. Даже тогда, когда внутренне держала дистанцию и строила между нами стену из холода. Или пыталась. — Всё нормально. Не волнуйся, — ответила я спокойно. Он продолжал говорить, шутить, как будто проверяя, дышит ли кто-то по ту сторону его слов. Но внутри у меня было пусто. Не страшно — просто ровно. Как будто я держалась за собственное спокойствие всеми пальцами, не позволяя себе упасть в ту тёплую воду, которую он пытался создать между нами. По пути мы остановились у супермаркета. И вот там, между полками, сырыми упаковками и запахом кондиционера, я впервые почувствовала, насколько мы действительно разные. Настолько, что это стало почти зримым. Он замер, когда я без колебаний направилась к холодильникам и, не глядя, выбрала упаковку сырого стейка. Я знала, что это дорогое мясо, но и мысли не допустила, что это может быть проблемой. Привычка. Автоматизм. Финансы для меня были инструментом, не эмоцией. Я повернулась и протянула ему пачку, даже не останавливаясь, ведь уже смотрела на витрину с сырами, прикидывая, что будет гармонично по вкусу. — Ты такое готовить умеешь? — спросила, на полуслове, между делом, как будто мы обсуждали нечто обыденное. Он не сразу ответил. Тишина с его стороны продлилась ровно на одно дыхание — затянутое, будто перед прыжком. А потом я услышала его голос. Тихий, осторожный, будто он держал в руках не кусок мяса, а что-то легко бьющееся. — Да… умею, думаю… ничего сложного… Я обернулась. Он стоял с той пачкой в руках так, будто в любой момент готов был вернуть её обратно, как чужую, случайно взятую вещь. — Что-то не так? Ты не любишь красное мясо? — спросила, всматриваясь в его лицо. — Если не хочешь, можем рыбу запечь. Или она тебе за день поднадоела? Он мотнул головой, быстро. — Нет-нет, люблю… просто… может, посмотрим что-то другое? — он почти улыбнулся, но это была неуверенная улыбка, натянутая, как нерв. — Оно просто дорогое. А если я его испорчу? Широкие плечи, сбитые руки, эта несуразная забота о стейке, который я даже не подумала ценить. Он держался просто, спокойно, но я видела — в нём работал страх. Не перед готовкой. Не перед ужином. Перед тем, что может не оправдать. Не справиться. Передо мной, перед ожиданием, перед тем, что эта кухня — моя, дом — мой, и даже воздух — мой. А он здесь чужой. Пока что. Я сделала шаг к нему. Не для того, чтобы успокоить. Не для того, чтобы сказать «всё будет хорошо». Я просто посмотрела на его руки, на этот бесценный для него кусок говядины, и с неожиданной для самой себя мягкостью произнесла: — Ты отлично готовишь. Просто выберем то, что ты хочешь приготовить. Всё остальное — неважно. Он смотрел на меня, будто пытался прочитать не слова, а разрешение. И, кажется, нашёл. Пусть на миг. Пакеты с покупками были благополучно уложены в багажник, а Вальтер не унимался. Уже на выходе из магазина он принялся торопливо, будто оправдываясь, перечислять, сколько всего можно было бы взять дешевле, насколько это было бы разумнее, практичнее… И как-то всё неуместно старался убедить меня в том, что мои же траты — это излишек, необязательная роскошь, а не будничная реальность. Мне даже не пришлось слушать внимательно, чтобы уловить его смущение: оно пробивалось сквозь каждую неуклюжую фразу, каждый неловкий смешок, каждое «да я просто» и «ну ты же понимаешь». Он не замечал, как загоняет сам себя в угол — не мной построенный, не мною же нужный. Я молчала, ведя машину, ловила боковым зрением, как он сжимает ремень безопасности, как шевелятся у него пальцы на коленях, и как взгляд его с каждой минутой всё чаще прячется в окно. Словно бы за ним прятаться было безопаснее, чем от меня. — Я просто… ну, я не знаю. Стейк за сорок долларов — это как-то… много. И сыр... — всё ещё продолжал он, уже, наверное, сам теряя нить, зачем вообще начал говорить. — Я, если честно, вообще не знал, что бывает сыр за такие деньги… Светофор. Красный. Машина замерла на перекрёстке, а я нет. В какой-то миг что-то внутри сорвалось с крючка. Не раздражение, нет. Не усталость. Просто желание. Простое, резкое, сухое желание заставить его заткнуться, прежде чем он окончательно расплескает по салону свою неуверенность. Я повернулась к нему и без предупреждения поймала его лицо ладонями. Он не успел отшатнуться, я резко дёрнула его на себя и поцеловала. Не нежно, не страстно. Просто решительно. Как будто запирала рот замком, как будто пыталась этим жестом стереть все слова, застрявшие у него на языке. — Вальтер… — выдохнула я в его губы, всё ещё держа его лицо, не отпуская. — Ради Бога, умолкни, пожалуйста. Я смотрела в его глаза с холодной сосредоточенностью. Как будто именно сейчас от моей твёрдости зависело, будет ли дальше жить его растерянная, добродушная болтовня. — Это пустяки. Я не вижу смысла покупать продукты хуже только потому, что они дешевле. Он моргнул. Один раз, потом второй. Щёки вспыхнули. Не просто румянец, а пылающий до ушей жар, будто в голове его коротнуло. Он попытался что-то сказать, но я уже развернулась обратно, отпустив его и вернув обе руки на руль. Свет сменился на зелёный, и машина послушно тронулась с места. Остаток дороги прошёл в молчании. Он сидел, прижавшись к двери, с видом сбитого с толку, но… довольного. Смущённого, но искренне счастливого. Удивлённого, возможно, до потери ориентира, но при этом почти умиротворённого. Не сказал больше ни слова. Даже не пытался. Только украдкой поглядывал на меня, словно пытался понять, было ли это всё на самом деле. А я — я просто вела машину. Спокойно, с холодной внутренней ясностью, в которой, как ни странно, поселилось нечто неосторожно тёплое. Он был слишком милым. Абсурдно. Навязчиво. Почти до боли. Машина мягко остановилась у дома, и, по привычке, я потянулась было к багажнику, не задумываясь, машинально, как делала это всегда. Не потому, что хотела продемонстрировать самостоятельность, не потому, что отвергала помощь, просто… моя жизнь вся срослась с автоматизмами. Внутри меня давно не осталось места для того, чтобы делить обязанности на «женские» и «мужские» или ждать от кого-то знаков внимания. Делай — и будет сделано. Всё. Так проще. Так меньше ошибок. Но стоило мне лишь коснуться крышки багажника, как взгляд Вальтера, настолько полный возмущённого упрямства, что на мгновение я даже замерла, дал мне понять: к этим пакетам мне сегодня подступиться не удастся. Он перехватил инициативу с той редкой для него уверенностью, когда смешная на первый взгляд категоричность выглядела почти благородно. Что ж, если он так хочет… пусть играет джентльмена. Мне же проще — меньше телодвижений. Дома встретила привычная тишина, будто стены знали нас и заранее подчинились вечерней рутине. Пакеты с глухим шорохом легли на кухонный остров, и почти сразу пространство наполнилось ощущением суеты, лёгкой, теплой, почти бытовой, но сдержанной. Подготовка к ужину — видимость нормальности, хоть и условная. Я, как всегда, не бралась за плиту. Нет, не из гордости. Просто неумение, соединённое с безразличием. Я до сих пор не могла понять, не люблю ли я готовить… или просто не научилась и мне лень это менять. Ответственность за мясо легко и беспрекословно легла на плечи Вальтера. Его это радовало, а мне — облегчение. Я тем временем занялась закусками, нарезая сыр и вяленое мясо с почти механической точностью. Лезвие ножа двигалось в такт мыслям, отсекая тревогу от беспокойства, воспоминания от предчувствий. — Кстати, — бросила я мимоходом, закидывая в рот оливку, — Марк заедет. На ужин. Повисло короткое, но плотное молчание. Тонкое, почти напряжённое — не потому, что он не знал, что сказать, а потому, что пытался скрыть волнение. Я уловила, как внутри него, как в стеклянной банке, вспыхнула радость. Он же воспринял это как знак. Как шаг навстречу. Мол, наконец-то, я решила свести его со своим "братом". Господи, Вальтер… знал бы ты, скольких внутренних демонов мне пришлось перебить, прежде чем произнести это вслух. Знал бы ты, каким был разговор с Марком… каким он всегда бывает, когда дело касается меня. Как бы всё это не закончилось домашней поножовщиной... Он подкрался сзади, обнял меня мягко, словно не до конца был уверен, что имеет на это право, и уткнулся губами в плечо. Поцелуй осторожный, почти детский, как касание влажного лепестка, скользнул по коже, заставляя сердце на мгновение запнуться. Я не обернулась. Просто стояла, держа нож и стараясь не думать о том, насколько непривычно чужое тепло у себя за спиной. — Ты же не хотела, чтобы мы знакомились, — пробормотал он, всё ещё прикасаясь ко мне. — Передумала? — Я всё ещё не хочу, — тихо сказала я, не глядя на него. — Это он захотел. — Рин… по-моему, ты драматизируешь. Он ведь просто беспокоится о тебе. Что в этом плохого? — Вальтер говорил почти весело, стараясь приободрить и меня, и себя. — Я, наоборот, рад. Думаю, мы найдём общий язык. Вот именно. Он беспокоится. Слишком. Много лет. До самопожертвования. До слепоты. До паранойи. И если я наивно надеялась, что Вальтер сможет зацепить его как человек — то с каждым часом понимала, что будет только хуже. — Вот именно, Вальтер, — выдохнула я, нарезая последний кусочек мяса и откладывая нож. — Он беспокоится. И по этой причине… пожалуйста. Без шуток. Без дурацких намёков. Без комментариев в его сторону, даже если тебе покажется, что это смешно. Просто… не стоит. Он вспыльчивый. И мне не хочется устраивать бойню посреди кухни. Он промолчал. Осторожно. Так, как будто впервые действительно задумался о сказанном. А я снова посмотрела на нарезку. Ровные линии, как следы от ран. Такие же аккуратные, такие же без крови. Пока что. Мясо с шумом зашипело на раскалённой сковороде, и Вальтер будто на время провалился в себя, с той особенной концентрацией, в которой было что-то почти трогательное. Я не сразу осознала, что уже несколько секунд просто пялюсь на него. Не «смотрю», не «наблюдаю», не «бросаю взгляд», а именно пялюсь. Без стыда, без смущения, с тем спокойным правом, которое появляется, когда кто-то становится твоим. Моим. Мой Вальтер. Мой мужчина. Разве я не могу позволить себе иногда просто полюбоваться? А ведь было на что. Широкие ладони уверенно обхватывали ручку сковороды. На тыльной стороне — выпирающие вены, будто подсказки к его внутреннему напряжению, к тем силам, которые он всегда держал под контролем. Рукава были закатаны, открывая крепкие предплечья, и я внезапно осознала, что они, возможно, толще моих бедер. Конечно, я утрирую. Но, в любом случае, смотреть было приятно. Не просто приятно — гипнотически. То, как под кожей двигались мышцы от каждого мелкого движения, как сосредоточенно он следил за температурой и переворачивал стейки… Блаженство. Чистое, ничем не замутнённое блаженство. Эстетика мужественности. Воплощённая безопасность, сила и уязвимость. Да, Ичиро тогда в баре был абсолютно прав — редкий случай, когда его похотливое восхищение оказалось не преувеличением, а точным попаданием. Вальтер и впрямь был живой скульптурой, сложенной не из мрамора, а из нежности и жара. Я потянулась к шкафчику, достала бутылку вина, поставила на стол, собираясь что-то сказать — может, шутку, может, просто выброс слов, чтобы сгладить неожиданную волну интимного восхищения… но не успела. Входная дверь распахнулась резко, с той самой нехваткой такта, которая была для него нормой. — Господи… — выдохнула я, не поворачиваясь. — Марк. Ну научись уже стучать. Если не в кабинет, то хотя бы в дом. Пошла ему навстречу, пока Вальтер продолжал сервировку, аккуратно, по-своему трепетно раскладывая мясо по тарелкам. Быстрый взгляд — и облегчение. На Марке не было привычной портупеи. Без оружия. Спасибо, что хотя бы это услышал, понял, принял. Не пришёл, как на зачистку. — Ну и где твой патлатый? — спросил он на входе, даже не притормозив. Как всегда: не в лоб, а кувалдой. — Марк. Имя. У него есть имя, — тихо, но с нажимом, без попыток скрыть раздражение. Оно капало в голосе, как вино на скатерть — немного, но заметно. — Ладно. Где твой Вальтер? — На кухне. Ужином занят. Пошли. Он прошёл вперёд с той уверенностью, будто это его дом. Его территория. Его кухня. Я шла рядом, с внутренним напряжением, которое расползалось от ключиц к запястьям. Раздражение смешивалось с бессилием: да, Марк мне близок. Да, он старший. Да, он семья. Но, чёрт возьми… не здесь. Не так. Не сейчас. Это не его пространство. Это мой дом. Я здесь хоть на что-то имею право. Хоть на крохотные границы. Когда мы вошли на кухню, я успела заметить, как быстро изменилось лицо Марка. Насколько стремительно соскочила с него вся эта показная грубость — как маска, сброшенная за ненадобностью. Осталась только сосредоточенность, жёсткая, почти выжженная временем. Он стоял, как проверяющий, как хищник, как человек, которому не нужно говорить, чтобы доминировать. И я, чёрт возьми, знала это лицо. Я выросла рядом с ним. Я знала, что значит эта тишина... К сожалению... Он протянул руку. — Марк, — коротко. Уверенно. Сухо. Почти без выражения. — В-Вальтер, — отозвался Вальтер. Немного тише, чем обычно. Почти шёпотом. Рукопожатие. Короткое, как вспышка. Сухое, как пыль после выстрела. И я уже чувствовала, как всё начинает медленно сползать в тревожную тишину. Хотя Вальтер был выше — в этом контакте он сжался, словно стал меньше. Как будто с Марком исчез воздух, а вместе с ним и уверенность. Марк выглядел угрожающе даже в обычной одежде, без пистолета, без рыкания, без ярости. Всё дело было в его взгляде — тяжёлом, как кувалда, точном, как прицел. В пассивной агрессии, что клубилась вокруг него, как сигаретный дым. Эту ауру можно было почти потрогать руками — густую, настороженную, как перед грозой. Я сжала зубы. Боже, этот вечер будет трудным… Марк бросил взгляд на сервированный стол, и его глаза почти сразу остановились на бутылке вина, на которой красовалась этикетка "Château La Nerthe Châteauneuf-du-Pape", хорошее, благородное, терпкое, как вечер, к которому мы стремительно приближались. Он даже не попытался скрыть, что увидел её первой. Оглянулся, и с той самой напускной, фальшиво-ласковой интонацией, которую я ненавидела с детства, когда он хотел чего-то добиться, притворяясь мягче, чем есть, сказал: — Рин, солнышко… У тебя, вроде как, была бутылочка "Château Margaux 2000", помнишь? Принесёшь его? Раз уж вечер у нас такой… знаковый. Это было не про вино. Никогда не было. Я слишком хорошо знала Марка. До жестов, до пустот между словами. Это было не предложение, а приказ, замаскированный под заботу. Он хотел, чтобы я вышла. Хотел остаться с Вальтером один на один. И я не спросила «зачем?», не закатила глаза, не послала его к чёрту — просто поднялась, направилась к отцовскому кабинету, где, действительно, хранилось то самое вино, и при этом меня едва не выворачивало изнутри. Мне не нужно было представлять, что он скажет — я знала. Я чувствовала это, будто стояла в поле перед грозой, когда молнии ещё не ударили, но воздух уже напитан электричеством, и кожа поёт от напряжения. Открыла шкаф. На полке стояла та самая бутылка, вся покрытая лёгкой пыльной вуалью. Я вытерла её подолом рубашки и, уже почти вернувшись, задержалась у двери. Не знаю, зачем. Нет — знала. Хотела всё-таки услышать. Хотела знать точно. Хотела получить подтверждение своим тревожным мыслям. — Значит так, патлатый, — голос Марка прорезал тишину кухни, как нож по мокрой ткани. Жёсткий. Холодный. Без следа той фальшивой нежности. — Если ты, какого-то хуя, решил, что вообще хоть на процент достоин к ней приблизиться, имей в виду: я с тебя, сука, глаз не спущу. Я закрыла глаза. Вдохнула. Посчитала до трёх. Но осталась стоять. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, как выстрел. И я слышала, что Вальтер молчал. Не пытался оправдаться, не встревал. Молчание в этом случае было умным выбором. Молчание — тоже оружие. — Если на ней хоть один синяк будет… или она мне расскажет, что ты её обидел, а поверь, она расскажет, я клянусь тебе: я тебя лично четвертую и в Миссисипи скину. Рыбы тебя, сука, съедят. Услышал? — Д-да… — голос Вальтера был тише обычного. Хрипловатый, срывающийся на вдохе. Я не могла больше позволить Марку продолжать. Не потому что боялась за Вальтера — хотя и это тоже. Просто потому, что нельзя было пускать Марка дальше. Ни в эту ситуацию. Ни в моё пространство. Ни в мой выбор. Вернулась. Тихо. Уверенно. Поставила перед ним ту самую бутылку. Его любимое. Конечно, губа не дура. Мой отец в нем вкус воспитывал. Протянула без слов, без комментариев. Просто — вот. Бери. Забирай. Замолчи. А Вальтер… на нём не было лица. Он стоял, будто только что вышел из-под ледяного душа, глаза расфокусированы, губы плотно сжаты, даже пальцы немного подрагивали, будто судорожно сдерживая что-то, что не должно вырваться наружу. И я стояла напротив него с этой бутылкой в руке и думала только одно: Боже… за что мне всё это?… Когда Марк ушёл в ванную вымыть руки, смыть, наверное, собственную агрессию под видом гигиены, я мягко скользнула ближе к Вальтеру и стиснула его ладонь в своей. Он дрожал. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, как дрожат влажные листья в утреннем ветре, когда солнце ещё не встало, но предчувствие жары уже давит изнутри. Я не осуждала его. Да кто бы устоял? Рыжий цербер, которому я позволила войти в мою жизнь слишком глубоко, умел запугивать и без необходимости поднимать голос. В его взгляде, даже в походке, читалась та самая крайняя граница, за которой начинается смерть. Он был этим… насквозь. Не фальшь, не маска — суть. Просто я к нему привыкла. Я знала, как с ним. Я знала, когда отступить, а когда наступить. Я наклонилась, уткнулась лбом в грудь Вальтера, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Вдохнула, чуть дрогнув. — Понял теперь, почему я не хотела вас знакомить? — прошептала почти беззвучно, в ткань его кофты, не поднимая глаз. — Всё хорошо, Рин, — отозвался он, и голос у него был мягким, даже слишком. — Он просто… просто переживает за тебя. Его можно понять. Сейчас выпьем, расслабимся. Я думаю, всё будет хорошо. Я не стала спорить. Не из покорности, не из желания подыграть мужчине. Я просто слышала: он сам не верил в то, что говорил. Каждое слово звучало, как тонкий пластырь на открытом переломе, будто если говорить спокойнее, всё само собой утихнет. Но тело выдавало больше, чем голос. Его ладони всё ещё дрожали в моих, и это дрожание было куда правдивее его успокоений. Когда Марк вернулся, пахнущий мылом и какой-то яростной чистотой, мы сели за стол. Я расположилась ближе к Вальтеру не из нежности, а как охрана: если Марк решит действовать, я хотя бы смогу его остановить. Или… попытаться. Вино тихо плескалось в бокалах, столовые приборы звенели, создавая ту особенную иллюзию уюта, которая обычно сопровождает ложь. Я молчала. Не потому что не было тем, а потому что эти темы не пересекались: то, о чём я могла говорить с Марком, и то, что звучало бы органично с Вальтером, лежало на разных берегах, разделённых языковой бездной. Словам просто не находилось моста. И всё же начинать не пришлось. Марк оказался быстрее. Он прервал тишину, не успела я даже сделать первый глоток: — Патлатый… Но я тут же его перебила. Жёстко. Резко. Не поднимая глаз от тарелки, как будто именно в этом молчаливом отказе был мой удар. — Вальтер. Имей уважение к тем, кто в моём доме, Марк. Это ты здесь гость. — Блядь… Как скажешь, — пробурчал он. — Окей, Вальтер. Давай откровенно: ты с ней ради бабла? — Марк! — голос сорвался у меня неожиданно громко. Я даже не успела подумать, прежде чем это вырвалось наружу. Такое хамство… такое открытое, прямое и отвратительное... Оно ошарашило. Но я не успела продолжить, как Вальтер, не выдергивая руки из моей, сжал мои пальцы и ровно, почти по-деловому, но сдержанно, ответил: — Нет, Марк. Вам не о чем беспокоиться. Меня не интересуют финансы Рин. Я с ней не из-за этого. И, странным образом, я ему верила. Без вопросов. Без внутреннего «а вдруг». Потому что я помнила, как всего час назад он убеждал меня купить мясо и сыр подешевле, стоя у полки супермаркета, почти с паникой в голосе, не из жадности, а потому что всерьёз боялся, что я трачу на него больше, чем должна. Такая тревожная нежность не может быть притворной. Она не играется. Она или есть, или её нет. — Ммм, охотно верю, — протянул Марк, закатив глаза. Его голос был насквозь пронизан сарказмом, слова прилипали к зубам, как жеваная бумага. Он медленно, но верно поднимал моё внутреннее давление. Хотелось швырнуть бокал, вскочить, выгнать его к чёрту. Но каждый раз, когда я уже готова была вспыхнуть, Вальтер касался меня взглядом. Не осуждающе, не прося, он будто говорил: Я справлюсь. Не переживай. Дай мне это выдержать. И я старалась. Но внутри всё равно дрожало. Потому что я знала, кто такой Марк. Знала, на что он способен. А Вальтер — нет. И именно это пугало меня сильнее всего. Марк налил себе вина. Почти до краёв — привычка, как у пьяницы, но пил он медленно, по чуть-чуть, растягивая процесс, словно вином вымачивал язык перед очередной подколкой. Его лицо сохраняло внешнюю невозмутимость, но глаза были слишком живые, слишком внимательные, слишком острые. Он всматривался в Вальтера так, как охотник всматривается в добычу, ожидая, когда та сделает первую ошибку. Или просто первый вдох, чтобы среагировать быстрее. — Ну, Вальтер… — протянул он, смакуя имя, как редкое блюдо. — Расскажи-ка нам что-нибудь. Например, чем ты вообще занимаешься, когда не строишь глазки моей девочке? Я поморщилась. Слишком слащаво прозвучало. «Моя девочка». Присвоение через иронию. Неприкрытый доминирующий тон. — Марк… — устало выдохнула я, не глядя на него. — Я прошу. — Ты просишь, а я просто интересуюсь, — почти ласково бросил он, не отводя взгляда от Вальтера. — Это нормально, разве нет? Мы тут ужинаем. Вино, свечи, вся хуйня. Почему бы не поболтать? Вальтер сглотнул, будто пытаясь унять ком в горле. Он сидел прямо, собранно, но я заметила — пальцы дрожат. Почти незаметно, только если всматриваться. Я всматривалась. — Сейчас я подрабатываю на продуктовом заводе днём, а если дают ночные смены, то на строительном складе, — спокойно ответил он. — Таскаю ящики. Просто грузчик. — Грузчик… — протянул Марк, как будто пробовал слово на вкус и находил его подозрительно тухлым. — Это хорошо. Мускулы, всё такое. А зарплата? Ну, знаешь, чисто по приколу, сколько ты там зарабатываешь за месяц? — Зависит от смен, — по-прежнему ровно произнёс Вальтер. — Бывает, шестьсот. Бывает, восемьсот. Если совсем повезёт — тысяча. Такое, правда, редко бывает, но все же, порой везет. Марк кивнул с преувеличенной серьёзностью, как будто записывал показания. Сделал глоток, шумно втянув вино через зубы. — Тыща, говоришь… Мда. И всё, да? Копейки же... — Марк. — Я уже не просила, я предупреждала. Голос стал ниже, жёстче. — Это переходит границы. — Я просто вопросы задаю, — пожал он плечами, изображая невинность. — Обычные. Не бью же его по лицу. Пока. — Он снова повернулся к Вальтеру. — Ладно. Допустим. Деньги, хуй с ними. Не все же обязаны быть в костюмах и на Майбахе, верно? Ты не богатый, уже плюс, что не притворяешься. А вот скажи мне, если не бабки… тогда почему она? Молчание повисло. Вязкое, глухое, почти маслянистое. Я почувствовала, как Вальтер чуть сильнее сжал мою руку под столом, и тут же попытался ослабить хватку, словно испугавшись, что причинил мне боль. Он посмотрел на Марка и ответил медленно, осторожно, будто ступал по льду. — Потому что я её помню. Когда она играла на скрипке в музыкальной школе. Я на пианино, она на скрипке. Мы были маленькие. Я просто... запомнил. А когда увидел её снова — узнал. С Рин интересно, хоть она и тихая очень... И, может, она этого сама не замечает, но она очень меня поддерживает... Он не оправдывался. Не защищался. Говорил просто и тихо, и я знала — это не игра. Это было правдой. Марк выдержал паузу, глядя в лицо Вальтера. Долгую, молчаливую, тяжёлую. — Мило. Прям как в сопливой мелодраме, — наконец усмехнулся он, и это прозвучало так, будто он вытер рот чужими чувствами. — Ты ещё скажи, что любишь её. — Люблю. — Сказал Вальтер. И я не повернулась на него, не дернулась, не сделала ни звука. Только вдохнула. Медленно. Глубоко. Я не знала, готов ли он был это сказать, или сказал от страха, или от того, что в нём уже не было выбора. Но он это сказал. Перед Марком. Передо мной. Перед Богом, если тот нас слышал. Марк откинулся в кресле, закатил глаза, иронично рассмеялся, коротко и глухо, словно плюнул в пустоту. — Заебись. Просто охуенно. Значит, вот так просто, да? Ты сраный грузчик, без копейки за душой, но зато с воспоминаниями про музыкалку и большой любовью. Блядь, Рин, ты серьёзно? — Он тебе ничего плохого не сделал. — Я подняла взгляд, холодный и тяжёлый. — Он вообще никому ничего не сделал. Так чего ты добиваешься, Марк? Хочешь сломать его, что бы я опять осталась одна? Поздравляю, ты почти справился. — Я просто делаю то, что должен, — буркнул он, отводя взгляд. — Кто-то же должен думать головой, пока ты вот этим всем увлечена. — Этим всем? — переспросила я, чувствуя, как щёки медленно начинают гореть. — Ты называешь его «этим всем»? Но Вальтер сжал мою руку снова. Осторожно. Неуверенно. И снова сказал спокойно: — Всё нормально. Я понимаю беспокойство Марка... Марк прищурился и в упор посмотрел на него. — Ты всегда такой, а? Такой вежливый. Типа приличный? Или это только пока под прицелом? Вальтер не отвёл взгляда. Дышал ровно. Но я всё ещё видела — пальцы его дрожат. — Всегда, — произнёс он. — Мне нечего скрывать... Марк хмыкнул и отхлебнул ещё вина. Челюсть его сжалась, в виске заходила вена. Но он замолчал. Впервые за весь вечер. Я хотела сказать спасибо. Хотела — но не смогла. Просто сидела рядом, чувствуя, как под кожей дрожит тревога. Потому что знала: это только первый раунд. Марк положил вилку, не доев, и подался чуть вперёд, опершись локтями о столешницу, будто разговор его интересовал куда больше, чем еда. Он хмыкнул, скосив взгляд на Вальтера, и словно в этом взгляде уже заранее извинился передо мной, по-особенному, по-своему: с усмешкой, в которой сквозила одна лишь бесконечная череда поддевок. — Слушай, Вальтер, — начал он, потягивая вино, — я вот всё думаю. Ты же парень, ну, мягко говоря, из очень скромных обстоятельств, верно? Ни хрена за душой, кроме рубашки с плеча. А она... ну, ты сам понимаешь... У неё пальто стоит, как твоя месячная зарплата, если не больше. Я напряглась. Не потому что это было неправдой, Марк никогда не врал, он бил исключительно по слабым местам, по тем, о которых сам предпочитал бы молчать, а потому что говорил он это с такой сальной доброжелательностью, что от одного его тона хотелось вымыть уши. Вальтер не ответил. Лишь чуть опустил взгляд в бокал, поставив его ближе к себе. — Марк, — строго выговорила я, — хватит. Мы не за этим собрались. — А за чем, Рин? — Он повернулся ко мне, всё так же притворно спокойный. — Что бы я сидел тут, как еблан, и делал вид, что верю во всё это розовое дерьмо? Он тебе кто, а? По-настоящему кто? Ну, учились вместе в музыкалке, окей, было дело. А дальше что? Он тебе ровня? Он вообще понимает, с кем связался? — Ты забываешься. — Я держалась за край стола, чтобы не сорваться. — Знай своё место, Марк. В этом доме ты гость. И прежде чем открывать рот, подумай, с кем говоришь. На секунду тишина провисла над столом, как нитка, натянутая до предела. Марк усмехнулся, так, будто только этого и ждал, как будто ему специально нужно было, чтобы я сказала это вслух, чтобы он мог ответить именно так, как хотел. — А твой патлатый вообще в курсе, с кем он говорит? — Я резко обернулась, готовая остановить его, но он, не дожидаясь, повернулся к Вальтеру, ткнув в его сторону пальцем. — Она тебе хоть намекала, чем на жизнь зарабатывает? Или ты думаешь, такие дома просто так появляются? Думаешь, в музыкалке научили бабло рубить? — Закрой рот. — Мои слова были тихими, но в них не осталось ни одной крупицы терпения. Марк даже не дёрнулся. Он просто продолжил, с тем самым выражением лица, которое всегда появляется у него в бою, когда он понимает, что выиграл. — Она оружейник. Не собиратель в гараже, нет. Она поставляет стволы. Ты ж понимаешь, это не про охоту с батей в выходные. Это про рынок, про схемы, про весь этот… криминальный мирок, в котором фамилия Томануро, между прочим, звучит, как приговор. Я не шучу. Про неё слухи по всему сектору ходят. Мелкая, но работает на старую систему. Ты вляпался, брат. Вальтер побледнел. Настолько резко, что я впервые испугалась, что он просто встанет и уйдёт. Или хуже — спросит. Что именно я делаю. С кем. Зачем. И как глубоко всё это уходит. Но он молчал. Не выронил ни звука. Только сжал губы, будто глотал какую-то правду, что уже не помещалась в горле, и отвёл взгляд в сторону. Мне хотелось бросить что-то, закричать, опровергнуть, но всё было бы напрасно. Марк всё сказал. И сказал именно так, как хотел. Я протянула руку к бокалу, но не для того, чтобы сделать глоток. Я просто взяла его, подняла… и выплеснула содержимое прямо в лицо Марку. Оно стекло по его щетине, по вороту рубашки, по щекам, словно кровавое причастие, и он на мгновение застыл, с тем самым выражением удивлённого зверя, которого ударили неожиданно. — Уходи. — Я стояла, выпрямившись, будто внутри меня поднялась волна, ставшая костяком. — Сейчас же. Иначе я забуду, что ты мне когда-то был кем-то большим, чем просто пёс с поводка. Марк не сказал ни слова. Он только откинулся на спинку стула, вытер лицо рукой и усмехнулся. — Ну-ну… — прошептал он, и в этом было что-то по-настоящему обидное. — До встречи на роботе, Рин. Он встал, не прощаясь, и ушёл, хлопнув входной дверью. А за ним повисла тишина. Гулкая, как выстрел. И я осталась стоять, чувствуя, как под кожей стучит всё — от ярости, от боли, от бессилия. А Вальтер… он просто смотрел в пол. И ничего не говорил. Тишина была не просто тишиной — она казалась оглушительной, как если бы в закрытом помещении прогремел взрыв, и теперь по воздуху медленно опускалась пыль. Никакого звона в ушах, но будто сам воздух вибрировал остатками того, что только что произошло, и с каждой секундой становился тяжелее. — Рин... это правда? — раздалось наконец. Голос Вальтера был почти неслышным, он произнёс это с такой осторожностью, будто каждое слово было угрозой для него самого. Словно спрашивая не про информацию, а про приговор. Я обошла его, не глядя в глаза, и направилась к столу. Руки начали собирать тарелки, всё ещё наполненные едой, которая теперь казалась нелепой декорацией, частью какого-то абсурдного спектакля. — Я вызову тебе такси, — произнесла я ровно, стараясь удержаться в пределах привычного ритма, будто автоматизм спасёт от того, что внутри уже клокотало. Он сидел неподвижно. Застыл, как будто любое движение могло быть расценено как попытка побега. — Почему ты не сказала? — Всё так же тихо, но уже с лёгким надломом. Не упрёк. Просто боль. Меня будто прорвало. В груди что-то дрогнуло, и вырвался нервный смешок, чужой, сдавленный, как звук, случайно задетый на старом диктофоне. Я резко поставила тарелки обратно на стол и, развернувшись к нему, не сдержалась: — Не сказала что? Что я оружием торгую? Прекрасный, правда, повод для милой беседы. Чудесный. Надо было сразу, ещё до десерта: «Кстати, я занимаюсь нелегальным сбытом оружия, ты как к этому относишься, Вальтер?» Он открыл рот, хотел что-то сказать, но я уже пошла по кругу, вернувшись к сбору посуды, к попытке затолкать хаос в структуру тарелок и столовых приборов. — Это всё была ошибка. — Я говорила уже больше себе, чем ему. — Нам не стоило начинать. Не стоило даже приближаться. Не стоило… вообще ничего. — Рин… — снова позвал он. — Не стоило, — продолжала я глухо, — звать Марка домой. Не стоило делать этот ужин, не стоило… — Голос срывался, я с силой сгребала остатки еды в одну тарелку, не чувствуя пальцев. — Всё это было обречено с самого начала… — Рин! — Голос Вальтера взвился, не крик, но, пожалуй, самое громкое, что я когда-либо от него слышала. Он поднялся, и я только теперь поняла, что он вообще говорил. — Я не хочу уходить. Я замерла. Медленно обернулась, не веря. Не понимала. Он что, всерьёз? Он неправильно понял, или... не услышал? — Что? — Ну... если ты выгоняешь — я уйду. Конечно, уйду. Но если нет… если есть хоть малейший шанс, я хочу остаться. На миг всё опустело — внутри, снаружи, в этом доме, на этом свете. Я смотрела на него, не узнавая. Не укладывалось. Он стоял там — всё тот же высокий, черноволосый, насквозь чуждой всей этой обстановке. И говорил так, будто это всё неважно. — Ты совсем с ума сошёл? — Я снова нервно рассмеялась, на этот раз с ноткой отчаяния. — Вальтер, ты вообще понимаешь, во что ввязался? Марк ведь не шутил. Это не роль. Это не игра. Я правда этим живу. По-настоящему. — Я верю. — Его голос был тихим, но без колебаний. — Я не думаю, что ты врёшь. Я не идиот. Он подошёл. Спокойно, без надрыва. Мягко, как будто подходил не ко мне, а к какой-то испуганной птице, которую нельзя было спугнуть. Забрал у меня из рук тарелки, я и не поняла сразу, что больше их не держу. Он отнёс их к раковине, аккуратно поставил, вытер ладони и вернулся. И обнял. Не уверенно, не неуверенно, просто обнял, как будто всё вокруг рушится, а это единственное, что ещё можно спасти. — Я уйду, если ты захочешь, — произнёс он мне в волосы. — Но если тебе интересно моё мнение — я не хочу. Я хочу остаться с тобой. Кем бы ты ни была. Я стояла, не двигаясь. Ни слов, ни слёз, ни мыслей. Только сердце глухо стучало где-то в глубине, напоминая, что я жива. Он чуть отстранился, взглянул в глаза с каким-то жалким, искренним упрямством. — Ты, может, думаешь, что я идиот. Пусть. — Он тихо улыбнулся и склонился ко мне, легко, почти не касаясь, прижался губами к моим. — Но когда я сказал Марку, что люблю тебя, я не врал. И даже если ты правда та, о ком рассказал Марк... Или кто угодно. Всё равно люблю. И в этой тишине, в которой пыль уже осела, а взрыв всё ещё гудел где-то внутри меня — я поверила. Не в себя. Не в то, что он справится. А в то, что он, несмотря ни на что, остался. — Ты понимаешь вообще, что это всё… не как в фильмах, да? — голос мой был сдержан, но внутри поднималась тягучая усталость. — Это не красивая история про «крёстного отца», где всё по чести, по иерархии, по каким-то правилам. Там хотя бы был пафос. А здесь нет. Только грязь и постоянный страх. Это не мир благородных преступников, это… болото. — Рин, — откликнулся он негромко, — я, конечно, в основном умею только ящики на складах таскать, но, поверь, тупым быть — не та роскошь, которую я себе позволял. Я понимаю. Я смотрела на него с какой-то почти бессильной яростью. Не на него, не на его наивность — на себя, на жизнь, на всё, что вынудило меня в свои восемнадцать выговаривать вслух такие вещи, будто я старая женщина, успевшая пережить несколько войн. — Вальтер… Просто пойми. У меня… врагов не перечесть. Я даже не уверена, что знаю их всех. Я половину этих людей в лицо не видела, но они уже желают моей смерти. И не в метафорическом смысле — по-настоящему. Каждый выход из дома, каждая встреча, каждая сделка — как вытянуть револьвер с одним патроном и не знать, чей будет выстрел. И если ты останешься рядом, если будешь со мной, это станет и твоей реальностью. — Пускай. — Ты идиот? — сорвалось у меня, сухо, нервно. — Или ты просто не слышишь, о чём я тебе говорю? Если кто-то… нет. Когда нужные люди узнают, что ты со мной, ты автоматически становишься мишенью. Даже если ты вообще ни при чём, даже если пальцем не коснёшься ничего из моего дела. Они всё равно будут считать, что через тебя меня можно достать. — Ну и? — спокойно отозвался он. Меня тряхнуло от этого «ну и», как от пощёчины. Будто я здесь рассказываю не про перспективу умереть под гаражом от удавки, а обсуждаю правила настольной игры. — Ну и?! — Я резко отстранилась, в голосе был срыв. — Да ты сдохнуть можешь, Вальтер! Ты понимаешь это вообще?! Умереть, по-настоящему! Это не кино, не игра, это не просто опасность, это, блядь, конец! Он не вздрогнул. Не отступил. Просто смотрел на меня, чуть склонив голову, как будто разглядывал что-то во мне, чего я сама себе не разрешала видеть. — А что, по-твоему, у меня есть такого, за что стоит держаться? — тихо спросил он, даже не обвиняя, просто… спрашивая. — Эмма умерла. С родителями я не общаюсь. Им плевать на мою жизнь, как и мне на их. Друзей... ну так, парочка на полразговора. Работаю где попало, кем попало, живу в полуразвалившемся доме с гнилыми стенами и питаюсь из уценки, потому что это дешевле. Как ты думаешь, это та жизнь, за которую стоит цепляться? Он не приблизился, не схватил за руку, не повысил голос. Но в этих словах было что-то громче крика, тот сломанный, больной металл в голосе человека, который прятал всё это под улыбками, под странным весельем, под разговорами ни о чём. Словно вся его доброта, вся эта светлая, странная мягкость — была последним заслоном от пустоты. — Рин, я никто. И зовут меня никак. А ты… ты пока что лучшее, что со мной случалось. Вообще. И если есть хоть малейший шанс, что это может остаться со мной, я за него вцеплюсь. Даже если цена — пуля в лоб. Даже если цена — страх каждую ночь. Я готов платить. Потому что я хочу быть с тобой. Просто быть рядом. Мне с тобой… хорошо. Понимаешь? Это звучит глупо, банально, я знаю, но, чёрт, Рин... Он замолчал на миг, вдохнул, будто собираясь прыгнуть в воду с камнем на шее, и выдохнул хрипло, надрывно: — Да, ты странная. Иногда отстранённая. Иногда совсем не здесь. У тебя явно шкаф забит скелетами. Но мне всё равно. Я готов их любить тоже, если это значит, что ты останешься со мной. И прежде чем я успела хоть как-то осмыслить, что происходит, он рухнул на колени, будто ноги отказали. Обхватил меня за бёдра, прижался лбом к моим коленям. Это не был жест красивого признания, не пафос. Это было… отчаяние. Тихое, без театра. Настоящее. Как крик души, высказанный шёпотом. — Рин… пожалуйста… просто разреши мне остаться. Я застыла, глядя на его волосы, на дрожащие руки, обвивающие мои ноги, и не могла пошевелиться. Не от страха — я не боялась его. И не от жалости — он не просил жалости. Я просто впервые видела, как кто-то так искренне выбирает меня, зная всё. Не «несмотря на», а «вместе с». И это было страшнее смерти. Я просто... не понимала, что делать. Будто тело ещё принадлежало мне, а сознание где-то далеко, в другом помещении, в другой жизни. Он вжимался в мои ноги с такой силой, с таким отчаянием, будто если отпустит — то исчезнет, растворится, утонет в чём-то, что навсегда заберёт его у меня. А я стояла, как статуя, пустая изнутри, с застывшей искрой в груди, не способная ни пошевелиться, ни что-то сказать. Всё зависло. Вся моя мысль — программа, перегруженная бессилием. Всё, нет связи. — Вальтер… пожалуйста… — хрипло сорвалось с моих губ, и я даже не была уверена, прошептала это или только подумала. Потому что не понимала, как мы дошли до этого. Когда это всё стало таким глубоким, таким настоящим?.. Он не ответил. Только его плечи начали дрожать, сначала едва заметно, как подрагивает лист в начале ветра, а потом крупнее, рваней. Я знала эту дрожь. Секунда — и он разрыдается. По-настоящему. И в этом было что-то невыносимое — видеть, как рушится не он, а то, что он так долго в себе держал. Моя рука сама собой легла ему на голову. Осторожно, почти несмело. Я провела пальцами по его волосам, длинным, мягким, спутанным, машинально, как будто это был единственный способ сказать: «Я слышу тебя». Я не умела утешать. Никогда не умела. Но тело само знало, что делать, когда разум отказывал. — Я не хочу выгонять тебя… — наконец произнесла я, и в голосе моём было не разрешение, а приговор. Подписанный им. Мною. Судьбой. Потому что как бы я ни ненавидела свою мать, как бы ни отвергала её образ в своей памяти, всё же... отец когда-то поступил точно так же, как я поступаю сейчас с Вальтером. Он принял её. Принял в свою жизнь. А потом умер, а она с ним. В один день, не от одной пули, но от одной руки. Вместе. Они всегда были вместе. И погибли тоже вместе. — Вальтер… встань… — прошептала я, потянув его за ткань кофты, чуть дрогнувшим движением. Он поднялся сразу. Не медля, не сопротивляясь. Его движения были неловкими, почти болезненными, как у человека, который не верит в то, что его только что простили за что-то, что, как он думал, простить нельзя. Его глаза… в них не было слёз. Но было нечто страшнее — надежда. Сырая, тяжёлая. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала. Не могла позволить ему это озвучить. Я начала первая. — Раз ты знаешь. Раз ты действительно готов это принять… — голос мой был ровен, холоден, почти деловой, как будто всё уже тысячу раз отрепетировано в голове. — Значит, будут правила. Чёткие. Без исключений. — Правила?.. — выдохнул он, с хрипом, с сомнением. Будто не верил, что я действительно это говорю, что не прогоняю, не закрываю перед ним дверь. — Да, — продолжила я, смотря в его лицо, пытаясь зафиксировать каждую деталь, как будто хотела запомнить его навсегда, вдруг это всё равно конец. — О тебе узнают. Поверь, узнают. У меня слишком много глаз за спиной, слишком много ушей в стенах. И когда они узнают, ты тоже окажешься в прицеле. Это не «если». Это вопрос времени. Поэтому ты переезжаешь ко мне. Без споров. Это не жест доброты и не жест привязанности — это необходимость. Пока ты в моём доме, я хотя бы знаю, что ты не лежишь с простреленной грудью где-то в подворотне. Я видела, как он хотел возразить, я читала это по напряжению его щёк, по нервному движению пальцев. — И не смей говорить, что это «наглость» или «неудобно». — Я сказала это жёстко. — Это не милость. Это защита. Он не проронил ни слова. И я добила: — Ты увольняешься с работы. Ездить каждый день в Батон-Руж — это то же самое, что трясти куском мяса перед мордой льва. И я не собираюсь каждое утро гадать, вернёшься ли ты домой. Ты понял меня? Он кивнул. Молча. Как будто слова застряли в горле. Он был нем, оглушён, переполнен чем-то, что не умел выражать и оттого всё в нём дрожало. Я сделала шаг назад. В сторону. Не от него — от ситуации. Дала пространство. Дала выбор. — Ты либо принимаешь всё это. Со всеми рисками, со всей жёсткостью. Либо уходишь. Живёшь дальше своей жизнью. Без меня. Забудь, что слышал, забудь, что видел. Я тебя не держу. Секунда. Другая. Воздух в комнате стал плотным, как перед штормом. Его руки дрожали. Но эти руки, сильные, тёплые, дрожащие, вдруг обвили меня. Осторожно, крепко, так, как обнимают не любимую, а якорь. Как будто я была последним, за что можно держаться в этом мире. — Я останусь… — прошептал он. И всё. Больше не надо было слов.